Глава 61 Не осталось ничего

Вкручивая бесконечный по счету кровельный саморез в обрешетку, фиксирую металлочерепицу. Ураганом небольшую часть крыши снесло, а пока отец отлеживается в больнице до сих пор, подлатаю в силу своих возможностей. В гараже нашлись запасные коричневые листы, саморезы, также мои не знающие покоя руки и свободное от школы время. Она закрылась на ремонт, а дистант пошёл в задницу. Вика всё равно выполняет домашку, моя правильная девочка учится, у нее потом перепишу.

Из окна моей комнаты шуршит новостное радио. Музыку слушать никакого настроения, от всего воротит, фоновая тошнота изнуряет. Ко всему прибавляется частая усталость, как сейчас например. Вроде ничем тяжелым в физическом плане не занимаюсь, а уже хочу валяться на холодном полу и не думать.

– Топика насчитывает около двухсот погибших после урагана, до сих пор спасательные службы находят раненых, чисто пострадавших стремительно увеличивается, – зачитывает ведущая. И это только в столице Канзаса, а что говорить про остальные прилежащие к штату города? Страшно вообразить суммарную цифру смертей и кто пострадал. – Ближайшую неделю ожидается переменная облачность, на выходные обещают небольшой дождь в Манхеттене.

Кто-то будет рад дождям спустя засухи, у нас же в городе хоть бы сезон жаркого лета случился. Вечно ливни, вечно тучи, вечно холодный ветер…

С усилием давя на шуруповерт, мерзкий писк самореза в дереве, что тот больше не вкручивается, остановил. Черт.

– Трудишься в поте лица? – восклицает кто-то внизу. Выглядывая, держась за голые обрешетки, не успевшие скрыться за листом черепицы, вижу соседа – мистера Хеммича. Тихий дедулька со своей верной тростью идет в город и решил остановиться поприветствовать. Я салютую.

– Да вот, ураганом снесло. Не хочу подставлять тазики во время дождя.

– Это ты молодец, – хохочет старик, махнув дрожащей ладонью. – Стивен вырастил рукастого парня. Кстати, как наш шериф? Что-то говорят, совсем слёг?

– Да нет, – легко вру. – Простыл, пневмония. В остальном с отцом всё хорошо.

– Передавай от меня скорейшего выздоровления, – старик поплелся своей дорогой, а я вернулся к крыше.

Отец по прежнему находится в больнице, состояние здоровья его не идет на улучшение. Оно никак не двигается, остается стабильно на неблагоприятном уровне. Залатав все свои ссадины и синяки, мы были почти как новые. Снаружи целы и только внутри разбиты. Но никто не заглядывает в душу и не подозревает, сколько мельчайших осколков не склеить.

Как там говорят, время лечит? Ни черта подобного, не лечит оно. Ты просто привыкаешь к этой боли, она затупляется, ее острые края становятся не такими колкими, но никуда не пропадает. Шрамы не исчезают, оставляя глубокие и заметные полосы. За это время перестаешь чувствовать боль, она превращается в обыденность, которая с тобой день ото дня. Но ты улыбаешься, улыбаешься так, что начинают болеть щеки, продолжаешь говорить всем: я в порядке.

– Клаус, дорогой, – Вика звала где-то в глубине дома. – Кастильо, чтоб тебя, – заворчала она, высунувшись из окна, убавляя радио.

– Солнц, я работаю, – сосредотачиваюсь, закручивая саморезы. – Поможешь потом лист последний поднять?

– После того, как поешь, – по тону голоса скривила моську, мне и смотреть не нужно. По любому стоит с недовольной миной, ждет, когда сдамся под взглядом «строгой» нянечки. – Серьезно, ты вторые сутки одной водой питаешься. Я бы списался на посты, но ты атеист, а значит не можешь не есть.

– Я дитя погоды, – с саморезами в зубах мычу, спускаясь ниже. Лестница всё ближе, наконец-то. – И не хочу. Кто там лепетал про «насильно корить нельзя»?

– Не говорила я такого, – насупилась Вика. – Не беси меня, быстро спустился. Я сырный суп сделала и сухари обжарила. – заманивает вкусностями, делая вид, будто не прибегает к манипуляциям.

Засранка, прямо как люблю сварганила. Умело крутит моим голодным желудком и страстью к еде.

– Доделаю и приду, – вздыхаю, замечая победоносную улыбку на хитром личике. Вика довольно хихикнула, ускользая из поля зрения, а до носа дотянулся пряный аромат приправ и плавленого сыра. Вопреки тошноте желудок больно вздрогнул с урчащей просьбой его накормить.

