17

Я люблю сильные выражения. Они, по крайней мере, хоть что-то значат.

                                                                                                                    Луиза Мэй Олкотт "Маленькие женщины"

  Я разочаровала Богиню побегов. Я разочаровала саму себя. Это единственное о чем я думаю, отбывая свое наказание в новом сарае.

  Я вру.

  Есть еще кое-что.

  Я думаю о шкуре лисы на теле Зимы, которую она заставила меня расчесывать для нее. Ее новое приобретение, которое было сделано после моей неудавшейся попытки сбежать.

  Они стояли  там, словно изголодавшие волки, скованные невозможностью отмщения. Его жена незаметно исчезла, как она всегда делала, оставив меня одну с этим монстром. Пока он и его Зима издевались надо мной, она рассматривала вещи, которые не нуждались в ее защите. Вот чьей матерью она была – матерью ненужных никому вещей.  И я тоже была ненужной вещью.

  Его Зима укуталась в рыжий шарф человеческого бессердечия, вдыхая запах смерти и бездушия. Она так радовалась новой покупке.

– Мне ведь идет лиса? – спрашивала она у всех в тот вечер.

Я закрыла глаза, в очередной раз пытаясь уничтожить эти воспоминания. Мне хватает того, что ее обновка висит в прихожей, каждый раз напоминая мне о том, что меня ждет, если я еще раз попробую убежать.

  Возможно, я утрирую. Возможно, наоборот. Но в данный момент я заперта в сарае, в качестве наказания. Я должна переложить все недавно сложенные дрова к другой стене.

И да, зима сегодня особенно ощущается: руки покраснели,и кожа начала трескаться. Занозы одна за одной поселяются в моей руке, напоминая о моем поступке. Так мне и надо.

  Он сказал постучать несколько раз, когда я все сделаю. Я даже была рада оказаться здесь, на этом кладбище деревьев, где кроме нас никого не было. Но зима забирала всю мою решимость на протест.

  Я постучала три раза. Потом еще три раза. Никто меня не слышал, кроме Голда, который скулил около дверей. Решив мне помочь, пес начал лаять. Я была очень благодарна ему за это.

  Однако Зима не слышала меня, либо не хотела слышать. Она наслаждалась каждой минутой моего ожидания, каждым сантиметром моей замершей кожи. Она пила свой теплый и чай, и вместо конфет внимала мои глухие просьбы. Его жена наверняка зарылась в какое-нибудь очередное бесполезное занятие, полностью увлеченная своей трусостью.

  Я просидела в сарае четыре часа. Слезы замерзали на моих щеках вместе с моими надеждами на тепло.

   Милый Голд лег по ту сторону двери, рассчитывая меня согреть. И он согревал. Одним своим присутствием он создавал иллюзию спешащей на помощь весны.

  Приехал отец Гнева.

  Я поднялась с пален, из которых соорудила себе табуретку, и выглянула в окошко. Он не стал загонять машину, видимо, в планах был еще какой-то маршрут.

  Мне стало страшно, что он меня не заметит, либо сделает вид, что не заметил, как делал раньше.

В этот момент я начала корить себя: ведь он думал, что я изменилась, а я все испортила, его жена просила меня ничего не портить, а я все сделала с точностью да наоборот.

  От мыслей, что во всем виновата я, меня, наконец, бросает в жар, но он отнюдь не согревает.

  Голд в очередной раз пытается меня выручить, и, увидев хозяина, начинает лаять, но не  покидает своего места.

  Отец Гнева видит мое прилипшее к решетке лицо, и, выругавшись, плетется к сараю.

– Какого черта?! –возмущается он. – Ты давно закончила? – спрашивает он.

  Я пытаюсь кивнуть, но тело совсем не слушается.

  Он выпускает меня, и я едва ли на падаю ему на руки.

  Он кладет свою руку на мою спину, парадируя заботу или чувство вины, но скорее всего опасаясь, что я опять постараюсь сбежать.

  Мы заходим в дом, и я падаю на пол в попытке развязать шнурки замерзшими руками.

  Отец Гнева опускается рядом со мной и помогает мне. На секунду наши руки соприкасаются. Оба пораженные существующим холодом мы отстраняемся. Он испуганно смотрит на меня и возвращает свои руки. Он прячет мои ладони в своих, и принимается растирать их, чтобы согреть. Мне же кажется, что с каждым его прикосновением мои руки становятся все меньше, и вскоре я перестаю их чувствовать вовсе.

  Ладно. Этого не было. Он просто помог мне развязать шнурки. А я расплакалась. Впервые за столько лет я показала свои слезы, и чувствовала себя так при этом, словно на мне не было ни пуховика, ни примерзших к телу свитеров.

