Глава 3. 1996 год

Осень, 1996 год

Виктор Пчёлкин никогда не считал себя одиноким человеком. Он им, по сути, никогда и не был, ведь всегда находился среди людей: вне домашних стен у него были близкие друзья и немало знакомых. Хотя дома его, безусловно, тоже всегда ждали: в детстве и юности это были родители, позднее — Юля, ровно так же, как и Алла Александровна, переживая, когда Витя задерживался на работе.

Он до последнего не хотел признаваться самому себе, что безумно скучает по тому времени, отгоняя настойчивые мысли. Витя скучает по её изумрудным глазам, по смеху и по счастливой улыбке, которая озаряла её лицо каждый раз, стоило ему только переступить порог квартиры. Всё это было таким родным и... правильным?

А потом, в какой-то момент, этого всего не стало. Будто бы оборвалась донельзя натянутая струна гитары, без которой инструмент тут же пришёл в непригодность. Квартира отдавала могильным холодом — даже стены, казалось, покрылись инеем. Комнаты, которые раньше были освещены ярким солнцем, где звучал заливистый смех его дочери, сейчас были почти что чёрными, словно на улице наступила вечная темнота.

Первое время после того как Юля ушла, он старался вовсе не появляться дома. Проводил вечера в «Метелице», забываясь в окружении красивых девушек-стриптизёрш. Не спал с ними, нет — лишь напивался до чёртиков, а потом ехал либо же к Ковалёвой, либо же заваливался в какую-то гостиницу.

Переступив порог квартиры после своего трёхдневного отсутствия, Витя бросил ключи на комод, стоявший в прихожей, вешая плащ в шкаф и снимая ботинки. Казалось, будто время в этом помещении замерло и жизнь остановилась. Присутствовало ощущение, словно на входной двери висел невидимый замок, обмотанный толстой цепью, только избавившись от которого, можно попасть внутрь. У Пчёлкина уже не осталось сил, чтобы разрывать его каждый раз.

На поверхности дорогой мебели скопилось много пыли. Время уборки давно уже пришло и придётся, вероятно, вызывать целую бригаду уборщиц, поскольку всю скопившуюся грязь убрать одной парой рук будет просто невозможно. Да и не будет он заниматься подобным. Мелкие пылинки, похожие на песчаную крошку, витали в воздухе, оседая после на внутренних органах, когда попадали в организм, из-за чего становилось труднее дышать. Ему трудно дышать без Юли.

Витя даже не включил свет, когда оказался в спальне. Прямо в дорогом костюме, не задумываясь, что ткань может помяться, плюхнулся на кровать. Мышцы, наконец, расслабились после тяжёлого трудового дня. Прикрыв глаза, он глубоко вздохнул, как если бы наступило долгожданное умиротворение, — но его не было. Несмотря на мягкость постели, она была слишком холодной, и этот холод казался колючим, соприкасаясь с его кожей. А ведь когда-то эти простыни были горячими настолько, что казалось, будто от них даже пар исходит — всё потому, что здесь была она. Здесь были объятия, поцелуи, громкие стоны. Здесь была любовь.

Пчёлкин, когда увидел Юлю в квартире Ковалёвой, даже и не понял за эти доли секунды, что именно он испытал. Стыд? Вите прежде никогда не было знакомо это ощущение. Злость? Да, но только не на Ковалёву, которая специально подстроила всё это, а на самого себя.

Он сперва подумал, что Юля — иллюзия. Не более, чем плод разыгравшейся фантазии, но, когда она произнесла первую фразу, понял, что это вовсе не сон, а реальность. Своими словами она будто наносила ему невидимые пощёчины.

— Надеюсь, ты хорошо провёл время?

Первая пощёчина.

— Юль, давай без этого. Не нужно этих пошлостей.

А вот после этого кожу его щеки действительно обожгло. Больно не было — голову он отвернул чисто машинально. Боль была там, внутри, в его душе.