Жизнь течет по своему устью реки независимо от обстоятельств, ты либо привыкаешь, либо плывешь против течения и в конечном итоге захлебываешься, поскольку противиться последствиям это как осознанно убивать себя зная – можешь иначе. Просто не хочешь участвовать в этом «иначе».

Спрыгивая с последних ступеней лестницы, захожу домой на кухню, умывая лицо, руки холодной водой. Прохлада отрезвляет, прям пощечину слабую влепляет «соберись!». Хозяюшка успела накрыть на стол, поставила электрический чайник, терпеливо ждала за столом, не спеша едя.

– Приятного, – улыбаюсь ей, садясь напротив. Вика активно кивнула головой с набитым ртом. Не поклонник супов, но за сырный хоть в балетной пачке станцую. Особенно с сухарями. У нее хорошо получается, побольше времени и научится готовить наравне со мной. Не переживу, если проказница переплюнет мои навыки. – Превосходно.

– Ты переоцениваешь меня, – смущенно отвела она взгляд.

– Реально вкусно, – закидываю пару румяных сухарей.

– Твой отец сегодня не писал? – спрашивает Вика, встав, чтобы выключить чайник около микроволновки.

– Нет, но еще не вечер, так что, – пожимаю плечами. – Напишет, или я окажусь первым.

– Головная боль прошла? – ее прохладная ладонь коснулась моего лица, потянувшись через стол.

– Я в норме.

– Похоже, ты потерял смысл этой фразы. – не до конца Вика верит мне. В моих словах есть клевета, но она не такая уж и огромная.

– Правда, порядок. – целую ее ладонь. Вика не отпустила моей руки, поглядывая на свежие шрамы. У самой на лбу маленький, с ноготь мизинца светлый шрам недополумесяца, забавно сросся шов, став меткой растущей луны над бровями. Она понимающе улыбается, хотя замечаю в зеленых глазах недоверие. Мысли мои читать научилась? Да не дай боже. – Я хотел у тебя спросить…

– Что же?

– Как ты смогла услышать мертвого?

– Не знаю… – призналась, тут же прикусив себе язык. Не договаривает что-то?

– Так могут делать медиумы. – вспомнил для себя. Медиумы могут общаться с сознанием умерших или людей находящихся в коме, глубоком сне. – Ты одна из них?

– Я без понятия, как у меня получилось связаться с ним. Может и вправду медиум, раз так умею. – неоднозначно повела плечами, спросив про чай и налила обоим по чашке черного с двумя ложками сахара.

– Правда о тебе потихоньку раскрывается. – хмыкаю с улыбкой, лениво помешивая ложкой сахар. Горячий пар влажно облизывает лицо, щеки и нос.

– О да, – заулыбалась Вика, прибегая к иронии. – Контрольный выстрел сделал мне третий глаз. Видишь отметину, там кроется всевидящее око, – мы не сдержали смеха, давно не приходящего. – И ладно не шоколадное.

– Вика, – откровенно хохочу, чуть не выплюнув на нее чай. Мне приятно видеть ее старания поднять настроение, не дать мне уйти в непроглядную грусть. Нас незримою нитью сшила игла, делая опорой для другого.

– Что? Это твои шутки.

– Справедливо, – кривлю губы, кивая. – Пей, пока не остыл, болтушка. Нам еще крышу стелить.

***

– Тебе сделать чай? – заглянула Вика в спальню. Слышал щелканье кнопки чайника.

– Да, пожалуйста. – бурчу, копаясь в бардаке. Кладу на пол все, что было на столе, сортируя. Что тут нужно оставить, а что не пригодится и либо уберется в кладовую, либо в мусорный бак. Дохрена исписанных листков, черновиков, записок сумасшедшего. С появлением Хаоса и последующим вытекающим забил на уборку и поддержание порядка личной берлоги. Ладно, постельное белье сменил, хоть там меньше забот.

Запахло умиротворяющим ароматом лепестков жасмина, сочетающее вкусный настой зеленого чая.

Вика ставит свой бокал около кровати, передает мою горячую бордовую кружку без каких-либо надписей.

– Спасибо, заботливая моя. – целую в щеку, забирая бокал и отхлебывая согревающий сладкий напиток. Чертовски устал, но доволен нами. Промокнуть во сне от неожиданного ливня из-за дырявой крыши не светит. Из всех дерьмовых событий подлатанная дыра – лучшее.

– Решил разобрать тут всё? – присаживается на пол, где до этого стоял ее чай, грея об него ладошки.

– Хочу навести порядок.

– Порядок и ты несовместимы. – растягивает губы в усмешке, попивая.