  Испугавшись, отец Гнева скрылся в своей комнате, ругая свою Зиму за жестокость. Отчитывая ее как вредную дочь, ставя на место, как задиристую сестру.

  Ладно. Этого не было.  Он просто о чем-то разговаривал с остальными жителями этого дома.

  Я приползла к себе в комнату, чувствуя ожоги плюсовой температуры, ощущая совсем незнакомую радость оказаться в своей клетке.

  Как хорошо тут было!

  Я закрыла дверь, и устроилась прямо на пороге. Я свернулась в лисью баранку, и тихо, и жадно зарыдала.

  Была ли я сильной женщиной в этот момент? Была ли я женщиной в этот момент? Была ли я в этот момент?

   На завтра все изменилось. Мы завтракали, делая вид, что ничего плохого не произошло. Кажется, что всем было неловко за случившееся. Даже Зима не была такой холодной по отношению ко мне. Его жена положила мне двойную порцию блинчиков.

  Ладно. Этого не было.

  Я ела в одиночестве.

  Меня никто не стал будить, и отец Гнева даже не оставил список дел. Я потратила десять минут на его поиски, едва ли не переставив холодильник в другой конец кухни. Но его нигде не было.

  Хотелось бы мне сказать тебе, читатель, что дальше все стало по другому. Что мой побега научил меня, и изменил что-то для других. Что мы все поняли, насколько неправильно жили. Но это было не так. Отец Гнева  целыми днями пропадал на работе, а я превратилась в рабыню Зимы. Каждый день я выполняла ее приказы, и каждую неделю отправлялась в сарай, чтобы сложить дрова правильно, а не так небрежно, как я это делала обычно. И каждый раз я все делала по ее словам хуже, чем в предыдущий.

  Её сын не знал, что Зима делала со мной. Снежная королева пользовалась моим молчанием, и молчанием его жены, получая удовольствие от своего пребывания в этом доме, превращая эту зиму в ад.

  Московская журналистка уехала, так и не дождавшись моего выздоровления, ошеломив тем самых всех нас. Она сказала, что у нее появились очень важные дела, но она вернется весной для интервью.

  Вот так она появилась как ураган, и, сломав и без того шаткие мосты на землях наших непростых отношений,  исчезла в небытие, не подозревая, какой хаос ее присутствие оставило нам.

   Ты должен знать кое-что о весне, читающий. Она очень хитрая. Зная преимущество царствующего соперника она приходит незаметно. Пробегаясь по своим будущим владениям, хвостом она оставляет семена своим детям, оповещая их о скором спасении.

Я лежала в своей комнате и смотрела в потолок, в  который упиралось все мое бытие. И вдруг я услышала звук с той стороны жизни. Подскочив, я кончиками пальцев прикоснулась к  грани борющихся миров, не веря своим ощущениям. Словно мать и дитя мы нащупали образовавшуюся пуповину решимости, дарящую новую жизнь нам: всем детям весны.

В утробе этого дома я чувствовала свою мать снаружи него. Она пришла. Моя Рыжая сказка. Она пришла, чтобы меня спасти. Она пришла для моего нового рождения.

  Я открываю шкаф, хватаю рюкзак, и складываю туда все самые необходимые вещи. Мои страхи и предрассудки растаивают, образуя грязь прошлого  под моими окрепшими ногами.

  Моя заколка проникает в замочную скважину двери, и через несколько секунд дверь отворяется.

  Дом спит: спит Отец гнева, спит его Зима, не подозревая, что я время ее правления закончилось, и только его жена не спит, материнским инстинктом ощущая потерю дочери.  

Я захожу в их спальню, полная решимости сразиться за ключ от моего будущего с кем угодно.

  Она сидит в комнате, поглощенная чудовищами, забравшими ее и мою жизнь. Окруженная невысказанными извинениями, она держит в руках золотой билет в мою весну. Она хочет спросить, уверена ли я, но не уверенная в желании слышать ответ сохраняет молчание.

Она встает, каждому своему шагу даря непонятную даже для самой себя значимость.

Она проходит мимо меня, и, вставляя в замочную скважину ключ, открывает для меня дверь в Лучшее. Как и должны делать матери. В этот момент просыпается Зима и ее сын, ощущая слабость влияния своего холода на окружающих.

– Беги! – шепчет она, зная, что мы прощаемся навсегда, даже если меня вновь поймают.

– Спасибо! –говорю я, обретая первый дар весны.

Я убегаю.

Ладно. Этого не было.