Часть 2. Глава 17. Это тот господин, которого мы должны повесить?

Бесконечность. Именно это слово с пугающей точностью описывало их реальность. Солнце, безжалостный раскаленный шар в выцветшем до белесости небе, и песок — бескрайний, однообразный океан из мельчайших частиц, поглощающий звук, цвет и надежду. Они шли по Жаровне, и Томас физически ощущал, как этот скудный, выжженный пейзаж давил на его психику, высасывая из души последние капли оптимизма.

Ему казалось, что они не продвигались вперед, а лишь бессмысленно топтались на гигантской песочнице, где время потеряло всякий смысл. Они не говорили почти совсем: не из усталости, не из желания сэкономить силы — просто не было слов, которых хватило бы на смысл. Ребята молча согласились с Брендой тем, что они не друзья, а попутчики. А попутчикам не обязательно говорить о жизни.

​Единственной, с кем Томас говорил, была Тереза. Он снова и снова возвращался к тому ночному разговору, пытаясь докопаться до сути её недоговорок. Но каждый раз она умело ускользала, — резко переводила тему, находила внезапные причины замолчать или просто делала вид, что не слышит.

Парня грызла тревога: не он ли стал причиной этой стены? Может, он чем-то её спугнул, хотя в памяти не было ни одного резкого слова или жеста. Возможно, она просто боялась его реакции. Логично, но от этого не менее мучительно.

​Ему отчаянно хотелось понять, что скрывалось за её испуганным взглядом, и что она собиралась тогда достать из кармана.

​И сейчас он пытался снова, подойдя к ней с какой-то незначительной фразой. В ответ Тереза лишь раздраженно закатила глаза, и, не говоря ни слова, выхватила у него из рук рюкзак. Развернувшись, зашагала вперёд, оставив его одного в облаке пыли и собственного недоумения.

— Что поссорились? — внезапный голос Бренды заставил его вздрогнуть, выдернув из тягостных размышлений.

— Нет, я просто много говорю, — пробормотал он, смотря вслед удаляющейся спине Терезы.

— М-м, понятно, так ты у нас болтун, — губы Бренды растянулись в лёгкой, чуть кокетливой ухмылке, и Томас с удивлением почувствовал, как по его щекам разливался предательский жар. — Тогда расскажи что-нибудь. А не то со скуки можно помереть пока идём.

​Парень смущенно задумался. Просьба застала его врасплох. В его голове, отупевшей от зноя и однообразия, не нашлось ни одной подходящей темы. И тогда он инстинктивно сделал то, что у него получалось лучше всего, — стал спрашивать.

— Так, как долго нам ещё идти?

— День, не считая ночи, или около того, — Бренда пожала плечами, её взгляд скользнул по бескрайним дюнам. — Я в этом плохо разбираюсь. А что? Уже невмоготу шагать?

— Вроде того, — он неуверенно улыбнулся. — Хотелось бы поскорее встретиться с Сэм. Боюсь, она сильно переживает и уже надумала себя всякого. А это может плохо кончиться.

Перед ними не происходило ничего в частности — разве что Тереза впереди шла быстрее, и Томас заметил, как её плечи чуть напряглись.

— Она твоя сестра, да? Это странно, я думала, вам в Лабиринте стирают память.

— Всё верно, — парень чувствовал, как его сапоги с каждым шагом всё глубже и с более громким всхлипом увязали в раскалённом песке, отчего его голос звучал сдавленно и напряженно. — Я прошел через Метаморфозу. Когда тебя жалят монстры, они впрыскивают яд, что заставляет вспоминать всё. Правда это очень болезненно, и можно помереть, если не вколоть сыворотку.

Томас говорил, и видел, как брови Бренды медленно ползли вверх, а в её глазах загорелся неподдельный интерес. Он отдавал себе отчет, что его рассказ больше походил на бредовый сценарий низкобюджетного фильма ужасов. Но, увы, это была его реальность.

