9

Возьми своим девизом выражение «Честность — лучшая политика» и следуй ему в делах, словах и мыслях.

Луиза Мэй Олкотт «Маленькие мужчины»

– Можно нам два хот-дога, то есть, лучше три, картошку фри, два соуса, крылышки... – заказ Охотника кажется мне бесконечным, пока я стараюсь превратиться в невидимку.

Он не разговаривал со мной по пути сюда, вместо этого я слушала зарождающиеся в его голове мысли, изредка разгадывая их тон по его лицу.

Ни одно слово не могло появиться на моем языке уже второй час. Оглядываюсь, проверяя, не глядит ли кто на меня. Не набирает ли кто номер полиции, перешептываясь со своим соседом. Но здесь никому нет дела до меня. По крайней мере так я убеждаю саму себя.

Охотник отходит от кассы с огромным подносом в руках, и увлекает меня за собой. Мы пристраиваемся в самом уединенном уголке помещения, и усаживаемся друг напротив друга.

– Ешь! – командует он, пододвигая ко мне поднос. –И слушай. – На последних словах его правая рука скрывается под столом, а затем он достает из кармана маленький, помятый том рассказов Стивена Кинга, и прячется за страницами, вслух зачитывая название первого рассказа.

Я долго смотрю на поднос, бросая осторожные взгляды на лицо серьезного и о чем-то думающего охотника, который сам, как и я, не вникает в смысл рассказа.

Когда я все-таки решаюсь заговорить, он повышает голос на полтона, и я принимаю его игру.

Еда, такая красивая и манящая лежит передо мной, как тела белок, которые мне приносит она. Я совсем не чувствую голода, когда вспоминаю, где его оставила. Однако слушаясь охотника, принимаюсь за трапезу.

Пока я ем, и возвращаю свои шансы на выживание по крупицам обратно в организм, Охотник читает беспрерывно.

Трудно поверить, сколько всего может поместиться в желудок девушки, который уже пять месяцев не заполнялся даже до половины своего естества. Я съедаю абсолютно все, что было мне предложено, чувствуя себя безграмотной в приеме пищи по человеческим меркам.

Охотник, делающий вид ,что не видит ,как я уплетаю фаст-фуд, откладывает книгу, когда на нашем столе не остается ничего кроме крошек моей сытости и кучи вопросов, которые скопились у его губ.

– Ничего не понял из того, что прочитал! –говорит он, как будто сам себе, и смеется.

Я не заражаюсь на этот раз его смехом, чувствуя, как тяжелеет мое сердце, осознающее, что ему придется раскрыться.

– Ты ничего не хочешь мне о себе рассказать?

– То, что я воровка ты уже знаешь.

– Будем считать, что ты брала взаймы.

Внутри все предательски сжимается от неловкости.

– Ты не прав. Я и вправду воровка. Я ворую еду. Одежду. Я вламываюсь в дома и обчищаю холодильники, купаюсь в ванной хозяев, пока тех нет. Я отвратительный человек.

– Кто тебе такое сказал?

– Сложившая ситуация хотя бы.

– Ситуации не могут разговаривать,  –успокаивающе говорит Охотник. –А вот ты –можешь. И я прошу тебя рассказать мне все, что до этого не рассказывала.

Мне становится стыдно за его мудрость, которая мне, по всей видимости, не присуща.

– А ты никогда не слышал обо мне? –спрашиваю я, надеясь избежать исповеди.

– О тебе ходит много слухов, но я не пустил их к себе на порог.

– Кого?

– Слухов. Как бы они не стучались в мою дверь, не впустил,  – он старается улыбнуться, думая, что это разрядит обстановку.

– Я сбежала из дома...опять...  –медленно начинаю я, отворачиваясь к окну, сооружая картину прошлого перед своим взором, не замечая, как сильно это делает мне больно – Почти пять месяцев назад. Я называла его отцом  Гнева. Так как своим отцом я его назвать не могла. Он не просто любил порядок, он его создавал моими руками. Пока я наводила порядок везде, где было велено, он устраивал хаос внутри меня. Я жила сроками и страхами, наказаниями и последствиями этих наказаний. У него была жена, которая меня родила, и которая позволила ему издеваться над нами обеими. Я называла ее матерью ненужных вещей, так как я сама была ненужной вещью. Еще была Зима, холодная, сильная и безжалостная, в чьих сугробах я едва не похоронила свою надежду на спасение, и отец Гнева называл ее мамой.

Я еще долго рассказывала охотнику всю правду, которую он заслужил, временами вспоминая, что он еще ребенок, а временами убеждая себя, что взрослее нас двоих в этом помещении никого нет. Мы оба верили в мою сказку по взрослому. И это было очень важно для меня.

Я разрывала свое сердце, обрушивая течения боли прямо за наш общий стол, погружая в воды страданий моего первого в жизни слушателя. Я пыталась остановить кровоточащую словами душу, но было слишком поздно. Пена чистых воспоминаний кружила у берегов возникающего понимания. Неожиданное облегчение теплым и успокаивающим пледом накрыло мои плечи, и я мысленно взяла Охотника за руку и повела вглубь леса своей истории.

Я боялась, что он утонет. Утонет в правде, которую я раскрыла ему, но надеялась, что он не будет сопротивляться, и возникающее ко мне море доверия приведет его к горизонту, где солнце ставит точку на рассказанных историях.

– Спасибо, что поделилась со мной! –шепчет охотник, когда я перестаю говорить, и пар от мною сказанных слов ложится на здешние стены, подслушивая реакцию слушателя на них.

Я не отвечаю, одновременно чувствуя себя опустошенной и как никогда наполненной честностью.

– Я никогда не была так честна с кем-то,  –делюсь я.

– Никто и никогда не был так честен со мной.