Витя первое время гордился, не хотел признавать свою вину, а уж извиняться — тем более не планировал; падать на колени и вымаливать пощаду — точно не про него. Думал, что Юля перебесится, остынет и вернётся, но рана в её сердце была слишком глубокой. И этот рубец не способен залатать ни один хирургический шовный материал.

Он рассчитывал, что наступающий Новый Год они встретят вместе, хотя бы ради Арины. Дочка очень любит этот праздник, особенно ей нравилось, когда Пчёлкин раньше наряжался в костюм Деда Мороза, нацепив ватную бороду и нарисовав красный от мороза нос. Но, приехав в квартиру её родителей двадцать девятого декабря, застал девушку за собиранием чемодана. Она тогда даже вглубь квартиры его не впустила, а на аргумент, что он приехал к Арине, ответила, что та спит. Как ему удалось выяснить позже, не без помощи своих людей, Юля летела к родителям, в Германию, чтобы встретить праздник там. Витя поначалу взбесился, негодовал; его раздражало, что она, не посоветовавшись, приняла такое решение самостоятельно.

А ты, Пчёлкин, особо советовался с кем-то, когда изменял ей с другой?

Мужчина сначала хотел даже отменить её поездку. Просто сделать так, чтобы билеты просто резко стали недействительны и их не пустили на борт самолёта — для него это не проблема. Но потом понял, что этим ещё больше испортит их, и без того плохие, отношения. Да и в душе прекрасно осознавал, что Юля, за столь длительное время, соскучилась по родителям. В последний раз она видела их в аэропорту, когда те отбывали в Германию.

Пчёла, несмотря на все трудности, старался не опускать руки. Он как можно чаще пытался выкраивать время, чтобы приехать навестить Арину — мужчина безумно скучал по дочке. Однако, каждый раз, переступая порог квартиры Колесниковых-старших, надеялся, что именно сегодня сможет поговорить с Юлей. Девушка же, будто специально, что было абсолютной правдой, избегала его. Если Витя приезжал, когда она была дома, оставляла их с Аришей вдвоём, скрываясь на кухне за домашними делами, либо же погружалась в работу.

Когда ему пришло извещение в почтовый ящик, что его вызывают в суд, поскольку Юля подала заявление на развод, он удивился. До последнего ведь был уверен, что она никогда не решится на это, но жена была настроена категорически — развод и точка. А ещё, когда до неё дошла суть такого поведения судьи, внутренне и вовсе вышла из себя. Хоть она и не показала это, но Витя почувствовал — он умел считывать каждое её движение и эмоцию. Заметил, как она закусывала зубами внутреннюю сторону щеки, и как нервно ходили желваки на тонкой шее.

Пчёлкин поступил крайне подло, он понимал это. Запугивать беззащитную женщину, угрожая расправой — низко и не по-мужски. Но другого варианта, как бы смешно это ни звучало, у него не было. Сердцем он чувствовал, что, стоит только судье встать на сторону Юли, всё моментально пойдет под откос. А Витя был готов пойти по головам, только лишь бы этого не случилось.

После, в парке, когда он нагнал её и услышал неоднозначный ответ на вопрос, есть ли у неё кто-нибудь, моментально вышел из себя. Пчёлкин никому не позволит быть рядом с ней — она только его. Никому не позволит касаться её и целовать так, как это делал он. Витя даже дал задание охране пробить по своим каналам, не вертится ли возле его супруги какой-то кент. Спустя примерно два часа, он узнал, что «горизонт чист» и выдохнул. Если бы последовал положительный ответ, то тут же бросил бы все дела и помчался к этому мужику.

Витя заставил бы его страдать. В такие моменты, когда злость и адреналин резко закипали в крови, параллельно в нём засыпало спокойствие, и просыпался Пчёла. Это можно было назвать отдельной сущностью — и эта сущность ни перед чем не остановится. Глаза будто наливались кровью и затягивались пеленой, а пальцы уверенно сжимали холодную рукоять пистолета. Раздастся выстрел — и, уже бездыханный, противник словно преклонится перед ним, заливая землю густой алой кровью.