— Проблема в том, что воспоминания возвращаются, но ненадолго. Потом они медленно угасают, остаются лишь обрывки, смутные образы, что-то отдельное, — пот выступал по его вискам, напоминая мгновения Метаморфозы. — Но я... я вцепился в это одно воспоминание сильнее, чем во все остальные. Не хотел забывать о ней. О единственном близком человеке...

Томас закрыл глаза, и перед ним проплыли смутные тени: испуганные глаза сестры, её рука в его руке, чувство абсолютной, братской ответственности. Что с ней сейчас? Может, она уже оплакивала его, решив, что он погиб в огне взрыва? Или, что страшнее, их снова поймал ПОРОК? А может, они так же, как и он, брели по песчаному аду, теряя последние силы? Ему до боли хотелось поскорее увидеть её, убедиться, что она цела и невредима. И чтобы она увидела — что он жив.

— Да уж, понимаю тебя, — в голосе Бренды вдруг прозвучала несвойственная ей мягкость, от которой по спине Томаса пробежали мурашки. — У меня тоже был брат. Его звали Джордж. ПОРОК забрал нас двоих, когда родители погибли, и мы бродили по поселениям в поисках еды и воды. После сотни экспериментов, Джорджа забрали в Лабиринт, а я не подходила...

— Не подходила? — переспросил Томас, замедляя шаг.

— У меня нет иммунитета, как у вас, — выдохнула Бренда, её губы плотно сжались, будто она пыталась удержать внутри что-то горькое. — Да, вот такая я неудачница. Но я особо и не страдала. Работала на компанию, меня поили и кормили. Потом сбежала оттуда с Хорхе.

— Хорхе тоже был в ПОРОКе? — ахнул парень, чуть приостановившись.

Бренда лишь коротко кивнула, и её внезапно сомкнувшиеся губы ясно дали понять, что тема исчерпана.

​Солнце, наконец, начало клониться к горизонту, его лучи из ослепительно-белых стали багровыми и косыми, отбрасывая длинные, уродливые тени. Они нашли укрытие в старой разграбленной машине. Томас и Бренда устроились на передних сиденьях, а Тереза молча улеглась на заднем, отвернувшись к спинке.

Сон приходил тяжело, пробиваясь сквозь барьер усталости и назойливых мыслей. Даже когда веки налились свинцом и захлопнулись, погружая его в беспокойное забытье, сознание Томаса продолжало свою работу. В нём крутились образы Терезы с её загадкой, Сэм с её болью, друзей с их судьбами, даже Бренды и Хорхе с их непростой историей. Один вопрос бился в его голове, как птица о стекло: скольким еще людям ПОРОК сломал жизни? И почему он, Томас, видя всю эту машину страдания, не нашел в себе сил остановить её раньше?

​Терзающие мысли о вине и ответственности преследовали Томаса и на следующее утро, став неотъемлемой частью однообразного ландшафта его сознания. Они были таким же безжалостным шумом в ушах, как и знойный ветер, гуляющий по пустошам. Однако внезапно его внутреннюю бурю пронзил радостный, почти невероятный возглас Терезы. Впереди проступили очертания города. Вернее, его призрака.

То, что когда-то было средоточием жизни, теперь представляло собой лишь скелеты зданий, уставшие и обветшалые, с зияющими пустотами вместо окон. По этим руинам, как новые хозяева, сновали тучные, наглые крысы, а в тени обломков прятались тощие, одичавшие псы. Они скалили желтые клыки, но их робость перед людьми всё ещё перевешивала голод, заставляя держаться на расстоянии.

По мере их продвижения к центру начали шевелиться признаки жалкого подобия жизни. Люди здесь были похожи на теней, выброшенных умирающим миром на обочину реальности. Их тела, иссушенные голодом и лишениями, имели серый, землистый оттенок. Они прятались в скорлупах разрушенных домов, их существование здесь было нацелено на одно единственное. На поиск еды и воды. А в их глазах... в их глазах Томас не увидел ничего. Ни злобы, ни надежды, лишь плоскую, выцветшую пустоту долгого, беспросветного отчаяния.

