Глава 7

Такого спокойного времяпровождения с Царем у нас пока не случалось. Обычно мы шипели и фыркали друг на друга, стараясь реже пересекаться и встречаться по насущной необходимости, а по возвращении Сашки наперегонки бежали его встречать. Сашка потом хохотал и признавался, что по нашим мордолицам трудно угадать, кто ждал его возвращения сильнее, и честно старался найти девушку, которой в следующий раз можно будет оставить кота.

Выходные прошли на удивление легко: Кошка взяла на себя всю заботу о Царе (чему тот был несказанно рад), а я – о завтраках, обедах и ужинах.

В воскресенье вечером я вручил Кошке ключи от квартиры, она их молча приняла, прижимая к груди Царя. У меня начали появляться сомнения в том, что этот негодник захочет вернуться к Сашке: кажется, девичья грудь и ласка его заворожили. Но представлять рыдающего Сашку, на коленях умоляющего Царя вернуться обратно, все равно было приятно.

Дни, сменяя друг друга, перелистывали календарь. Погода отличалась унынием и однообразием. Серое небо, серые дома, серые дороги, серые люди. Грязь, дождь и лужи. Если бы можно было ненавидеть ноябрь еще сильнее, то я бы в этом поставил новый мировой рекорд.

Сашка звонил каждый день. Конечно же, пользуясь видеозвонком. Царь милостиво разрешал наводить на себя камеру, Кошка смущалась и отворачивалась. Молодой писатель что-то энергично вещал из Амстердама и даже пытался устроить экскурсию, но быстро умолкал, понимая, что мне не слушаем. Видимо, с девушками у него в этот раз не клеилось. Или он чувствовал, что Царю нельзя забывать о хозяине. Кто его знает? Писатели – народ ветреный. Никогда не догадаешься, что у них на уме.

Однажды вечером Кошка снова заглянула в мою комнату. С Царем, как же без него. Я исподлобья посмотрела на этого гаденыша. Зная, как он любит устраивать «сюрпризы» на тех вещах, которые человеку дороже всего, я старался не подпускать его к книжным стеллажам. А по морде никогда не догадаешься: задумал Царь что-то или нет. Впрочем, у него это наследственное, от Сашки.

- Я хотела спросить... можно мне взять что-нибудь почитать из Ваших книг?

Кивнув, я спрыгнул с кровати и задумчиво встал перед стеллажом, как добрый молодец на распутье: налево пойдешь – фантастику найдешь, направо – увидишь классику русской литературы, а прямо пойдешь – уткнешься взглядом в книги Макса Фрая. Почесывая бровь, я дотошно изучал корешки книг и, наконец, решился – вытянул с полки «Чужака» и отдал Кошке.

- Спасибо. Это Ваша любимая?

- Да. Так что постарайся не отдать её Царю на растерзание.

- Он хороший. Ничего плохого с ней не сделает.

«Ага, знаю я этого хорошего. Толку, что белоснежный. Вредный, как черт».

Пожав плечами, я снова лег и взялся за книгу.

- У Вас красивые картины. Вы сами... рисовали? – Кошка запнулась и отвела секунду назад устремленный на меня взгляд.

Я поднял голову и посмотрел на триптих, который висел над кроватью. Он столько лет занимал это место, что я и подзабыл, как он выглядит.

- Нет. Это моя девушка рисовала. Бывшая. Сама первая. В общем, не важно.

- Не думала, что девушкам нравится рисовать других девушек. Обнаженных.

- Ну... - честно говоря, мне нечего было не это ответить. Кошка это поняла.

- Она художница?

Я отложил книгу.

- Насколько я знаю, она сейчас работает семейным психотерапевтом.

Кошкины глаза и без того круглые, округлились еще больше.

- Саша рассказывал, что Вы со своей первой девушкой вместе учились. Так Вы... тоже? Психотерапевт, - последнее слово она произнесла несколько придушенно.

«Когда он успел ей это разболтать?»

- Нет. Я бросил университет. Не доучился.

Девочка-плюс-два-года-к-восемнадцати облегченно выдохнула. Я усмехнулся и вернулся к чтению. Кошка с Царем бесшумно исчезли.

