Глава 3

В нашем городе был один-единственный супермаркет «как в столице», и местные жители посещали его не столько для удовлетворения бытовых потребностей, сколько для проведения экскурсий. Молодежь, конечно, быстро смекнула что к чему и влилась в «столичный» ритм жизни, но все остальное представители нашего городка все же предпочитали множество маленьких удобных магазинчиков, в которых скупались на протяжении долгих лет.

В шагах десяти от вышеуказанного сооружения, гордо именовавшегося «Яблочко», я понял, что Кошка явно недолюбливает либо данный конкретный супермаркет, либо все подобные магазины в целом. Её пальцы так сильно сжали мое запястье, что, готов поспорить, оставили на теле синяки, не смотря на кожанку и рукав водолазки.

- А в другой магазин... нельзя? – обреченность во взгляде измерить не представлялось возможным. Она зашкаливала.

Я струхнул, искренне не понимая, что делать. И Кошкину ладонь схватил инстинктивно, а не осознанно. Мурашки пробежали вверх по позвоночнику и затаились в волосах, готовые в любой момент ринуться обратно. Холодная ладонь девочки небольшой лодчонкой юркнула в тихую заводь, которой оказалась моя рука. Сглотнув, я молча потащил Кошку за собой. Она не упиралась, но ощущения были такие, будто я веду призрака к месту его гибели.

Мы в рекордно короткие сроки наполнили тележку продуктами, выстояли очередь у кассы («Откуда в нашем городе столько молодых людей?») и чуть ли не бегом устремились к выходу. Последние минут 15 у кассы я едва сам не свихнулся, физически ощущая подавленность Кошки как свою. Все, что я мог сейчас делать – это корить себя за то, что нежелание встретиться с собственными воспоминаниями оказалось сильнее Кошкиных фобий.

Дождь, который все-таки облагодетельствовал город своим присутствием, уныло стучал по козырьку магазина. Кошка молчала.

- Прости.

- Я уже привыкла.

Черт! Черт! Черт!

- А если не привыкать, а давать отпор тому, кто тебя заставляет что-либо делать?

Девочка-плюс-два-к-восемнадцати не проронила ни слова. Но её молчание было столь красноречивым, что я смешался и заткнулся. Выместить на кого-то раздражение и злость за то, в чем сам виноват – это сродни забавы для человека. Победит эгоизм и в этот раз или его щелкнут по носу? Но, к сожалению, эгоизм проигрывает редко. Мой эгоизм не стал исключением.

***

Хотелось есть. Потому, по возвращении, мы с Кошкой не сговариваясь оказались на кухне. Скованность проглотил зверский аппетит. Мы готовили как единый слаженным механизм, а затем так же обедали, хотя я то и дело ожидал, что Кошка начнет себя унижать за плохо приготовленный обед. Но, к моему облегчению, мы спокойно поели, вдвоем перемыли посуду (я мыл, а Кошка вытирала её полотенцем), и, потерянно посмотрев друга на друга, решили выпить чаю. Тут-то и выяснилось, что моя гостья пьет исключительно заварной зеленый чай, а я – черный в пакетиках. Пришлось отыскивать мамин пузатый заварочный чайник, который я искренне не помнил, где в последний раз видел. Мои бестолковые перебежки от одного шкафчика к другому вызвали недоумение у Кошки. Понаблюдав за мной минуты три, она прошла мимо меня и открыла именно ту дверцу, за которой и притаился необходимый нам элемент кухонной утвари. На миг мне показалось, что я пришел в гости и рыщу в чужих шкафах на правах хозяина. Но я постарался как можно быстрее отделаться от этого чувства и вытянул из чайного бара необходимые упаковки. Уж чай-то я мог найти и с закрытыми глазами! Недаром Сашка в шутку прозвал меня «Маньяк Эрл Грей», а на 25-тилетие подарил чайный бар. Он, т.е. бар, был самым обыкновенным: деревянный, трехъярусный, со множеством выдвижных ящичков и специальными местами для хранения как рассыпчатого чай, так и чая в пакетиках. Сашка тогда наполнил этот бар доверху всевозможными видами моего любимого напитка, даже экзотическими сортами. На данный момент, конечно, той роскоши не осталось.

