16

И вот, посмотрев на свою жизнь несколько по-иному, девочки начали больше думать не о том, как приобрести, а о том, как не потерять.

                                                                               Луиза Мэй Олкотт «Маленькие женщины»

  Как мне нравились книги, которые я получила в подарок. Их запах заставлял меня возвращаться в самые лучшие моменты моей жизни, маршрут к которым я давно потеряла.

Я тоже была маленькой женщиной. Маленькой сильной женщиной. Теперь я знала, что я сильна тишиной, которую храню. Мое рыжее сердце тому доказательство. Я часами читала подаренные книги, а затем ни одну ночь провела за написанием рецензий. Мое мнение медленно перерастало в продолжение историй, которые мне были рассказаны буквами. Я писала продолжение к тому, что только что прочитала. Я меняла имена героев, представляя, что это я настолько значима, что обо мне написали книгу. Я выбрала свою любимую героиню! Это Джо! Определенно это она. Как мы с ней похожи! Иногда  я подставляла свое имя вместо ее, и вспоминала слова Ирины Александровны о мирах: «Если ты не можешь найти свой мир, ты можешь и должен его создать».

  Именно так я и поступила. Я начала создавать миры в своей голове, миры, где Новый год праздник, где мама и папа это не отец Гнева и его жена, а люди, которые достойны называться мамой и папой. Я создавала миры, где дом был всем, что я любила, где те, что были беззащитны, становились неприкосновенны, те, кто обижал, получал самое жестокое наказание.

  Однажды ночью, когда мои ноги и руки в очередной раз гудели от усталости, ибо список дел при приезде Зимы увеличился почти вдвое, я осознала, что я нашла свой мир, я создала его. И он в моей голове. Это самый короткий путь, но на осознание этого  мне понадобилось четырнадцать лет.

  Весь день я прозанималась тем, что возилась с дровами, которые сын Зимы купил для печи.

  До этого дня мне удавалось избегать встречи с заменой моей старой знакомой, но сегодня мне предстояло познакомиться с новым сараем.

  После уборки в доме я должна была пойти на улицу, где меня ожидала работа. И я с одной стороны была этому рада, так как это был единственный шанс улизнуть от взора Зимы, которая ни на минуту не спускала с меня глаз.

  Но я была слишком наивна, полагая,  что эта женщина не нацепит на себя дубленку недоверия, и не последует за мной на улицу.

  Воистину Зиме была не страшна зима.

  Она села на крыльцо, попивая горячий чай собственных подозрений, согревающий ее манию величия.

  Голд. Милый Голд. Как же я люблю его за его короткую память. Он так быстро забывает, что он кому-то не нравится, что каждый раз знакомится с Вами как в первый. Выскочив из будки, он мчится на крыльцо к снежной королеве, и та проливает с испугу на себя чай.

   Внутри я ликую. И когда та исчезает в доме полностью разозленная на жизнь, я начинаю смеяться. Так громко, как уже давно себе не позволяла.

  Голд. Милый Голд. Как я обожаю собачью месть. Он очень умный пес, поспешу его оправдать за дальнейшие действия, он сделал глупость, пометив трон снежной королевы. И когда та вернулась на крыльцо и села на свой трон, я спряталась за кучей дров и смеялась так тихо, как только могла. Но этот день обещал стать днем смеха, ведь домой снежной королеве пришлось возвращаться вместе со стулом, и когда я зашла домой и застала ее сидящую на помеченном троне возле печи, ожидая освобождения, я смеялась так, словно это была моя самая первая шутка в жизни.

Как я люблю собак, воздающих по заслугам!

Я знала, что мой смех выйдет мне боком. Но оно того стоило.

Я пишу до тех пор, пока деревья за моим окном не превращаются в продолжение ночного неба.

У меня совсем нет тетрадей. И попросить купить я не могу. Его Зима проводит все свое время на первом этаже, поэтому устроить там поиск мне не удается.  Я стала делать проще. Я начала воровать туалетную бумагу. Конечно, это не "Снегурочка", но бумага – есть бумага.

  Всю ночь мне снится сарай. Хоть я приготовилась к нему очень тщательно, это все равно не помогло. Я написала целый рассказ посвященный новому сараю, который съел предыдущий.

  Когда днем я оказалась внутри моего призрачного прошлого, то мне стало нехорошо. Я все время проверяла, открыта ли дверь. Голд искренне хотел мне помочь: он то заходил, чтобы побыть со мной, то выходил, чтобы проверить, не вернулась ли снежная королева.