Умеют же люди напоминать о том, что отчаянно стараешься забыть. Неужели им это приносит удовлетворение?

***

С Сонькой мы познакомились в августе перед поступлением на первый курс университета. Серо-зеленые глаза, коротко остриженные светлые пушистые волосы, ладненькая фигура в ярко-зеленом летнем сарафане. Её голос, звонкий и чистый, солнечным мячиком отскакивал от оконных стекол и серых стен, неизменно оглушая собеседника. И томно разносился по комнате, проникал под кожу, в вены – до самого сердца, когда она страстно стонала, охваченная желанием. Но об этом я узнал позже. А пока – в первый, тяжелый университетский семестр – мы с Сонькой нещадно конкурировали за лучшие оценки, внимание преподавателей и стипендию.

Мы и сами не поняли, как так получилось: вот только что с пеной у рта спорили из-за конспекта, а через несколько секунд – целовались, полностью поглощенные друг другом. Исписанные страницы были смяты, короткое зимнее платье задрано, а губы искусаны в кровь. Серо-зеленые глаза – трава, укутанная туманом - стали моим наваждением, а небольшой шрам в уголке губ, который остался после перенесенной в детстве «ветрянки», превратился в мою сладкую слабость.

Второй семестр пролетел в безумном калейдоскопе настойчивых губ, секса на закрытой лестничной площадке, ключ от которой Сонька хитростью выманила у дежурного по этажу, и в плену колдовских женских глаз. Мы даже экзамены сдавали, держась за руки и глупо хихикая, но невообразимым образом дополняя предложения друг друга и действуя как единый мозг. Преподаватели усмехались, посмеивались и каллиграфически выводили нам пятерки в зачетках, а мы, влюбленные и счастливые, беспечно плыли по течению.

На втором году обучения Сонька переехала ко мне. Её запах – звездной летней ночи, когда ты упоительно вдыхаешь свободу и саму жизнь – вмиг заполонил всю квартиру, проникая в самые темные уголки. Мы занимались любовью как сумасшедшие, хохотали, хватая ртом щедро рассыпанное вокруг счастье, и в постели, тесно обнявшись, изучали то, что позже привело нас к разрыву. Мы несомненно были больны друг другом, но так же сильно и неотвратимо мы болели психологией. И Сонька, и я с маниакальным рвением читали все, что находили, иногда уткнувшись носом в одну книгу, и наперегонки стремились к концу страницы, а порой читали разные книги, но неизменно пересказывали прочитанное. Мы проводили многочисленные методики, решали тесты и с помощью бесед и предлагаемых в книгах вопросов выуживали на свет старые страхи, шрамы, оставленные детством, и воспоминания, что хранились в закрытых сундуках памяти. Как ранее мы познавали тела друг друга, так сейчас, конспектируя каждый свой шаг, мы раскрывали души и препарировали их с чисто научным интересом. Мы не останавливались, если кому-то из нас было больно, неуютно или страшно. Ведь это все ради изучения психологии, ради проникновения вглубь и открытия для себя тайн, что помогут в будущем. Ни я, ни милая, нежная Сонька не понимали, что совместными усилиями роем могилу для наших отношений...

В тот день, который я позже определил как самый черный в своей жизни, я проснулся рано от давившего чувства беспокойства. Сонька сидела на краю кровати и изучала меня серо-зелеными колдовскими глазами. Наверное, не надо было тогда заглядывать в них с привычной открытостью и доверием, нужно было зацеловать, залюбить её до смерти, чтобы стоны любимой женщины проникали в кровь, как самый проклятый и упомрачительный яд. Но я посмотрел. И понял, что отныне мы чужие люди. Раскрывая друг другу самые потаенные мысли, знакомя с желаниями и страхами, выворачивая себя наизнанку, мы стали настолько ближе и роднее, что превратились в чужаков. Хоть и слишком поздно, но мы осознали: для долгой и счастливой жизни вместе нельзя стучаться в наглухо закрытые двери в памяти другого. Останки некоторых воспоминаний должны гнить в темноте и одиночестве.