Кошка не без интересна заглянула мне за плечо, когда я выбирал чай, но никак не прокомментировала мой тайник. Мне жутко хотелось на это обидеться: здравый смысл пересилил. Да и тех, кто восхищался баром, было не так уж мало. Свою порцию «охов» и «ахов» мы получили достаточно.

Вот чего в моей жизни действительно ни разу не случалось, так это спокойного молчания на кухне в ожидании чаепития. Мы с Кошкой сидели друг напротив друга и наблюдали за тем, как в прозрачном пузатом мячике заваривается чай. Изредка наши взгляды нет-нет да и скрещивались, и в мои мысли проникал Кошкин голос:

«Видишь? Вода уже не такая, как раньше. Еще чуть-чуть - и можно будет пить чай».

«Вижу, - отвечаю ей я, - мы будем пить чай и позабудем о неловкости».

«Да, позабудем», - вторит мне она.

«А после, когда последняя капля коснется твоих губ, мы снова окажемся далеко друг от друга».

«Да, так и будет», - соглашается с сожалением Кошка и отводит взгляд, чтоб через несколько минут вновь заглянуть в мои глаза и продолжить беззвучный диалог.

Я улыбаюсь. Время нанизывает на тонкую нить секунды и минуты, и осторожно скрепляет бусины воспоминаниями. Хочу подарить тебе это ожерелье и прошептать: «Останься». Но не хочу услышать отказ. Молчу.

***

Это только в женских романах, которые когда-то зачитывала мне вслух мама, после пронзительных романтических сцен герои понимали, что не могут жить друг без друга и ни на минуту не могут расстаться. В жизни же романтический флёр рассеивается под пыльным налётом неловкости.

Кошка сбежала в свою комнату раньше, чем её губ коснулись последние капли чая. Чашка, такая же миниатюрная и хрупкая, как гостья, осталась сконфуженно и стыдливо стоять на столе. Я провел подушечками пальцев по её ободку, собирая девичье дыхание и легкие прикосновения губ в ладонь. Для кого-то драгоценности – это золото и бриллианты, для меня – это то, что можно надежно укрыть от посторонних глаз в сердце. Согласитесь: кольца и серьги там не спрячешь.

Решительно встав из-за стола я... в нерешительности замер. Две чашки, забытые и ненужные, приютились под боком у заварочного чайника. Я должен был помыть и убрать их с глаз сейчас, пока больно, но терпимо, чем потом, когда при взгляде на них в душе все всколыхнется. Но я не мог.

Книжный стеллаж встретил меня угрюмым молчанием.

«Сам дурак», - буркнул я и завалился спать.

Проснулся я от чувства беспокойства. Оно металось в груди, перепрыгивало в голову и возвращалось обратно, наматывая круги вокруг сердца. От желания соскочить с кровати и бежать куда-то, лишь бы от себя, меня сдержало присутствие в комнате Кошки. Она сделала всего один шажочек от двери и замерла возле книжной «стенки». Осеннее солнце, которое на миг вырвалось из заслона туч на свободу, окутало светом лицо гостьи. Я замер.

Так верующие смотрят на иконы, читая молитвы.Так младенцы жадно ловят каждое движение матери.Так нищие засматриваются на ломоть свежеиспеченного хлеба. А Кошка, эта странная девочка, так разглядывала корешки книг.

Книги, переполненные гордостью и ликованием, сияли особенным блеском нужных книг и грозились выброситься из шкафов под ноги новому читателю. Восхищение и любовь Кошки не умещались в её глазах. Я как загипнотизированный следил за живым, «говорящим» Кошкиным лицом, ощущая себя предметом окружающей обстановки и... был поистине счастлив. Никто из моих знакомых и близких никогда не любил книги так, как я. Даже Сашка, являясь модным и известным писателем, относился к ним с долей пренебрежения. А Кошка...она их не просто любила. Судя по её взгляду, Кошка ими жила.

- Книги, - чуть слышно прошептала девочка-плюс-два-к-восемнадцати. В тишине, в безвременьи, опутавшем комнату, шепот, подобно взрыву, пронесся по комнате. Отчаянье и невозможная, граничащая с безумием любовь, прозвучали в одном слове так, что у меня перехватило дыхание. – Книги – это прекрасно, - произнесла Кошка и кивнула в подтверждение своих же слов. И убежала.

В её огромных печальных глазах стояли слёзы.