Из рук выскользнула фотография. Откуда ей взяться, альбомы на отдельной полке. Поднимая беглянку, рука дрогнула, а я гипнотизирую запечатленный момент на полароид. Женщина, передавшая мне самые свои лучшие черты, кружилась в вишневом сарафане с венком цветов в объятиях алого заката. Фото нечеткое, но настолько живое, кажущееся маленьким окошком, через которое подглядываю за замороженным кадром, что оживет вот-вот.

– Я думал, Джексон сжег их всех. – видя ее улыбку, отзеркалил эмоции. Положу фотографию в дневник, где лежат парочка других с друзьями и родителями. Все альбомы с собой не забрать, пришлось скрупулёзно выбирать, какие останутся утерянными.

Тревожный рюкзак почти собран, важные документы, одежда, еда на первое время, аптечка. Сколько бы Диггер, Джонсы не уверяли в контролировании ими ситуации – не верю. Они всерьез считают смерть Торы концом охоты? Да чтоб им всем пусто было. Внутреннее чутье подсказывает бежать, прятаться в других штатах и я выбрал одно из возможных местечек – Портленд. Город на границе с морем, тихое, глушь и спокойствие. Уговорю отца уехать туда, а потом через время сменим локацию. И снова и снова и снова…

Буду кружить белкой, пока не разберусь, кто за этим стоит и не найду настоящего заказчика. Это была не Тора, да, ее мании и больному желанию завладеть чем-то, что есть у меня, -чтоб я знал, про что речь,- можно если не завидовать, то хотя бы ужаснуться. За ней стоит кто-то крупнее.

Выясним вместе с Пашей. Он не обрадуется моему плану продать душу демону перекрестка, но поговорим за морали позже.

– Единственное оставшееся фото?

Вика не подозревает о планах, о чем-то догадывается, но точно не о сделке с демоном.

– Где мама одна? Да. – я положил фотографию в сторону, поднимая черный мешок, заполненный до отказа. Пора сходить прогуляться и заодно осуществить задуманное. Попытка – не пытка, но кто знает, чем обернется. – Я до мусорки, захвачу заодно на кухне.

***

Уйдя далеко за пределы Краедена, нашел нужный в первую очередь тысячелистник, а уже после перекресток. В руках греется маленькая коробочка. Останавливаясь под тусклым, одиночным светом фонарного столба, луч лампы выглядит безопасным кругом, где танцуют мотыльки, плененные яркостью. За его чертой мгла, ночная прохлада, таящиеся ужасы, фантазии больного ума, что вырисовывает высокие фигуры, черных фантомов, бесшумных призраков, которых нет и в помине. Ну, я надеюсь, что здесь в ночной пустоши никого не встречу. Мобильник в кармане джинсов вибрировал, Вика обзвонилась. Нажимая на кнопку включения, пропускаю звонок. Потом придумаю оправдание.

Открывая коробочку, вкладываю одну из своих фотографий к кладбищенской земле в стеклянном бутыле с мизинец, кошачьей кости. На кладбище хоронят не только людей, там полно животных могил, пришлось нарушить покой чего-то почившего любимца и нарыть лапу, подойдет любая часть скелета, а она первая попалась.

Садовой лопатой ковыряя в земле, закапываю необходимое для вызова демона, притаптываю ногой и жду. С неровным сердцебиением оглядываюсь по сторонам, ожидая появления хоть кого-то, а рука инстинктивно тянется к освященному ножу. Фрэнк в первый рабочий день выдал его с намеком «не убьет, но помучает».

Сверчки играют свою трель, исполняя дежурную ночную мелодию. Снова смотря по разные стороны дорог, медленно делаю полный оборот на месте, задерживая взгляд то на колыхавшихся ветвях невысоких деревьев, то на гудение фонаря. Слышу как бьются о стекло мотыльки.

Где же ты, дьявольское отродье… Чего не бежишь за свежей душой? Давай уже…

– Показывайся, зараза!

– По тише, малыш, распугаешь клиентов.

За спиной стоит женщина, приветственно, игриво улыбаясь. Глаза застелила краснота на мгновения, показывая обычные зеленые глаза обратно. Короткие черные волосы вьются кудрями, одета по-деловому стильно. Обычное, приталенное платье с глубоким декольте с длинными рукавами, шпильки с острыми носами блестят не хуже ножей.Для дьявола она слишком хороша.

– Клаус, – мурлычет демон, с манящей грацией подплывая. – До чего рада тебя видеть. – алые губы растянулись в хищной улыбке. Мое сердце екнуло, когда она замерла, прижавшись грудями вплотную ко мне, в ту же секунду отходя и ходя вокруг меня. Точно обнюхивала с какой просьбой пришел. – Растерял семью, потерян, не знаешь, как быть. Просто прелесть. – по-хозяйски кладет изящную ладонь на мое плечо, заглядывая в глаза. – Позволь насладиться триумфом.

