Экстра: 10. История детского невроза.

Постоянные мысли о том, что Соня могла оказаться в опасности, где ей некомфортно, действительно меня тяготили. Но, если быть честным, желание вернуть её обратно рядом было далеко не альтруизмом с моей стороны. Скорее, это было о владении и контроле.

А именно — почему её папаша так настойчиво начал присваивать себе права на Соню? Даже с каким-то напором, почти агрессивно. Увезти её из города — по его меркам, это уже почти крайность.

Где же он был раньше? Всё то время, пока Соня кое-как спасалась сама — пока не перестала. В отчаянии? И в тот день, когда за ней на самом деле нужно было следить — где он тогда был? На своём дне рождении, когда мы с ней познакомились, например. Усмотрел бы тогда, а не распивал водку на кухне — может, и не было бы всего этого сейчас.

И исчезновение Сони — сильно меня дискредитировало. Заставило усомниться в собственной предусмотрительности. Ведь я уже видел её отца слишком седым для подобных манёвров. А саму Соню — недостаточно смелой, чтобы поставить его слово выше моего.

Не теперь. Уже — всё.

Несмотря на абсолютную уверенность в том, что Соня не только меня ждёт, но и любит, я всё же задумался — может, просто ради забавы: а как она отреагирует, когда меня увидит? Когда я, совсем скоро, за ней приду.

Сильно не испугается. Не должна. Это же я.

Я — не внезапность и не снег на голову. Для неё, может, я уже должен был казаться даже предсказуемым. Родное лицо. Руки, что никогда не обидят. Мои больше никому недоступные качества — и я бы не отказался отдать их ей одной.

В общем, я был вовсе не против, чтобы она знала меня таким, каким не знал и не должен был знать никто другой. Возможно, даже благодаря Соне я сам лучше узнавал себя — и продолжал узнавать, день за днём.

И вряд ли она сама это понимала, но скольких людей Соня спасла, просто оказавшись на моём пути? Я о том, что я отверг каждого. Никто так и не смог дать мне ничего. Ничего более мне не приглянулось.

Абсолютного счастья для меня не существовало даже в его минимуме, а я был готов на всё — и делал всё — даже ради самой малости, чтобы заполучить его. Но раз за разом отдавать это самое всё ради чего-то ничтожного — в итоге делает и из тебя точно такое же ничтожество. И вот, Соня уберегла и меня тоже, прежде чем я сам стал лишь остатком от самого себя, так ничего и не поняв. О себе.

Всё так же находясь в машине, размышляя, я думал ещё и про то, как сильно мне не хочется расставаться со своим «Мерседесом». Я ведь ожидал, что впереди меня ждёт поездка на поезде — туда, где Соня. Но в итоге выяснились детали, куда более удобные для меня, которые обернулись ещё и удачными обстоятельствами.

Соня и её отец действительно сели в поезд, но уехали недалеко — вышли уже на следующей остановке. То есть, если на машине, дорога займёт часа три, не больше. Оставалось только понять, куда именно ехать. Какой конечный пункт.

Но ждать дальше я всё равно не стал — сразу отправился в нужном направлении, чтобы ускорить процесс. А за время моего пути до Подмосковья юрист как раз выяснил больше: следы отца теряются, а вот Соню... определили в клинику.

Когда мне пришло сообщение от Андрея с этой новостью, я как раз доедал сэндвич, купленный на заправке. Окинув экран телефона лишь мельком — ведь руки мои оставались на руле, а взгляд не отрывался от дороги, — я доедать свой обед не стал.

Мне не было дела до того, куда делся отец Сони — хоть бы в воздухе растворился. А вот что его дочь делала в каком-то захудалом месте, меня уже беспокоило. Тем более что эта клиника, если юрист всё нашёл верно, вроде как специализировалась на неврозах.

И у меня не хватало смекалки — может, от усталости, ведь я не спал уже целые сутки, — чтобы додуматься, как и почему всё это произошло. Так что на дороге я только прибавил скорость. Чтобы причин на недопонимание не стало больше.

***

Может, мне просто повезло, что я никогда не болел — никак, даже кости ни разу себе не ломал. Не знаю и уже никогда не узнаю. Но если бы даже и заболел, у моих родителей нашлись бы деньги, чтобы отправить меня в место явно получше того, где я сейчас оказался.

Оглядывая зелёные стены, на каждом окне которых зачем-то висели решётки, я чувствовал тошноту. Но вовсе не от брезгливости — вернее, не только от неё. Меня мутило от злости. От гнева на отца Сони, которому, скорее всего без долгих раздумий, хватило ума определить её именно сюда.