​Запах — смесь пота, гнили и безнадежности — витал в переулках, становясь почти осязаемым. И Томасу стало мучительно стыдно. Его собственная жизнь в стерильных, технологичных стенах ПОРОКа, с комфортом, сытостью и иллюзией безопасности, вдруг показалась ему чудовищной, непристойной привилегией. Там был душ, горячая еда, мягкие кровати. А здесь — лишь пыль, грязь и медленное угасание.

​Пока Томас погружался в пучину стыда и размышлений, Бренда оставалась практичной и сосредоточенной. Эта картина человеческого падения была для неё привычной. Она активно, почти агрессивно, расспрашивала редких прохожих, пытаясь выяснить дорогу до Маркуса. Большинство отмалчивались, отводя взгляд. Однако один мужчина, чьё лицо почти полностью скрывала густая, спутанная борода — настоящее прибежище для вшей, — оказался более сговорчивым. Он приторговывал всяким хламом, разложив свои жалкие сокровища на рваном брезенте, и согласился помочь, но лишь в обмен на что-нибудь «ценное».

— Кончай, старик, тебе, что сложно просто сказать? — вспылила Бренда, не желая расставаться даже с малой частью их скудных запасов.

— Сложно, ещё как! Мы в каком мире живем! За красивые глазки ничего просто так не дают!

В то время, пока Томас и Бренда вели свою безнадежную торговлю с бородачом, мир вокруг продолжал жить своей призрачной жизнью. Из-за груды обломков, пахнущей щелочью и тлением, появилась тень — маленькая, едва достающая Терезе до пояса. Это была девочка, чьё лицо было настолько грязным, что цвет кожи угадывался с трудом, а глаза казались двумя бездонными колодцами на исхудавшем лице.

Она бесшумно подкралась и её тонкие, почти прозрачные пальцы потянулись к грубой ткани рюкзака, который Тереза несла за спиной. Легкое прикосновение, похожее на касание паутины, заставило девушку вздрогнуть и обернуться. Увидев перед собой ребёнка, её напряженное выражение лица смягчилось. Она медленно, чтобы не спугнуть, присела на корточки, сравниваясь с девочкой взглядом.

— Эй, малышка, — тихо проговорила Тереза. — Что случилось? Ты потерялась? Хочешь есть?

​Девочка не ответила. Она лишь пристально смотрела на рюкзак, её грудная клетка тяжело вздымалась. Казалось, в этом молчании заключалась вся трагедия её короткой жизни — голод, страх и отчаянная воля к выживанию.

​И тогда, с тихим, цепким рывком, в котором была заключена вся ярость отчаяния, девочка впилась в лямку рюкзака и дёрнула на себя. Сила, с которой она это сделала, была недетской, рожденной на грани инстинкта и безумия. Тереза, не ожидавшая такого, на мгновение потеряла равновесие, и тяжелая ноша легко соскользнула с её плеча.

​В следующее мгновение девочка, прижимая драгоценную добычу к груди, рванула прочь, босыми ногами, бесшумно шлепая по пыльной земле, уносясь в лабиринт руин.

— Стой! — крик Терезы, полный не столько гнева, сколько шока, разорвал воздух.

Она бросилась вслед. Томас и Бренда, отвлеченные криком, резко обернулись. Увидев убегающую фигуру Терезы, они, не сговариваясь, рванули в погоню. Их ноги, ещё минуту назад тяжелые от усталости, теперь несли их сквозь хаос разрушенного города, преследуя маленького воришку, в котором воплотился весь безжалостный закон этого нового мира — выживает тот, кто успевает схватить первым.

​В искусстве воровства ребята, возможно, и были несведущи, но в погоне за крошечным, юрким силуэтом Тереза проявила себя настоящей охотницей. Её тело, напряженное адреналином, легко преодолевало препятствия разрушенного города. Она петляла между угрюмыми, безучастными фигурами выживших, её ноги, казалось, лишь на мгновение касались земли, прежде чем оттолкнуться для следующего рывка. Она перескакивала через груды ржавого металла и рассыпавшихся кирпичей, двигаясь с целеустремленностью.