  Все закончилось мирно. Было гораздо проще находиться в сарае, зная, что сына Зимы нет дома. Именно из-за этого я постаралась управиться с дровами до его прихода.

  К нам никогда не приезжали гости без предупреждений. Возможно, потому что наш дом было нелегко найти, а возможно, и  потому что не сильно то и хотелось.

  Красный автомобиль остановился у нашего забора, обозначая начало нового дня.

  Я выбралась из под елки, игнорируя боль  в некоторых местах до того, как сын Зимы вышел из своей комнаты.

– Что ты тут делаешь? –возмутился он, очевидно испугавшись.

  Кажется, я тоже выглядела сбитой столку.

– Ты сломала замок? –начал кричать он, и я услышала, как просыпается Зима.

  Я отрицательно помахала головой.

  Его рот превратился в тонкую полоску, а глаза едва ли не выпали из глазниц.

  Он бросил недовольный взгляд в сторону окна, и пошел к лестнице на второй этаж.

– Что это за крики? – за моей спиной вырастает только что проснувшаяся Зима.    Я слышала, как его неугомонная рука хватается за ручку двери в мою спальню, как за возможность устроить наказание.

– Что она натворила? – спрашивает мать у своего сына.

  Он выглядит потерянным,  не злым.

– Я забыл запереть дверь в спальню, –объясняет он.

– А она пыталась улизнуть? Я ведь тебе говорила, как лису не гладь, она все равно будет...

– Нет, – выдыхает он. – Она не пыталась сбежать.

  После его слов я, наконец, выдыхаю. Наказания не будет.

  Пораженная Зима замолкает. И я смотрю в окно. Из красного автомобиля вышла женщина, явно одетая не по-здешнему: мы живем на юге, у нас много снега, но не холода.

  Она же, вся в мехах, шапке, размером с хищное животное пытается пробраться к нашему забору.

- А это кто еще такая? – его мать только сейчас замечает незнакомку.

– Не знаю, – цедит хмурый отец Гнева. – Пойду, проверю, чего ей надо.

Он надевает валенки, куртку и выходит на улицу, оставляя нас с Зимой наедине в одной комнате.

Мы обе приближаемся к окну, и стекла едва ли не покрываются толстым слоем  льда наших отличий.

Отец Гнева что-то спрашивает у незнакомки. Они оба смотрят в сторону окна, к которому мы почти приросли в надежде услышать хоть слово.

Сперва мне кажется, что отец Гнева обрушит сугроб ругательств на незнакомку, но стоит ей открыть рот, и поведать ему о своих намерениях, не прерываясь, он меняется в лице, и снег под его ногами тает от возбуждения.

  Он впускает незнакомку, но машину та оставляет за приделами наших владений.

  Они направляются к дому, и у меня мороз пробегает по коже: то ли потому что Зима стоит совсем близко за моей спиной, то ли от чувства надвигающихся неприятностей.

  К тому времени как они появляются на нашем пороге, я перебрала все возможные варианты того, кем эта женщина может быть.

  Одно я знаю наверняка: она здесь из-за меня.

– Мама, – затем он называет мое имя так ласково, словно на нашем пороге два незнакомца, а не один. – Это Уля, журналистка из Москвы.

  Мое рыжее сердце сворачивается в лисью баранку.

  Только не это.

– Очень приятно! –в голосе Зимы я слышу несвойственное ей тепло. –Я мама Сергея и...бабушка.

  В орту словно клубок шерсти вранья застрял.

  Тут из спальни появляется его жена и спрашивает, что происходит. Как я порой завидую ее неведению, а потом понимаю, что она, возможно, как и я, создает собственные миры в своей голове, где ей комфортно. Может, все-таки что-то общее между нами есть? За девять месяцев в ее животе я все же смогла прихватить оттуда что-то важное.

Когда все понимают, что важность нашей хозяйки имеет почти человеческую форму, все начинают создавать невыносимую суету вокруг.

  Женщина тем временем очень внимательно следит за мной.

  Я смотрю на ее меха: одетая в убийства, согретая варварством, она теряется в догадках, что же я думаю о ней.

  Я чувствую это.

  Ее интерес толстым шлейфом тянется за ней, а затем усаживается за наш обеденный стол.

– Давайте я! – на помощь вызывается его жена, когда гостья принимается снимать с себя чужую кожу.

