Глава 59 Если бы я мог что-то изменить...

Громкие голоса и неразборчивый гул проникают в сознание. Мрак отступает, слов всё равно не разобрать, однако могу соображать. Кто-то носится туда-сюда – торопливые шаги за дверью раздражают и заставляют окончательно проснуться. Как кружится голова... Открыв глаза, осознаю – до сих пор в больнице, живой. Черт. Самому что-ли себя прикончить?

Переворачиваясь на живот, утыкаюсь лицом в подушку и громко вздыхаю. Слышу отдаленные бурные разговоры. Заткнув уши подушкой, вдыхая свежесть хлопчатых простыней и матраса, стараюсь избавиться от посторонних звуков, изрядно бесящих. Все резко стало невыносимым, во сне было гораздо приятнее. Никакой реальности, никаких мертвых близких за плечами, никакого груза вины, висящего привязанным камнем к шее.

Голоса становились громче и суета не давала полежать, уснуть вновь в одиночестве. Веко задергалось, нервно подрагивая, прям под кожей кто-то выплясывал чечетку и дергал за последний нервный струн. Я озлобленно спрыгиваю с кровати и распахиваю дверь.

– Да что тут твориться?! – на меня никто не обращает внимание. Врачи носятся с носилками, катают раненных, кто-то кричит «он мертв». Сколько прошло времени после нападения Хаоса?

– Мистер Диггер, она жива! – кричит врач в другом конце коридора, Фрэнк выскакивает из соседней по мою сторону палаты. Кто там удачным образом выжил? Не долго думая, я последовал за ними, узнать из-за чего вся эта канитель утренняя. Случайно натыкаюсь на Элая, он, увидев меня, замирает на месте.

– Салют... – машу рукой ему, хрипло вдыхая от внезапных объятий. – Задушишь, чувак.

– Слава богу, ты в порядке... – я что-то не рад этому. Лицо наверняка передает субтитры монолога в голове, Элай сам выглядит побитый каблуком смерти. Раздавленный, усталый, бледный и, кажись, волосы друга в некоторых местах белее обычного. Седина? – Мне очень жаль... – оба прекрасно поняли, о ком он говорит.

– Мне тоже, – неловко поджимаю губы. Мы потеряли важных нам людей. Без понятия, какие отношения были между этими ребятами, да знаю, Элай неровно к ней дышал. Иначе зачем те танцы с бубном около нее, помощь исправиться, поддержка? Стал для нее другом, жилеткой. Он был всем тем, чем я никак не смог, а Диана хотела иного.

Честэр провел до зоны отдыха, где тихо говорил диктор с телевизора в углу комнаты, передавая последние новости. Службы спасения вытаскивают из под обломков людей, скорая оказывает первую помощь, весь штат сотрясла природная аномалия – вот такое объяснение дали сми, выданное правительством. Куда проще верить в стихийное бедствие, чем припоминать и смотреть на свои руки, окроплённые в крови врага. Знать истинную причину гроз, ветра, пожара.

– Сколько это происходит? – киваю на телевизор, присаживаясь на небольшой белый кожаный диван. Элай садится рядом, удрученно вздыхая. Создается впечатление – дышать и в принципе поддерживать жизнь ему труднее некуда. Да, Честэр, мы размазанные гнилые помидоры по полу.

– Неделю или две, – непонятно покрутил он рукой у лица, потирая переносицу. – Хрен его знает. Я очнулся на днях, не знал, жив ли кто-то из вас кроме Дианы.

– Как... – подобрать более мягкие слова не выходило, Элай сообразил моментально, о чем хочу спросить.

– Тора зарезала ее и бросила под складывающийся частный дом. – кратко изрекает он безжизненно. – А я бросился за ней, но было поздно в любом случае. Виктор похоронил дочь тихо, без свидетелей, на городском кладбище.

– Уже?

– Уже, – пугающе улыбнулся Элай. – Он в трауре похуже нашего.

– Что будешь делать? – глупо подобное спрашивать, но хочу знать, что друг планирует жить дальше. К этому огненному блондину я привязался, пусть он забудет пережитый кошмар и заживёт в будущем с семьей счастливо.

– Уеду к родственникам в Иган как выпишут и не вспоминать этот чертов город больше.

– Тогда, прощаемся? – он первый раз за эту короткую беседу встретился взглядом. – Извини, что так вышло. Если бы я мог что-то изменить...

– Не надо, – поднимает руку в отрицательном жесте. – Я хочу оставить о тебе только хорошее. К тому же, – хмыкает он. – Такого, как ты, не забудешь. – обнимаемся еще раз и, видимо, последний. И эти объятия были самыми крепкими. – Прощай, был рад дружить с тобой. – уходит к себе в палату обратно.