Томас и Бренда, тяжело дыша, не отставали, но когда девочка-призрак юркнула в зияющий темный проход между двумя обвалившимися зданиями, их ноги инстинктивно замедлили бег. Не к добру это.

Малютка, оглянувшись на них одним быстрым, бездонным взглядом, с ловкостью обезьянки подтянула тяжелый для неё рюкзак и исчезла в чёрном прямоугольнике разбитого окна на первом этаже. Тереза, не раздумывая ни секунды, рванула за ней, её силуэт поглотила та же темнота.

— Тереза! Черт... — вырвалось у Томаса, и он, преодолевая внезапный холодок страха, последовал за ней, ощущая шершавый край подоконника под ладонями.

​Бренда же замерла на мгновение, издав протяжный, раздраженный выдох. Её инстинкты кричали, что прыгать в неизвестную черноту — верх безумия. Но бросить своих, пусть и временных, спутников в этой ловушке она не могла. Сжав зубы, она перемахнула через подоконник.

Внутри их встретил не просто мрак, а гнетущая, почти осязаемая темнота, которую лишь слегка разбавляли лучи пыльного света, пробивающиеся сквозь дыры окон. Они оказались в огромном, похожем на пещеру помещении, которое когда-то, судя по остаткам разметок и скелетам машин, было многоуровневой автомобильной стоянкой. Девочка бесследно растворилась в этом лабиринте бетона и тени. В центре небольшого свободного пространства, беспомощно озираясь, стояла одна Тереза.

— Тереза! Всё хорошо? — голос Томаса прозвучал приглушенно, но явственно, нарушая зловещую тишину. Он подбежал к ней, его руки инстинктивно легли на её плечи, пальцы сжали ткань куртки, проверяя, цела ли она. — Ты так неожиданно убежала. Что произошло?

— Девочка. Стащила наш рюкзак... — её ответ был больше похож на выдох, полный досады и нарастающей тревоги.

— Вот поганка! — Бренда с силой топнула ногой, и эхо гулко прокатилось под сводами.

И будто в ответ на её слова, из окружающей их тьмы, начали появляться фигуры. Несколько мужчин, тучных, с тяжелыми, неподвижными лицами, закутанных в потёртые чёрные одеяния. Нижнюю часть их лиц скрывали плотные шарфы, оставляя на виду лишь холодные, оценивающие глаза.

Их взгляды медленно скользили по троим путникам, изучая, взвешивая, словно они рассматривали не людей, а товар на уличном рынке. И тогда из-за спины самого крупного из них вышла та самая девочка. Она держала их рюкзак и, поймав взгляд Бренды, демонстративно показала ей бледный, маленький язык, её глаза сверкнули торжествующим, лишенным детской невинности огоньком.

— Моя девочка тот ещё чертёнок, но уж точно не поганка, — раздался хриплый, низкий бас, принадлежавший тому самому крупному мужчине. Звук его голоса, казалось, вибрировал в сыром воздухе. — И дельная добытчица! Раз принесла рюкзак и вас...

​Ребята инстинктивно сомкнули ряды, почувствовав спины друг друга. Их умы лихорадочно прочесывали возможные варианты, каждый более мрачный, чем предыдущий. Что эти люди с ними сделают? Отпустят ли? Куда бежать в этом бетонном лабиринте? Пока Бренда быстрыми, цепкими взглядами изучала периметр в поисках слабого места, Томас, собрав всю свою волю, сделал шаг вперед.

— Мы уйдем, хорошо? Оставьте себе рюкзак, — он выпрямился во весь рост, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и четко, хотя внутри все сжималось от леденящего страха. — Нам не нужны проблемы.

— Ну-у, как же мы вас отпустим? — мужчина покачал головой, и его глаза сузились. — Вы ведь пришли в наш дом, нужно сначала познакомиться! Вы кто такие?

— Мы ищем Маркуса, — голос Терезы прозвучал тише, и её рука сама нашла руку Томаса, сжав с такой силой, будто черпая в этом контакте силы для продолжения диалога. — Вы знаете, где его дом?