Он снова победит.

Он всегда побеждает, так или иначе.

***

Просыпаясь утром, каждый раз в местах, что, кажется, повторялись по кругу, мужчина потирал заспанные глаза, нехотя поднимаясь с постели. Будь его воля, не ездил бы вообще никуда, заперевшись дома и заливая в себя литрами горячительный коньяк.

Возможно, он мог бы себе это позволить в случае, если бы хоть кто-то ещё, помимо него одного, «шевелил поршнями». Белый всё время пропадал с любовницей-актрисулькой, вновь отправив жену с сыном подальше за бугор, — в солнечное Майами — и удосуживая их звонками раз в неделю, по субботам. Кос, после аварии, случившейся весной, в которую он попал под гнётом кристаллического порошка, кажется, до сих пор приходил в себя. Брюнет практически всё лето провел в каком-то частном реабилитационном центре в Германии, вернувшись оттуда каких-то пару-тройку недель назад.

Фил же в это время полностью посвящал себя съемкам, где он принимал участие в роли каскадёра, стараясь особо не влезать в конфликты, возникающие между некогда самыми близкими друзьями. Раньше он пытался сгладить острые углы, но, спустя время, понял, что это бессмысленно. Все в их банде — упёртые, будто ослы, и какую-то правильность втемяшить в горячие головы было крайне трудно. Валера вообще, после того, как узнал о произошедшем скандале и последующем разрыве в семье Пчёлкиных, на какое-то время вовсе отгородился от офиса. Один из его немногочисленных друзей, с которым они многое прошли ещё со времен, когда ходили под стол пешком, вдруг опротивел ему. Каждый раз, когда Пчёла попадался Филатову на глаза, последнему хотелось со всей силы заехать ему кулаком в челюсть, как он уже сделал однажды, когда только узнал о случившемся.

«Западло из-за баб мужскую дружбу прерывать. Не по-пацански это», — такие рассуждения всегда присутствовали в их компании. Возможно, так оно и есть, но только не в том случае, когда баба, из-за которой происходит расклад — сестра и жена названного брата. Юля и Томка — самые дорогие для него женщины, и если кто-то позволит себе любую вольность в их отношении, он, даже не раздумывая, заживо закопает. Раньше в его жизни была Валентина Степановна, заменившая ему мать, и для него, безусловно, было большим ударом, когда её не стало.

— Ладно, Фил, я понял тебя и зла не держу, — спустя пару дней, после того, как Валера смачно заехал Вите в нос, у них состоялся разговор, плавно начавшийся с повышенного тона и медленно спавший до обычных децибелов. — По делу всё было, правильно.

— Запомни, Пчёл, что я это не просто так сделал, — бывший боксёр похлопал его по плечу. — Я тебе уже говорил, что за Юльку любого убью. Но и ты мне брат, по-любому.

Минуя Люду, что уже была на своём рабочем месте, удосужив её кивком и просьбой сварить кофе, Витя медленно толкнул дверь в свой кабинет.

В офисе было ещё тихо. Пчёлкин, со времён своего подросткового возраста привыкший к шумным компаниям и тусовкам, сейчас ценил эту тишину, что царила здесь в утренние часы. И он всё никак не мог понять, отчего же это: старость, что ли, подкралась так незаметно? Хотя, Витя ещё не считал себя старым ни на одну сотую десятка. Ему скоро исполнится всего-то двадцать семь — у него, по сути, вся жизнь ещё впереди.