– Бросить бы тебя в ад, – рычу, не стерпев настойчивый флирт, словно он способен одурачит мне голову. Знаю, какие у них методы работы.

– Ты то? – фыркнула она, приняв угрозу за детскую шутку. – Не бери на себя много, котик. А если бы и мог, то не станешь. Я знаю, почему.

Отходит демон на шаг.

– Да ну? – теперь ухмыляюсь я, скорее от переполняющей тревоги в попытке загасить ползающий по нервам холод.

– Да. Хочешь сделку, малыша Пашу из мертвых, – читает мои мысли, поигрывая пальцами с моей курткой. – А ты взамен свою душу.

– За ней уже успели поохотиться, – демоница томно вздохнула, хихикнув. – Но она твоя. Только верни мне брата. И дай мне десять лет. – быстро добавляю, помня о тонкостях контракта с демонами. – Десять лет, а потом приходи.

– Хорошая шутка, – с насмешкой лепечет демон, согласие давать не спешит. Уверенность во мне задувается погасшей от легкого выдоха свечкой.

– Не станешь соглашаться? Помнится, соблюдаете договоренности, вы же не Уолт-стрит, а Ад.

– А зачем мне давать тебе что-то взамен? – приближается она, выдыхая слова в губы. – Оставь свою оскверненную душонку себе.

– Девять лет, – иду в ва-банк. – Восемь. Ладно, пять. – дьяволица дарит молчание. – Последнее слово или прощай.

Неоднозначно хмыкнув, женщина разворачивается и уходит прочь. Вот так просто?! Я ей пять лет за свою душу, а она отказывается?!

– Стой! – сдаюсь, боясь упустить шанс вернуть Пашу. Она – моя последняя надежда.

– Вот сейчас пойдут торги, – хохочет, поворачиваясь лицом ко мне. – Мне так нравится с тобой играть, ты как котенок. Слепой, беспомощный котенок.

– Что мне надо делать? – перехожу к сути дела, достала обзываться. С хрена ли я котик? Одурела?

– Ничего, – выдает она вдруг. – Я не дам тебе того, что ты хочешь, Клаус. – демон со скоростью света оказывается в шаге, с искусной осторожностью взяв за руку. Когтистые пальцы с аккуратным черным маникюром щекочут кожу. – И никто из демонов не сможет.

– Это с чего? – сдвинул недовольно брови, не понимая загадок. – Просто забери мою душу и верни Пашу, мать твою. – на дне чаши терпения осталось в пару капель и она напористо высасывает одну за другой.

– Твоя душа записана за кем-то другим, – шепчет на ухо демоница, поджимая губы, мол, она ни при чем. – За тобой уже долг и ты его исполняешь.

– Какой долг?

– А я почем знаю, – выпускает мою ладонь. – Не по адресу ты пришел.

– Для чего тогда всё это выступление? – выплескиваю агрессию через слова, подавляя желание расхерачить что-нибудь, а ее прогнать восвояси.

– Людьми так легко манипулировать, когда они сломлены. – беззаботно улыбается, изображая саму невинность. – Вы готовы у колен вымаливать свои желания, заложить всё, ну а твоя преданность семье услада для меня. Этот печальный взгляд и мокрые от слез глаза, – вздохнула, мягко похлопав по щеке. – С радостью бы помогла, но не в моей власти.

– Значит, всё?

– Всё, – кивнула она. – Прощай, малыш.

Демон исчезла без единого звука, будто всё это время я разговаривал сам с собой под действием сильнейшего бреда. Но горящая внутри ярость говорила об обратном. Она перетекала по телу медленно, плавно застилая разум опаляющими волнами, ослепляя, выжигая крупицы адекватности.

Да чтоб вас всех!

Вскидывая руки за головой, проводя по затылку, глаза беспомощно забегали, тьма расплывалась от дрожащих слез.

***

Я вздрагиваю от телефонного звонка, спугнувшего тишину в злой ночи. Прокисая в остывающей ванной, мобильник завибрировал в куче сброшенных на кафельном полу шмоток. Сначала не придавал значение, пробираясь через дебри дремоты, объятый мыльной водой. Продолжительное гудение заставило подняться, вытереть мокрую руку о майку и отыскать источник звука. На экране высветился контакт Диггера. Вовремя поймал гаджет, собравший ускользнуть под воду от дрожание руки.