​Мужчина медленно оскалился, обнажив редкие, желтые, как старый пергамент, зубы. Улыбка его была хуже любой угрозы.

— Маркуса значит... Понятно, — он кивнул своим людям, коротким, почти невидимым движением головы. И в тот же миг фигуры в чёрном стали медленно, неотвратимо сжимать кольцо вокруг них. — По виду вы не старше двадцати, а это значит одно, — они сгрудились еще теснее, спинами друг к другу, уже осознавая леденящую душу истину — они попали не в простую переделку, а во что-то гораздо более страшное. — Вы у нас иммуны, да?

***— Заткнись, иначе руки переломаю! — Грубый голос одного из похитителей, прозвучавший прямо над ухом Томаса, заставил его вздрогнуть. — Не хотелось бы портить товар. Сами понимаете, цена может упасть.

​Гортанные, прерывистые смешки их тюремщиков, похожие на лай больных собак, огласили тесное пространство. Комната была убогой — голые бетонные стены, единственная закопченная лампочка под потолком и груда непонятного хлама в углу. Их привели сюда, чтобы обездвижить, и теперь грубые веревки впивались в запястья.

Первая, отчаянная попытка сопротивления уже была подавлена. Когда Томас попытался вырваться, он получил смачный удар по лицу, точно в те самые, ещё не зажившие синяки, оставшиеся от прошлых передряг. Острая, жгучая боль пронзила его, заставив мир на мгновение поплыть перед глазами.

После этого осадочная ярость в их сердцах сменилась холодной, расчетливой необходимостью. Нужно было действовать с умом, а не лезть на рожон.

— Ладно, Джимми, кончай с ними, пойдем, покурим, — лениво бросил один из двух громил, почёсывая живот.

— Ага, пошли, — его напарник, тот самый Джимми, с силой плюнул на грязный пол, оставив мокрое пятно. Он бросил вызывающий, похотливый взгляд на Бренду, и оба скрылись за тяжелой, толстой деревянной дверью.

Едва шаги затихли, Бренда пришла в движение. Её тело напряглось, мышцы спины и плеч заиграли под курткой, пока она, сидя на земле, отчаянно извивалась, пытаясь найти слабину в узлах. Она тёрла верёвки, её суставы хрустели от напряжения, но грубые волокна лишь глубже впивались в кожу, не поддаваясь. Это был жалкий, унизительный танец беспомощности.

— Поганые мужланы! — выдохнула она, и в её голосе звенела ярость, смешанная с отчаянием. — Сюда бы Хорхе, он отменно ладит с узлами!

— Неужели... — прошептала Тереза, откинув голову на холодный бетон стены и прикрыв глаза.

Бренда резко повернула голову в её сторону. Её взгляд был острым, хищным, полным накопленного раздражения.

— Я не хочу ссориться, — слова прозвучали шипяще, — но какого черта ты рванула за этой оборванкой?

​Тереза медленно открыла глаза. В них не было страха, лишь тяжелое, утомленное раздражение.

— Она стащила наш рюкзак! — парировала она. — Мне что, следовало просто отпустить её?!​

​Голос Бренды, резкий и обвиняющий, продолжал вибрировать в спёртом воздухе подсобки, накладываясь на тягостное молчание Терезы. Её слова были как удары хлыста, но Томас уже почти не слышал их. Его сознание отключилось от бесплодного спора и метнулось вперёд, прощупывая границы их клетки, ища слабину, трещину, любой просвет. Его взгляд, скользя по закопченным стенам, наткнулся на небольшое, грязное оконце под самым потолком. Оно было крошечным, но через него пробивался тусклый луч уличного света — слабый, как сам шанс на спасение.

— Замолчите, — его голос прозвучал тихо, но с такой внезапной властностью, что Бренда на мгновение умолкла. — У меня есть план.

Он поднялся. Мышцы протестовали, но воля гнала вперед. Подойдя к стене, он встал на цыпочки. Окно было в пределах досягаемости. Собрав всю силу в локте, он резко, с коротким выдохом, ударил по мутному стеклу.