  Словно призрак убитого зверя ее вещи смотрят на меня с угла прихожей, советуя бежать отсюда, чтобы не стать предметом гардероба ее карьеры.

– Мы не ждали вас! – объявляет Зима. –Я огромная поклонница вашей программы! –заявляет бабушка Зима, толкая меня в сторону чайника.

  След от ее руки застывает на моей спине, служа предметом контроля моих последующих действий.

  Я пробираюсь к чайнику, теряюсь в догадках, что дальше будет.

  Может, эта женщина хочет мне помочь?

  К тому времени как я опускаю приборы для чаепития на стол, Отец гнева успевает переодеться.

– Я хотела бы написать небольшую статью, которая возможно войдет в мою будущую книгу, – поясняет женщина, делая первый глоток.

– Ого! – восхищается Зима, выпуская невидимые снежинки лицемерия. –Книгу? Как интересно...

– И о чем же будет ваша книга, можно спросить? – неожиданно для себя я слышу голос осмелевшей жены отца Гнева.

Женщина вновь делает глоток, оттягивая время, взглядом попивая интерес собравшихся.

– Она будет называться «Дикость». 

  Стоит ей произнести название  книги, и нам всем становится очевидно, кто ей нужен.

– И о чем же она? – интересуется отец Гнева.

– О, она обо мне, и о самых интересных людях, которых мне довелось встречать и с которыми мне посчастливилось работать. И я бы очень хотела провести небольшое интервью с вашей дочкой. Я уже озвучила свою идею вашему мужу и сыну, хотелось бы спросить, не возражаете ли вы?

  И в этот момент я захлебываюсь чаем, и начинаю кашлять на весь дом.

  Зима один раз ударяет меня по спине, и я  тут же прихожу в себя, насколько это возможно.

– А если на вопросы отвечу я? – спрашивает отец Гнева с надеждой, и впервые наши с ним чувства совпадают.

  Женщина кривит лицом, и мы оба понимаем, что для нее это не вариант.

– Вы можете присутствовать, так как ей еще нет восемнадцати, однако я хотела бы приватный разговор.

  Молчание на несколько бесконечных секунд заходит на нашу кухню, ложится на наш стол и глумится над сложившейся ситуацией.

– Дело в том, что она заболела, а затем сорвала голос, – неожиданно для всех нас, отец Гнева озвучивает самую глупую и неадекватную ложь.

– Вот как?!

Зима смиряет меня холодным взглядом, кажется, впервые в жизни мечтая оказаться на моем месте, чтобы у меня не было возможности все испортить.

– Я, признаться в отпуске, и не прочь отдохнуть от перелетов, поэтому планирую провести несколько дней в вашем городе. Могу ли я рассчитывать на выздоровление, как вы считаете? Я, со своей стороны, готова оплатить все затраты на лечение.

  И тут,  отец Гнева вновь совершает глупость.

– Да! Просто интенсивнее будет лечиться, ради такого дела то.

  Когда наступает вечер, и дверь в мою спальню отворяется, я вижу его жену. Кажется, мы обе забыли, когда она в последний раз была в этой комнате.

Она осматривается, словно кошка, только что приглашенная в дом. Я встаю с кровати, профессионально пряча рулон сворованной и исписанной туалетной бумаги под одеялом.

– Привет, – здоровается она, озираясь по сторонам, и так я понимаю, что он ничего не знает о ее визите.

   Я киваю.

Кожей ощущаю нашу совместную неловкость.

– Я хотела с тобой поговорить, ты, наверное, сама понимаешь, о чем.

  Я вновь киваю.

– Для него это очень важно. И, может, ты не поверишь мне, но мне очень важно, чтобы для нас и для тебя это закончилось хорошо.

  Я вижу, как она оглядывается на дверь, а затем пытается успеть увидеть здесь все, чем я живу. Как она делала всю жизнь. Словно ее приход это возможность узнать, кто же я такая. Попытка наверстать упущенное.

  Я же думаю о другом: о невероятности того, что лиса, воровавшая для меня еду мне ближе, чем женщина, которая меня родила.

– Ты скучаешь по ней? – спрашивает она, не дождавшись от меня ответа.

Я вздрагиваю, потому что она пытается посмотреть мне в глаза.

– Я бы тоже скучала, – говорит она, и встает с моей кровати, оставляя на покрывале помятое подобие сожалений.

   Я не могу пошевелиться или даже попытаться произнести хоть какой-то звук.