Могу сказать с полной уверенностью, что остался совершенно одинок. Задумавшись, резко останавливаюсь в коридоре, застывая. Почему моего отца нигде нет? Я давно должен слушать нотации о том, какой бестолочь, чуть не умер, подверг себя опасности и тому подобное. Узнав бы о таком, отец тут же бросил бы всё и помчался сюда. Значит, он не в курсе? Или здесь, но я не видел его? Да нет, будь он тут, сразу пошел бы ко мне... Господи, не ранен же он?

Заметив краем глаза кое-что любопытное, поворачиваю голову вбок. Врачи, с ними и мистер Диггер, кого-то перевозили на инвалидной коляске. Из-за толпы докторов не понимаю, кто пациент. Диггер, увидев меня, жестом руки просит подойти.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, серо-зеленые глаза пробегают по мне сканом. Неизменный пучок шоколадных волос вменился на низкий хвост.

«Как будто из меня вынули душу и заставили жить» – подмывает ляпнуть, вместо этого выдаю:

– Проститутка после ночи и то бодрее, – улыбаюсь назло, а выгляжу так, словно и ничего ужасного не произошло, никто и не умирал... – А так, всё просто очешуенно, док.

– Рад слышать. – не распознал сарказм в монотонном голосе моем. Чудненько, он и так видел слишком много.

– Зачем вы меня позвали? Сколько я тут?

– Как раз по этому поводу, твоя подружка, – смотрит на какие-то бумаги, прикрепленные к планшетке. Мое нутро затрепетало, страшась слушать. – Она выжила.

Сплю? Галлюцинации? Наверное – второе... Но сердце начало биться быстрей и кровь с бешенной скоростью циркулирует по телу. За какие-то секунды апатия сменилась жаждой жить.

– В той палате, – указывает через свое плечо пальцем, улыбаясь. – Ждёт.

Только произнеся заветное «ждёт», ноги произвольно переключились на бег. Чудилось – не успею или же мираж растворится прямо на моих глазах. Быстро открывая дверь, часто дыша от барабанного боя по ребрам и не двигаясь с места – вижу ее. Глазам не верю...

– Клаус? – одно звучание любимого голоса вывело из транса, напомнило о реальности. Встряхивая головой, нервный смешок последовал за дурацкой улыбкой. Мой маленький шизик с повязкой на лбу, точно крепкий солдат, жива.

Я передумал умирать.

Подбегая к ней, крепко прижимаю к себе объятиями, боясь ошибиться в чувствах и узнать – это сон. А ежели так, я не хочу просыпаться. И пусть это высшая степень шизофрении – мне все равно. Без нее нет меня....

Прохладные ладони нежно дотрагиваются до спины и волос, касания дарят покой во мне, груди и голове. Уткнувшись лицом ей в плечо, вдыхаю тот же знакомый приятный аромат ее волос и кожи. Никакие шампуни и духи не сравнятся со сладким, тонким запахом тела. Слезы сдержать не получилось, но на этот раз не от горя. Смешанные чувства подавленности и облегчения, не могу себя понять... Все друзья погибли, Элай насовсем уедет и лишь она одна осталась. Мой якорь, мое спасение. Не будь Вики рядом, я бы давно утонул.

– Прости, – слышится шепот моего срывающегося от слез голоса. – Солнце, пожалуйста, прости...

– Ты не виноват, я в порядке. – успокаивает Вика тихим ласковым голосом, проводя пальцами по моим волосам.

– Я своим проклятием на смерть загреб всех под одну лопату.

– Твоей вины нет, понимаешь? – берет мое лицо в руки, стирая слезы большими пальцами. Викины руки мягкие, это всё же не бред больного разума. Невозможно настолько правдоподобно играться с воображением. – Ты не виновен в том, что тебя хотят убить.

– Вокруг меня гибнут люди... – как бы между прочим напоминаю, больше для себя, чтобы не забывать. Не привязываться к никому более.

– Все, кто пожертвовал жизнями ради тебя, знали на что идут, что их ждет. Их выбор был осознанным.

– Зачем...?

– Потому что ты для нас много значишь, дурачок. – подарила Вика легкую улыбку, приложившаяся к душевным ранам лучше любой пилюли, травы и психотерапии. – Живи, чтобы они гордились тобой. Горем умершего не воскресишь. Мы оба знаем об этом, а ты – лучше всех. – забавно слышать от моей просьбы у господа, в которого не верю, сохранить ее в живых и уберечь от зла. Правда, не догадывался, что за двоих просить оказалось Богу в тягость. – Как остальные? Ты видел их? – пробует читать Вика по моим глазам о чем я думаю, что таится в темном сознании. Лучше пусть не знает, что творится у меня в голове.