Оглушительный, хрустальный звон разорвал тишину, осколки, словно слёзы, посыпались на пол. Томас замер, затаив дыхание, ожидая, что сейчас ворвутся охранники. Но тишина оставалась нерушимой.

Сердце его забилось быстрее.

Осторожно, чтобы не порезаться, он подобрал с рамы длинный, с острым, как бритва краем, осколок. Холодное стекло впилось в пальцы, но это была боль, обещавшая освобождение. Он принялся методично пилить им грубые веревки на своих запястьях. Волокна с хрустом поддавались одно за другим. Девушки, затаив дыхание, следили за каждым его движением.

— Неплохо, Том!

​Веревки ослабли, и Томас с силой стряхнул их с рук. Он тут же принялся освобождать сначала Терезу, потом Бренду. В тот самый миг, когда последний узел на запястье Бренды развязался, за дверью донёсся странный, приглушённый шум. Не крики, не речь — а нечто иное: глухие удары, стоны, короткие, резкие выдохи. Это был звук стремительной и яростной схватки.

— Быстрее, сваливаем, — прошипел Томас, и они, как один, ринулись к двери.

​Она, к их удивлению, не была заперта. Толкнув её, они вывалились в тёмный коридор. Он был пуст. Ни охраны, ни их похитителей. Лишь эхо той самой драки, доносившееся снизу, заставляло бетонную плиту пола слегка вибрировать. Не сговариваясь, они бросились к лестнице. Спускаясь на тот самый нижний уровень, где их поймали, они замерли на последней ступеньке, не веря своим глазам.

В картину, открывшуюся перед ними, было сложно поверить. Их друзья стояли, окруженные телами их похитителей. Те лежали в неестественных, замерших позах, кто-то скрученный, кто-то просто обездвиженный. И тогда взгляд Томаса нашел её. Сэмми. Она стояла чуть в стороне, её плечи были напряжены, из носа тонкой струйкой текла кровь, а в глазах, широко открытых, плескалась смесь ярости, страха и безумного, зарождающегося облегчения.

— Сэмми... — её имя сорвалось с его губ не криком, а сдавленным стоном, полным такого нахлынувшего чувства, что мир вокруг перестал существовать.

Он не помнил, как преодолел расстояние между ними. Его ноги понесли его сами, повинуясь древнему, неумолимому порыву. Он схватил её в объятия, прижал к себе так сильно, словно пытался вобрать её внутрь себя, убедиться, что она настоящая, что она здесь. Её тело сначала напряглось от неожиданности, а затем обмякло, и она вцепилась в его куртку с силой, способной разорвать.

— Томми... — голос дрожал, прорываясь сквозь рыдания, которые она больше не могла сдерживать. Горячие слезы текли по его шее, смешиваясь с пылью и потом. — Я думала... я думала, что больше никогда не увижу тебя...

— Я здесь, Сэмми! Я живой! Я с тобой!...

​Они шли, не отпуская рук, как будто боялись, что малейшее расстояние между ними снова разлучит их. Дорога к дому Маркуса казалась последним отрезком пути перед долгожданным убежищем. Где-то в глубине сознания Томас рисовал себе образ скромного, почти аскетичного пристанища — покосившуюся деревянную лачугу с паркой запыленных окон и дымящейся печной трубой, вписанную в унылый пейзаж руин.

​Но реальность оказалась иной.

Когда их взорам предстало массивное, трёхэтажное здание бывшего отеля, с рядышком аккуратных балконов и впечатляющими стальными воротами, Томас невольно замер, и его рот медленно распахнулся в немом изумлении.

— Это дом Маркуса?

— Ага-а, — флегматично протянул Хорхе, с легкой усмешкой наблюдая за его реакцией. — Наглец заграбастал себе целый отель! Теперь пускает туда путников за информацию и всякие примочки.

— Как мы попадем внутрь? — спросила Бренда, не отходя от Хорхе, соскучившись по отцовской фигуре. — Ворота, кажется, заперты.