Золотившийся сентябрь подходил к концу. На ветках высоких деревьев осталось висеть только лишь малое количество, приобрётших жёлто-оранжевый оттенок, колыхаясь от каждого порыва яростного ветра. С неба уже в такое раннее время накрапывал мелкий дождик, заставляя москвичей и гостей столицы прятаться под зонтиками и капюшонами верхней одежды. Не став отодвигать шторы, чтобы дневной свет проникал в пространство кабинета, Витя развалился в кресле, тут же подкуривая сигарету. Кофе, сваренный секретаршей, уже стоял на поверхности дубового лакированного стола, пуская ввысь ниточки ароматного пара. Это было некой традицией — начинать день с крепкой сигареты и не менее крепкого кофе.

Наполняя лёгкие, а после — выпуская сизый дым из организма, Пчёлкин размеренно курил, ни о чём не думая. Хотя, одна мысль всё время вертелась в его голове, не позволяя другим делам поселиться в его разуме.

Юля. Юля. Юля.

Одно только упоминание этого имени будоражило сознание мужчины, а перед глазами тут же возникал силуэт его жены.

Бывшей жены, Пчёлкин.

Нет, нет и ещё раз — нет. Сотню тысяч раз Витя был не согласен. Пускай сейчас они с Юлей и не вместе, пускай она активно настаивает на разводе, бывшими они не станут никогда. Пчёла сделает всё возможное, чтобы этого не произошло, если нужно — поставит на уши всю Москву. Да что там Москву — весь мир заставит преклониться перед его желанием быть с Юлей вместе до самого конца.

Дверь тихонько скрипнула, пропуская яркий свет из приёмной. Это слишком уж контрастировало на фоне кабинета Пчёлкина, погружённого в абсолютную темноту. Цокая туфельками на высокой шпильке, медленно, будто кошка, в кабинет вошла Ковалёва, прикрывая за собой дверь. Одета она была, как всегда, соблазнительно-вызывающе: строгая юбка-карандаш обтягивала бёдра, а белая хлопковая рубашка, заправленная под пояс и расстёгнутая на несколько верхних пуговиц, позволяла, даже в приглушённом свете, увидеть красный кружевной бюстгальтер.

— Ты почему в темноте сидишь?

— Я же просил, чтобы ты без стука не входила, — выдыхая дым, ответил Витя.

— Всё равно пусто ещё, никто и не заметит, — вольготно присев на его стол, она забрала из его пальцев сигарету, делая последнюю затяжку, после потушив окурок в пепельнице. — Ты какой-то напряжённый. У тебя всё нормально?

— Нормально, — сухо ответил Пчёлкин, вновь принимаясь внимательно рассматривать побелку на потолке.

— Приедешь сегодня? — шёпотом спросила Ковалёва, взяв его ладонь в свою руку и устроив её после у себя на ноге, прямо возле кромки чулок; так, чтобы кончики пальцев слегка цепляли кружевные трусики. По женскому телу побежали мурашки.

— Не думаю, — погладив внутренней стороной ладони её нежную кожу, Витя убрал руку, отхлебнув уже успевший остыть кофе.

Горький напиток, который мужчина предпочитал пить без единой ложки сахара и сливок, будто привёл его в чувство, заставляя мозг перезапуститься ото сна, поскольку ему казалось, что он продолжает спать.

— И чем же ты так занят?

— Я отчитываться должен?

— У-у-у, какие мы злые, — усмехнулась Ковалёва, облизнув нижнюю губу. — Я же просто спросила.

После того случая, Пчёлкин, безусловно, поменял своё отношение к Рите. Если раньше он не отказывал себе в удовольствии, при любом удобном случае, приятно провести время в постели с ней, то сейчас чаще всего отказывался, прикрываясь делами, либо же усталостью.