– Да...видел. – отводя взгляд в сторону, Вика не убирает руки с моего лица. Я же подбираю слова, по большей части для сохранения здравомыслия и преподнести мягче ей. – В порядке, почти все...

– Где ребята?

– Диана и Паша не выжили... – говорю я, кое-как выговорив пластилиновым языком. Он противился произносить вслух такое.

Минуты мы провели в молчании и утешающих каждого объятиях, я пытался унять свои эмоции, которые контролировать сейчас было трудно. Отпуская друг друга, Вика судорожно вздыхает со всхлипом, вытирая ладонями слезы. Вижу – готова кричать как и я, кажется, мне послышался ее крик в собственной голове... Кроме этого ощущаю проходящую насквозь меня невидимую волну, как поглощает тебя водная гладь. От его мощи становится не по себе и в то же время завораживает. Что будет – пойди ко дну? И почему эта неведомая сила исходит от нее или мне чудится в который по счету раз...?

– Надеюсь... – заговорила Вика, закрыв глаза на вдохе, останавливая свежие слезы. – Тора получила по заслугам.

Бессловесные мгновения заполнила вуалью тишина, укрывая пережитыми воспоминаниями, назло припоминания смерть Торы. Отрывками, но четко знаю – это был я. Я вонзил в нее клинок Хаоса, где же он сейчас? Почему почти ничего не помню, что со мной стало в те моменты? Определенные детали общей картины размыты или грубо вырваны без намека на восстановление. Скорее всего из-за каких-то лекарств, вколотых в вены множество раз. В промежутках долгого сна чувствовал холодную игру, прокалывающую кожу, вгоняемую жижу.

– Я лично позаботился об этом. – Вика дотрагивается до повязки на лбу и неприятно морщится. – Что ты помнишь?

– Очнулась во время операции в морге, – убирает от повязки ладонь, сцепляя пальцы в замок. – Представь: работаешь себе, достаешь пулю из головы, а тут оп, – хихикнула на нервной она почве. – Труп глаза открыл.

– Обосрешься, – искренне ухмыльнулся.

– А он и бровью не повел, – говорила Вика про патологоанатома. – Попросил не двигаться, пока зашивал лоб. Потом спрашивал про состояние, санитары принесли халат, отпоили чаем. Они такие милашки.

Беззаботность из уст Вики вывела на смех, я осторожно касаюсь губами до ее повязки, целуя. Вот же чудная моя.

– Ты превзошла меня. Добро пожаловать, восставшая из морга.

Вика фыркнула, отпихиваясь.

– Да чтоб я хоть раз так проснулась. В моем черепа дыра, Клаус. Дыра, – тычет в затылок себе. – Пуля прошла почти насквозь, Фрэнк сказал, мне просто охренеть как повезло. Цитирую его слова.

В палату неожиданно заходит Диггер. Вспомни тень, вот и силуэт.

– Наворковались? – шутит он, осматривая голову Вики, поправляет повязку. – Головные боли не мучают?

– Есть немного, – не врет та.

– Где? – щелкает фонариком, проверяя реакцию зрачков. Вика морщится, потянув руку к затылку. – Там? – она согласовано мычит, поворачиваясь к нему спиной, прижимая подбородок к груди. Он приподнимает бинты, светя на шрам. Небольшой серый рубец от засохшей крови – она до сих пор сочится из швов. Диггер недовольно цокает.

– Док, что там?

– Не нравится мне кровоподтёки, – задумчиво бубнит он, опуская бинты и выключая фонарик. – Вы – чудо сверхъестественной медицины. До вас подобных случаев не зафиксировано.

– Это которых? – скептично изгибаю бровь. Вика тоже большой знак вопроса, глупо хлопает ресницами.

– У тебя, красавица, раны заживают практически со скоростью Кастильо. С ним не сравнимо, но сам факт выжить после пули, не задевшей жизненно важные части мозга – невероятно.

Фрэнк не скрывал своего изумления и восторженности открыть такие редкие экспонаты вроде нас. Нам радоваться или быть готовыми принять роль лабораторных крыс? Хоть бы не лоботомия...

– К ней вопросов нет, кровь голубая, док. – трясу рукой аки итальянец рекламирует пасту. – Но у меня то всё нормально.

– Точно, – щёлкнул он пальцами. – Покажи руки.

– Чего? – доктор сам вытягивает мои руки, осматривая вены, ссадины, мелкие царапины и синяки от капельниц. Лапы как лапы, ничего особенного.

– Простыни были чистые?

– Э-э-э, – напряг мозг. – Да-а-а, вроде.