Снаружи это здание походило на какую-то недошколу — например, радугой у входа, нарисованной прямо на двери. А внутри больше смахивало на диспансер. Пахло лекарствами — горькими, резкими — и свежим хлебом, вроде бы сладким, булочным, с подгоревшим сахаром. В сочетании эти запахи напоминали что-то самое последнее. Может, последний в жизни вздох.

— В какой она палате? Где эта девочка?

Я уже стоял у стойки регистрации, напротив женщины, протягивая ей копию Сониного паспорта. У меня имелся и оригинал — ещё с нашей крайней и единственной поездки за границу, — но я оставил его дома. Просто, как-то не посмел предположить, что он мне когда-нибудь настолько срочно пригодится. Как и ей, кстати. А вот скан, копия, хранились у меня в телефоне.

Досье на Соню было невелико — она ещё мало успела прожить и ничего не имела, — так что держать его под рукой мне не составляло труда.

— У нас здесь нет посещений. Нельзя. Не разрешено. — едва взглянув на меня и тут же опустив глаза обратно к столу, отрезала несговорчивая работница клиники.

Ну а я, быстро поняв, что, как и обычно, решение тут только одно, без стеснений вытащил из кармана куртки кошелёк. А из кошелька — купюры. Положил на стойку.

— А так?

Снова взгляд на меня, снова обратно в бумаги.

— И так. — последовал очередной отказ от женщины в белом халате.

Я не встречал в жизни людей, которым бы деньги оказались не нужны. Даже самые богатые вечно в чём-то нуждаются. Может, они даже хуже всех — им всегда мало. И эта дама на ресепшене меня знатно озадачила. Волосы ведь у неё были почти ржавые — моей «взятки», если это вообще можно было так назвать (я ведь не откупался в отделении для психопатов), ей бы хватило на поход в неплохую парикмахерскую. И не раз. А она отказывалась.

Помимо кошелька, прямо за спиной у меня был и пистолет. Но сбоку, на лавочке, сидел какой-то щекастый ребёнок. То ли девочка, то ли мальчик — непонятно. Просто нечто круглое и сопливое, укутанное в шарф, в шапке и куртке. Он так внимательно на меня пялился, что я не решался устраивать разбой. А мог. Тем более что был не в городе, а за его чертой. К чёрту тогда всё — вокруг ни души, даже камер нет. Я бы получил встречу с Соней немного быстрее. А потом и её саму.

Конечно, я надеялся, что, чтобы забрать Соню, мне не придётся приставлять к её голове дуло. Но пистолет в поездку я всё равно взял. На всякий случай. Просто именно сейчас, в моменте, я внезапно решил, что не стану применять оружие на женщинах и детях. А Соня... что-то среднее. Что-то между. И, может, в таком случае, она вообще ни под одну категорию не попадает. А значит, у неё как раз есть шанс оказаться под пулей. Только... я бы не стал.

Зачем? Она что, не пойдёт со мной?

Пойдёт. Причин на обратное нет.

***

Покидать клинику я не собирался — если только не с Соней. Но пробраться удалось лишь до лестничного пролёта, дальше смысла не было. Я не знал, куда идти, на какой этаж, а их было четыре. По табличке на стене и местному расписанию, которое я успел подглядеть, выяснил только одно — где-то неподалёку находилась столовая, и сейчас там была Соня. Шло время ужина, и он вот-вот заканчивался.

Поэтому я остался ждать. И не прогадал. Выходило, что мой мозг всё ещё работал, хоть мне и казалось, что позвоночник сдаёт позиции. Хотелось лечь. Но без Сони — не уснуть.

Я пробовал. Не вышло.

И на фоне той белой стены, возле которой я её застал, Соня показалась мне белее. Она вздрогнула, когда я позвал её по имени, но назад не попятилась. Не побежала прочь. Просто остановилась и подняла на меня свою голову.

Рядом с ней были ещё двое, но они свернули в другую сторону, будто меня и не заметили. Странно. Я явно выделялся: пропахший сигаретами, в чёрной одежде — совсем не вписывался в то, что здесь разрешалось.

Расспрашивать Соню о том, был ли у неё шанс мне позвонить, мне не хотелось. По крайней мере, не сразу, не здесь, не с этого вопроса. Потом разберёмся. Да и какая разница? Тем более, что дураком я не был — понимал и так: возможность у неё наверняка была, но она ей не воспользовалась.