​Решение нашлось мгновенно. Сэм, собравшись с силами, сделала лёгкое, почти небрежное движение рукой. Могучие стальные створки с глухим скрежетом подались внутрь, будто их распахнула невидимая длань великана. Они вошли во внутренний двор, и контраст с внешним миром был ошеломляющим. Здесь царила почти неестественная чистота, дорожки были подметены, а в ухоженных кадках даже зеленели чахлые, но живые растения.

​Хорхе, не утруждая себя церемониями, толкнул тяжёлую входную дверь, и их встретил просторный, прохладный холл. На кожаных диванах, потерявших былой лоск, но все ещё сохранявших следы прошлой роскоши, сидели люди. Их взгляды, отрешённые и усталые, скользнули по вошедшим. Брови удивленно поползли вверх, но ни один звук не сорвался с их губ. Путники успели сделать несколько шагов по выцветшему ковру, когда сверху, с гулких пролётов лестницы, донесся звонкий, разудалый голос.

— Хорхе! Дружище!

Все взгляды устремились наверх. На лестнице стоял мужчина, облаченный в невообразимый наряд: длинная, цветастая, развевающаяся накидка накинута на голый торс, дополнением к которому служили лишь кричаще-яркие плавательные шорты. В его руке покачивался стаканчик с голубой, мерцающей жидкостью. Он радостно махал им, его лицо расплылось в широкой, беспечной улыбке.

— Зачем пожаловал? Что-то стряслось?

Сомнений не оставалось. Этот эксцентричный весельчак, чьи босые пятки громко шлепали по полированным ступеням, и был тем самым Маркусом.  Тот образ осведомителя, что рисовало воображение — бородатый, затаившийся в тени старик, — рассыпался в прах при виде этого кричаще-яркого, почти клоунского персонажа.

Контраст между ожиданием и реальностью был настолько разительным, что у Томаса в груди зашевелилось холодное, ползучее сомнение. Может ли этот человек, похожий на беглеца с карнавала, обладать хоть чем-то ценным? Но, видя непоколебимую уверенность Хорхе, парень стиснул зубы и отступил в тень, позволяя опытному бандиту вести эту игру.

— Вроде того, нам бы поговорить. Знаешь. Без лишних ушей.

​Маркус кивнул с преувеличенной серьёзностью и, как гостеприимный хозяин, поманил их за собой на второй этаж. Само существование этого места,  как и целостность отеля, поражала: ни трещин на стенах, ни выбитых стекол, ни привычного смрада разложения. Создавалось жутковатое впечатление, будто солнечные вспышки и Вирус, опустошившие мир, вежливо обошли этот оплот былой роскоши стороной.

Здесь всё было таким... нормальным. Слишком нормальным, чтобы быть правдой. По коридорам сновали жильцы, щеголяя в плавках и лёгких халатах, доносились обрывки старой, забытой музыки и взрывы беззаботного смеха. Девушки в коротких, не по сезону ярких платьях провожали беглецов томными, заинтересованными взглядами, в которых читалось скучающая праздность.

Они едва не потеряли Минхо, когда тот, ослеплённый этим калейдоскопом запретных удовольствий, свернул в сторону, привлечённый щебетом двух смеющихся девушек.

​Маркус привёл их в свой кабинет. Просторное помещение с лакированным столом цвета вороного крыла, низким кожаным диваном и огромным балконом, выходящим на ухоженный внутренний двор, вызывало странную смесь зависти и глубочайшей настороженности. Томас ловил себя на мысли: как человек вроде Маркуса, этот шут в цветастом халате, смог не просто отвоевать себе целый отель, но и выстроить некую иерархию?

— Присаживайтесь, не стесняйтесь! — его голос гремел, заполняя пространство, словно он обращался к полному залу. — Может, кто хочет выпить? Хорхе? Не желаешь стаканчик дельного виски?

— Почему бы и нет!

Маркус ловко извлёк из-под стола тёмную бутылку и два тяжелых хрустальных бокала. Свой бокал с синеватой жидкостью он отложил в сторону. Одним точным движением он наполнил их и протянул один Хорхе. Усевшись на край стола, он сделал большой глоток и блаженно прикрыл глаза, будто вкушал нектар богов, а не выпивку в конце света.