– Значит поменяли, – потер он подбородок. Я выжидающе гляжу, прося пояснить. – Ты всю койку чёрным пеплом измазал, будто в угле извалялся. Поначалу думал, спички где прячешь и поджигаешь втихую, а попробовав отмыть – не стирается. Сама кожа, – шевелю пальцами, с тщательностью осматривая конечность без единой родинки и родимого пятна. – Окрасилась в черный. До локтей.

Перед глазами вспыхнула картина, как пронзаю Тору клинком. Ладонь произвольно резко сжимается в кулак, что сам встрепенулся.

– Что такое? – накрывает кулак пальцами, пожимая. Ладонь слабеет и разжимается, просто воспоминания... Нужно успокоится. «Ничего, порядок» – мотаю головой.

– А где мой отец, док?

Диггер медлит с ответом.

– Здесь, – я с силой сжимаю в руке одеяло. – Пострадал не хуже вашего, однако крепкий орешек наш шериф. За это его уважаю. Твоего отца не надломить.

– Пустите к нему? – подскакиваю с койки.

– Конечно, – вскинул он брови, будто иначе не могло быть. – Только не волнуй, Стивен пережил второй приступ от смерти Паши и Вики. Ему же переживать нельзя.

Совесть куснула за сердце, впиваясь зубами вины.

***

– Пап! – восклицаю, кидаясь к нему в объятия. Отец же как можно крепче обнимает, а я так еще сильнее. Оба смеемся, нервы уже сдали, смех со слезами вырвался смешался.

– Боже, Клаус... – выдыхает отец. – Как ты напугал меня.

– Прости, пап... Знаю, простым этим не заслужу прощения. Ужасный сын я однако, вечно заставляю тебя переживать и довел до такого.

– Немного всё же сержусь, – опускаюсь на рядом стоящий стул. – Опять умолчал, что на тебя охотятся...

– Да, я сам ничего толком не понимал. Это очень долгая история, слишком. У меня не было выхода попроще, старался из лучших побуждений. Говорил себе, что помогаю чаще, чем причиняю вред...

– Узнаю Эллисон, – усмехается он мечтательно. Правая бровь заклеена пластырем, скорее всего рассёк. Губы в трещинах, маленькие коричневые корочки закрывали ранки. – Она говорила в точности также, всегда помогала, жертвовала собой, до крови из носа добивалась справедливости. Удивительная женщина, а ты удивительный ребенок. Весь в мать.

– Мама не была двинутой. – отвечаю, дрогнув губами в улыбке.

– Эллисон тоже «не все» была, как ты про себя говоришь.

– Ну, вообще-то, разговаривать с цветами и животными не странно.

– Действительно. – вновь хохотнул он, потрепав по волосам.

– Что тебе сказали врачи? Мистер Диггер предупредил о втором инсульте...

– Ну, нервы не к чёрту, – отшутился, пожимая плечами. – Ничего серьёзного, вовремя оказался в нужном месте, откачали. Жить буду, кто же такого хулигана в узде сдержит?

– С меня хватит приключений, – потираю шею, сконфуженно сжав губы.

– Я слышал, что случилось с Пашей и Викой. – хлопает по колену. – Соболезную, сын...

– Вика жива. – поправляю, видя перемену масок печали в шок.

– Но она же... – не успевает он договорить под мой кивок.

– Чудеса медицины и использованный полностью резерв на жизнь удачи. Жаль, у Паши того же везения не хватило...

– Послушай, мы понимаем как никто другой, какого терять близкого человека, когда он становится лишь воспоминанием... Но ничего нельзя сделать. Как бы больно не было, стисни зубы и возьми себя в руки. Прошлое останется в прошлом, а они навсегда будут в твоем сердце. Не забывай, чтобы не вспоминать. Открой глаза и иди вперед, я знаю, ты у меня сильный и справишься.

– Я слабый...

– Проплачься, проорись, но не называй себя слабым. – не соглашается он со мной.

– Мне не хватило сил их спасти, – продолжаю упрямиться, тыча себя в грязь самостоятельно. Самоуничижение и самолюбование всегда в максимальной форме обнимают по обе стороны, не находя баланса. Либо ненавижу себя, либо возношусь над всеми. – Я всегда теряю то, что не хочу терять.

– Ты сделал все что мог, Клаус. – терпеливо исправляет, вздыхая. – Не под силу одному пожарному вытащить всех горящих из огня. Так и здесь, в силу своих возможностей ты помог. Не знаю, что у тебя там стряслось... Но остались те, кому ты нужен. Круг семьи сузился только визуально. Для тебя они по прежнему здесь, с тобой, рядом. – наклоняется ближе, касаясь указательным пальцем груди, близ сердца. – Нужно двигаться дальше, хорошо?

– Да, – снова обнимаю его. – Обещаю. Люблю тебя, пап.

– Я тоже люблю тебя, сынок.