А почему, как долго она обдумывала, стоит ли со мной связываться, и что в итоге перевесило не в мою пользу — тут уже нужно было разбираться. Разбирать по косточкам в её теле, по нервным клеткам в её голове, которые отвечали за то, как она принимает решения. Особенно безрассудные.

Главную роль, наверняка, сыграло что-то банальное. Может, отец прикрикнул на неё, и она послушалась. А может — но в это мне меньше всего хотелось верить — в тот последний раз Соня всё-таки увидела мои слёзы. Углядела. И решила, что я не стану противиться.

Решила, что со мной поступать можно, как с последней сукой.

— Поехали. — только и сказал я, когда её взгляд задержался на мне.

Я всё также стоял у стены в лестничном пролёте, опираясь на неё спиной. Ждал, пока Соня закончит ужин — долго, минут двадцать. Она ведь вышла последней, наверное, как и всегда, возилась, перебирая картошку в супе. Я был в уличной одежде, и поэтому мой взгляд сразу упал на её ноги — тапочки.

Как она пойдёт по снегу? Придётся её нести.

Но Соня всё молчала. Просто смотрела на меня, не говоря ни слова. Словно не узнала. И я тоже — чем дольше вглядывался в неё, тем меньше узнавал. У неё никогда не бывало пустых эмоций — хоть что-то всегда читалось. А сейчас — ничего. Словно она разучилась чувствовать. Словно даже меня перестала бояться. И только пижама на ней была мне знакома. И то лишь потому, что её для Сони покупал я.

— Куда? — внезапно раздался её голос, когда я уже почти перестал ждать ответа, когда уже отстранился от стены, готовясь что-то предпринять. — Я нездорова. — сказала она. — Ты не видишь, что ли?

Непроизвольно мои брови сдвинулись, и, кажется, я сам немного поехал крышей. Разговаривать о какой-то ерунде, теряя время, я не умел. Да и такой тон — прямой, отрезвляющий — от Сони я давно не слышал. Может, и вовсе никогда.

— Чего? — выдал я, особо не думая. — Чего, блядь?

— Много чего. — Соня не собиралась отступать в своём безумии. — Посттравматическое стрессовое расстройство, психогенная алопеция. И я вообще могу скоро ослепнуть.

— Кажется, это я сейчас стану здесь пациентом. — пробормотал я. — И пока этого не случилось, поехали. Расскажешь мне дома про все свои симптомы, про свои болезни... свою историю детского невроза.

Я не успел договорить — Соня перебила:

— Знаешь, у меня уже волосы выпадают сами по себе, и это только начало. Потом у меня отпадут руки и ноги.

Больше я ждать не мог, а слушать — тем более. Соня явно погибала рассудком. Я оторвался от стены, сделал шаг вперёд, но замедлил движение. Спустился на ступень ниже, осторожно, словно подходил к умалишённой. Руки свои вытянул перед собой, ладонями вверх, показывая: все в безопасности. Пока.

Всё под контролем, если я сам не потеряю терпение на эту дебильную игру. Иронично, конечно, ведь играли мы в неё в больнице для дебилов.

Ни Соне, ни мне здесь не было места. И меня раздражало, как убеждённо она считала иначе.

— Детка, хватит. Прекрати. Ты меня тревожишь. — я сменил тон, заговорил с ней мягче. — Мы поедем в Москву и всё решим там.

Я сделал ещё один шаг.

— Что ты хочешь? Вылечиться? Ладно, я согласен. Как ты считаешь нужным — так и сделаем. Но явно не здесь.

Ещё шаг.

— Оглянись вокруг. Ты меня слушаешь?

Она не слушала. А я, оказавшись рядом, взял её за руку. Осторожно, несмело — словно спрашивал на это разрешения. Словно впервые. Так, как никогда раньше.

Только, кажется, даже это Соню не устроило. Она дёрнулась резко, будто я причинил ей боль одним лишь касанием. Едва прикоснулся — а она уже вырывалась — но я не отпустил. Тогда она дёрнулась снова, уже панически, и...

Позади было проклятое окно. С проклятой решёткой.

И Соня ударилась головой. Зацепилась ухом. Сильно порезалась.

И тогда я её выпустил. Сразу. Застыл на месте. А она громко заплакала. И... закричала.

Впервые — я испугался. Не её вида. Не её стона. А того, что ей больно, а я не в силах помочь. Она сама себя изувечила и я не мог этого остановить.