Даже если они и встречались, то только у девушки в Черёмушках, либо же, если хотелось чего-то новенького, — снимали номер в какой-нибудь гостинице. К себе мужчина никогда её не приглашал. В просторной квартире на Садово-Самотёчной будто витала невидимая аура Юли, несмотря на её отсутствие, которое продолжалось вот уже почти год. И если первое время Витя был уверен, что девушка точно вернётся, то сейчас эта надежда, с каждым днём, угасала всё больше и больше. Это напоминало чем-то пламенный огонёк свечи, которая, колыхаясь от порывов ветра, в любой момент могла потухнуть. Этого пока не произошло, но присутствовала слишком высокая вероятность, что всё же это случится. Свеча, в любом случае, рано или поздно догорает.

— Может, тогда сходим куда-нибудь? В ресторан, например, — предложила Ковалёва, пригладив пальцами волосы мужчины, уложенные обильным количеством специального геля. Проведя острыми ноготками по выбритым вискам, она усмехнулась: ему безумно шла новая причёска. Брюнетка говорила, что так он стал выглядеть ещё сексуальнее.

— Сегодня никак, если только завтра.

— Ну, давай тогда завтра. Ты не против, если я сама выберу место?

— Полностью полагаюсь на твой вкус.

***

Юля проводила рукой по мягким прядям волос, не узнавая себя в отражении парикмахерского зеркала. На неё будто смотрела не она, а, как минимум, голливудская кинозвезда, только сошедшая с красной дорожки после очередной громкой премьеры. Волосы, которые она никогда раньше не стригла так коротко, предпочитая раз в несколько месяцев просто подравнивать концы, состригая секущиеся, сейчас едва ли доставали до плеч.

Цвет тоже изменился — стал на оттенок темнее. Теперь они больше не каштановые, а, скорее, цвета горького шоколада, что красиво сейчас переливался под яркими софитами одного из салонов красоты Москвы. Пчёлкина и подумать не могла, что когда-то сможет решиться на нечто подобное.

В ней что-то поменялось. Да, безусловно — Юля уже не походила на ту беззаботную девчонку, только-только вернувшуюся в родную Москву из Ленинграда. Во взгляде пропала беспечность, а улыбка уже не озаряла лицо так часто, как раньше. Она стала взрослой. И дело было вовсе не в цифрах, что чернилами отпечатаны на первой странице паспорта. Она выросла по-настоящему. Кажется, будто даже черты лица изменились —стали строже и увереннее.

Девушка изначально пришла сюда просто за компанию вместе с Соней. Последняя хотела в себе каких-то кардинальных перемен, планировала даже перекраситься из блондинки в огненно-рыжий — как раз под её взрывной характер. Но вежливая девушка-парикмахер смогла убедить её, что блонд всё же подходит ей больше, заставив отложить желание подруги в дальний угол. Пчёлкина же просто сидела на мягком удобном диванчике, листая какой-то модный глянец и попивая из фарфоровой чашки чёрный чай, оставляя на краях след от помады, когда к ней подсела Брагина, у которой половина головы была в фольге из-за обновления цвета.

— Я вот думаю, — начала Юля. — Хочу волосы отстричь.

— С ума сошла? — возмутилась блондинка. — У тебя длина такая, другим только мечтать. Жалеть ведь будешь.

— Не буду, — твёрдо отрезала девушка. — Знаешь, я где-то слышала, что волосы человека хранят на себе всю энергетику, как хорошую, так и плохую. А плохой за последний год в моей жизни скопилось очень много.

Юля, захлопнув журнал и отложив его на кофейный столик, села в соседнее свободное кресло, примерно объяснив мастеру, что именно она хочет. И, спустя пару часов, всё изменилось.

Брагина даже удивилась такой решительности своей подруги. Зная Пчёлкину уже не первый год, до этого никогда бы не могла сказать, что та сможет однажды настолько быстро принимать такие кардинальные решения.

Новый образ Юле, безусловно, шёл. Когда они вышли из салона, некоторые мужчины, проходящие мимо, даже несмотря на присутствие рядом идущих жён, не отказывали себе в удовольствии обернуться вслед столь красивой девушке.

Юля вдруг почувствовала себя живой, окрылённой — такой, какой не чувствовала себя ни разу за последний год.