— И та-ак, зачем ты здесь? И зачем привёл с собой этот детский сад?

— До меня дошли слухи о том, что ты знаешь, где найти Правую Руку. Это правда?

Маркус приоткрыл рот, и его глаза округлились с театральным, почти шутовским удивлением.

— Что? Правая Рука? — он издал короткий, визгливый смешок. — Не думал, что ты будешь верить в призраков! Не смеши меня, Хорхе, дружище!

​Он залился громким, показным хохотом, в перерывах залпом осушая бокал. Хорхе лишь устало закатил глаза, бросил многозначительный взгляд на своих спутников, и его рука плавно скользнула к поясу. Мгновение — и дуло пистолета, холодное и безжалостное, уставилось прямо в лицо Маркуса. Смех оборвался, лицо хозяина отеля стало маской внезапной, леденящей серьезности; весь его веселый, пьяный блеск испарился.

— Твои угрозы меня не напугают, — резким, отточенным движением Маркус оказался с оружием в руке. Большим, массивным, чей вид говорил о смертоносной мощи, затмевающей скромный пистолет Хорхе. — У меня игрушки-то покруче твоих будут! Так что, я тебя не боюсь!

— Я не тот, кого тебе стоит бояться, — Хорхе спокойно кивнул, и из тени за его спиной выступила Сэм.

— Девчонка? Будешь пугать меня девчонкой? Ты-ты серьезно? — его голос снова попытался сорваться в смех, но в нём уже слышалась трещина.

Он не успел договорить. Сэм резко выбросила руку в его сторону, и тело Маркуса, словно куклу, оторвало от пола и швырнуло к стене. Его короткий, перепуганный визг потонул в глухом ударе и треске штукатурки. Девушка, не меняя выражения лица, сжимала его невидимой хваткой, вдавливая в стену всё сильнее, заставляя его глаза расширяться от животного, немого ужаса.

— Ха-ха! Ну как тебе, дружище, всё ещё не страшно? — Хорхе, держась за живот, издавал приглушенные, довольные смешки.

— Какого... — выдавил из себя Маркус, его голос был хриплым от давления. — Хорхе! Что за черт! Останови это!

— Конечно, только если ты расскажешь про Правую Руку, всё что знаешь, или... — он снова кивнул Сэм, и тело Маркуса поползло вверх по стене, скользя по осыпающейся краске. — Ты встретишься со всей мощью нашей маленькой дьяволицы!

— Хорошо! Хорошо! Правая Рука и правда в горах на севере! Они скрываются в старой заброшенной базе ПОРОКа, что существовала ещё до Вспышки! Я знаю координаты!

Сэм разжала пальцы. Маркус с тяжелым стуком рухнул на пол, издав протяжный, болезненный стон. Хорхе, убрав пистолет, с деланной дружелюбностью помог ему подняться, отряхнул пыль с его плеча, и оскалился в широкой улыбке.

— Так бы сразу, Маркус, ну что ты как всегда?

— А так веселее!

Подростки молча наблюдали за этой жутковатой пантомимой, и в душе у каждого поселилось холодное понимание: отношения этих двух мужчин были сплетены из парадоксальной смеси братского плебейского юмора и готовности в любой момент пустить друг другу пулю в лоб. Впрочем, сейчас это не имело значения. Координаты были у них. Цель, казавшаяся такой призрачной, наконец, обрела плоть и кровь.

— На улице скоро стемнеет, останетесь на ночь? — Маркус, отряхнувшись, снова подошёл к столу и налил себе и Хорхе по новой порции. Его голос старался вернуть прежнюю беззаботность, но в глазах еще пряталась тень страха. — Вам не помешало бы переодеться и душ принять. К тому же, — он обвёл взглядом ребят, подмигнув с нарочитой лёгкостью, — сегодня у нас вечеринка.

​Вечеринка. Слово повисло в воздухе, странное и нереальное. Подростки переглянулись, и внутри, сквозь усталость и горечь, что-то трепетно и неуверенно встрепенулось — смутное, забытое чувство предвкушения.