– Слава богу, дозвонился, – раздается усталый голос Фрэнка в динамике. Вода резко показалась холоднее, чем была мгновение назад.

– Как он? – меня беспокоило только это. Пальцы скользили по белой керамике бортика ванной, хватаясь в паранойе утонуть от ответа или всепоглощающей апатии.

– Как раз и звоню по этому поводу, – Фрэнк медлил, это раздражало и пугало одновременно. Я хочу, но боюсь знать. И метание чувств отдается болью, что тянет спину. – Мне очень жаль. Ничего сделать не получилось…

– Как это, не получилось… – в отупении спрашиваю, сжимая телефон в руке. Нет, не может этого быть.

– Его не удалось спасти…

Фрэнк говорил о каких-то мало значимых вещах дальше, старался понизить градус напряжения, но я завершаю звонок. Стискивая челюсть в немом исступлении, проводу большим пальцем по треснувшему экрану. В ушах звенело – громко, оглушающе. Звон орал навзрыд, сменяясь криком. В голове он или сотрясает воздух – не понимаю. Я словно лишился зрения, лишился власти над телом, лишился разума, простреленного последними словами Диггера. Отец мертв… Руки похолодели, затряслись вновь. Резко швыряю телефон в стену через всю комнату, он разбивается с треском. Хватая себя за волосы, склоняю голову к ледяной воде. Мне это снится… Очередной кошмар. Я должен проснуться. Сон, это просто сон…

В заторможенности отыскивая в кармане джинсов нож-бабочку, раскрываю черный блестящий метал, выпуская остывшую алую кровь не спеша. Лезвие плавно царапало кожу, раскрывало слои, давая бежать ярким капелькам. Единственное цветное через мутную завесу мелькает перед глазами, вода приобретала розоватый оттенок. Я не проснулся, это не помогло. Дело не в этом, я не могу принять это. Смириться с тем, что свел всех в могилу!

В комнате раздался тихий истерический смех вперемешку со слезами, не могу контролировать себя. Оковы здравого смысла разоврались, безумие взяло надо мной вверх. Выплескивая гнев, мир, видящийся нереалистичным, кем-то придуманным, разрушался с каждым порезом. Облегчение струящаяся из вен кровь не приносила, она грязно размазывается по локтям в руках неумелого скрипача, пробующего рассказать о наболевшем. Струны рвутся вместе со связывающими меня и этот гребанный мир нитями. Всё это перекрывало дыхание, ярость подкатила к горлу, сильнее чем в прошлый раз. Рука водила с нескрываемым усердием, в надежде вылезти из ненавистной плоти наизнанку и освободиться. Добраться до кратчайшего выхода и перестать что-либо чувствовать.

– Почему все именно так!? – через зубы дрожу голосом и телом, водя ладонями по голове, волосам. Жалкая попытка утешить орущего внутреннего ребенка, которому больно. Он вопит и просит перестать, забивается в темный угол, но продолжает реветь.

Заберите меня у себя, я больше не хочу!

Наклоняясь за борт раковины, воздуха всё равно мало, слезы нещадно душат. Что-то в груди распирает, разрывает нутро. Оно горячее, острое, как ходящие под кожей ножи режет в сто крат сильнее. Алые капли стекают по кафелю, забирая с собой всё и жизнь в том числе. Моргая, темные пятна распространяются.

Кто-то поднял мою голову, обхватив ладонями.

– Ты слышишь меня? – подрагивает пара зеленых глаз. Громкий голос повторил вопрос.

– Я в порядке… – заплетаясь языком, продолжаю смеяться. – Я в полном порядке… – мне осталось немного потерпеть. Я не чувствую земли, ног, всего себя. В башке разруха, что-то сломано внутри и только на груди не перестает плакать и болеть. – Просто устал… смертельно устал. – веки опускаются сами собой, а Морфей зовет в новый сон.

– Не отключайся, – зовет Вика, слышу слабый гудок телефона. – Говори со мной, пожалуйста. – надломанным голосом молит. На том конце ответили, но их разговор далекий, неразборчивый. В ушах заложило невидимой ватой.

– Побудь со мной немного…пока не умру.

– Дурак, – разревевшись, затормошила. – Ты не умрешь, Клаус. Пожалуйста, не засыпай! Я позвонила в скорую, умоляю, не оставляй меня! – руки мои, безвольными веревками болтались в ее, она что-то наматывала вокруг них, тонкие пальцы бережно обращались с ранами.

Гнев и ярость затухли, я все же выгорел…Часть меня умерла. Превратилась в пепел. Стало пусто. В душе образовалась пустота. Я потерялся. Во времени, в жизни. Нет выживших в моей войне.

Простите, за то, что я жив.