– Через полчаса мы едем в магазин. Будь готова.

  И после этих слов она покидает мою спальню. Я вскакиваю с кровати, и подбегаю к двери.

   Холодной ладонью провожу по гладкому дереву двери, думая о том,  стало ли бы оно дверью, расти в другом месте?!

  Жаль, что никто не может научить нас пользоваться вторым шансом.

  Выходя из дома, я словно возвращаюсь в прошлое, которое стоит бояться. Новый сарай приобретает назначение старого, когда я понимаю, что либо совершу то, что от меня ждут, либо окажусь там, где меня давно ждали.

  Всю дорогу до магазина мы молчим. Я успела понять, что мы направляемся туда по желанию Зимы.

  Кажется, ее очень воодушевила встреча с ее кумиром: стоит нам зайти в торговый центр, и она начинает болтать без умолку, вспоминая, где видела нашу гостью и как все обомлеют, когда узнают, что она распивала с ней чаи.

Мне в этот момент хочется оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

Я редко болею, и мне чуждо ощущение воспаления, но сейчас мне кажется, словно меня продуло ветром возможных перемен за тем столом, и я чувствую, как случившееся сковывает мою уверенность.

  Отец гнева явно не в себе, и я ощущаю его преобразования, я слышу, как жажда потенциальных благ вскружила ему голову, как обнищавший голос требует не упускать этот шанс.

  В какой-то момент нас становится так много: его мечты, ее надежды, они все зажимают меня между своими несуществующими телами, побуждая совершить отчаянную глупость.

Мы заходим в один из магазинов общим потоком с другими покупателями, и я пользуюсь возможностью и убегаю.

  Все.

Я прорываюсь сквозь незнакомцев, ощущая удары адреналина по моим ногам.

У меня не было ни возможности, ни интереса изучать этот торговый центр, поэтому входы и выходы для меня имели призрачный характер, и сейчас, когда они были больше всего мне нужны, они исчезли.

  Я расталкивала безучастных в моем побеге людей, завидуя их спокойствию, в то время как сама заражена идеей свободы.

  Разрешаю себе остановиться и подумать хотя бы секунду, но образ бегущего за мной Отца гнева не дает мне сделать этого.

  Я умела убегать, когда речь шла о воле, о местах, где тебя сопровождает небо, где земля изменяется, стоит тебе оказаться в незнакомом месте, когда запах проникает в твой организм и рисует перед твоим взором карту новых и старых земель.

  Но сейчас все совсем иначе.

  Приступ астмы накрывает меня одеялом удушения, и я падаю на рядом стоящую лавку, успев убедиться, что не вижу членов своей семьи.

  Я натыкаюсь на знакомое лицо, и кашель застревает в моем горле.

  Это он. Кирилл. Стоит и не верит своим глазам. Он долго ищет взглядом моих родителей, и не находя их высоко поднимает брови.

  С нашей последней встречи прошло несколько месяцев, но я помню,  как крупица понимания была посеяна нашим молчанием, и, вспоминая это, я прижимаю указательный палец к губам. Надеюсь, у той крупицы было имя.

  Он кивает и улыбается самой широкой улыбкой, которую я когда-либо видела на его лице. Улыбка, говорящая голосом восхищения.

«Я так и знал» – читаю я по его губам, и на секунду мне становится очень спокойно, и кашель отступает обратно в небытие.

  Неужели это правда все?!

  Я знала один заброшенный дом в лесу, который никто бы не смог найти кроме меня и нее. Та хижина была подарком Богини побегов всем своим детям. Недавно я писала о ней рассказ. В ней я могла выжить, так как сон на снегу мог стать моей последней кроватью.

Где ты, моя Рыжая сказка? Думаю я. Надеюсь, она чувствует, что я скоро приду.

Зараженная мыслью нашей встречи, вскакиваю с лавочки и бросаюсь в сторону, откуда мне на встречу идут люди. Выход там.

  Я мчусь, не обращая внимания ни на какие препятствия: их больше нет. Будущее напускает туман на мое прошлое, и я расплываюсь в улыбке перед тем, как врезаться во что-то.

  Огромные руки помогают мне встать, и когда я поднимаю взгляд, то натыкаюсь на разочарование, с которым мы уже были знакомы.

– Я думал ты изменилась, – говорит отец Гнева, и его рука несокрушимым кольцом сжимается на моем локте.

Все кончено.

Действительно – все.