А обычно — мог. Обычно — я её увечил.

Я окончательно остолбенел. Но не потому, что ждал, когда сбегутся свидетели на её крик и устроенную ею же бойню — мы рядом, а вокруг кровь, ситуация выглядит неоднозначно, дрянно. И не потому, что боялся это объяснять. Просто... Соня была сама не своя. И не моя тоже.

Но как только секундная слабость — моё бездействие — отступила, я тут же Соню взял. Заключил в руку, ухватил всю: плечи, грудь — прижал её к себе, спиной. И другой рукой закрыл ей рот.

Чтобы она больше не орала, если вздумает.

— Ты чего, детка? — прошептал я ей на ухо. Кажется, и сам теперь тоже замазался в её крови — почувствовал что-то липкое на подбородке. — Всё в порядке. Я здесь. Мы сейчас уйдём.

Соня без промедления, тут же, захотела что-то сказать мне в ответ — её дыхание стало горячее. И я, может, на миг ослабел умом, чтобы лучше её понять, потому что отвёл ладонь, предоставил ей шанс высказаться. А уже в следующий миг она выскользнула — стала обратно неконтролируемой.

И её пальцы метнулись к уху, забегали по нему дрожа, снова и снова — проверяя, как на них остается кровь. Она то подносила пальцы к уху, то к глазам, повторяя всё заново, снова и снова — словно не могла поверить.

— Это ты! Это всё ты! — закричала она. — Теперь я и оглохну тоже. Из-за тебя!

И сразу после, не давая мне шанса что-то изменить, Соня разрыдалась — совсем крокодильими слезами. А я, не ожидая подобной сцены, что больше походила на кошмарный сон — мой собственный, которого я не думал, что стану бояться, — больше не знал, что делать.

На лестнице появилась женщина. Та самая, рыжая, с регистратуры. И мужчина — по виду врач.

— Вы что здесь делаете? Сказано же было, что нельзя! — она развернулась к мужчине в белом халате. — Это он! Он не сдал в гардероб куртку и хотел мне дать деньги ненастоящие. Там была купюра в сто евро — их же нет в банкомате, который за углом. Где бы он взял? Явно контрабандист.

Соня развернулась к работникам больницы. От меня лицо отвернула. А лучше бы не делала этого. По крайней мере, пока я не сказал хоть что-то за неё. И лучше бы ещё она не дёргалась и не кричала до этого. Потому что теперь не только лицо, но и пижаму себе она замазала кровью. И выглядело это всё намного хуже, чем было на самом деле. Выглядело — как обман. Как что-то, что вряд ли сыграет мне на руку. Если, конечно, меня вообще это волновало.

Готов ли я был на арест за чьи-то предрассудки и оговор? Вполне. Я был даже готов сесть в тюрьму, если бы это было оправданно. Если бы Соня и я могли покинуть стены этого места вместе. Хоть на день ещё. Чтобы.

— Куртка? Так я сейчас её сниму и всё объясню. Нет проблем. И евро настоящие. Они не из банкомата, а из моего кошелька. Если не подходит, то есть доллары. Актуальны, может, рубли?

Я улыбался теперь во всю, как только мог, и сделал шаг навстречу врачам, но меня неулыбчиво прервали.

— Выйдете отсюда. — сказал врач. — Немедленно.

Соня сама ушла, а потом её увели, и она даже не обернулась. Она сказала другим, чужим людям, тем, что в белых халатах, что это я её ударил, чтобы она оглохла. Так и сказала — я расслышал. В отличие от неё, у меня было два уха — и оба целые.

А я вышел из больницы, сел в машину. Оставил авто там, где, как мне казалось, должна была быть палата Сони. Я точно не знал, где её окно, где сама Соня — просто подумал, что когда совсем стемнеет, она промелькнёт в одном из них, и тогда я пойму.

Я надеялся ещё, что уже завтра она так думать не станет. Что я забрал у неё слух и зрение. Что я её ударил, не станет выдумывать. Вспоминать и, что я и правда ударил, когда-то. И виноват. Но это было не сегодня. Это было даже не вчера. Это было тогда, и больше ничего не значит.

Разве я мог ударить давно — настолько сильно — что последствия оглушили её только сегодня?

И я сделал это не раз. А сколько — уже не помнил. Я просто не считал каждый из них — а с каждым во мне садизма убавлялось, чтобы вообще такой подсчет вести. И потому я не знал, сколько их было. И какой именно оказался значащим.

***

🎈🧸Мой тг: сильверстар