Часть 2. Глава 16. Внимание! Сейчас мы их убьем!

Сознание возвращалось к Сэм медленно и мучительно, как прилив густой, чёрной смолы. Первым прорвался сквозь пелену беспамятства слух. Неясный гул, который постепенно распадался на отдельные, отвратительные голоса, доносящиеся, словно из-под толстого слоя мутной воды.

— Их много! Как их много!

— Хочу съесть их всех!

— Балда! Нельзя есть всех сразу!

— Я хочу девчонку! Хочу девчонку!

Это были не человеческие голоса, а нечто иное — визгливые, надрывные, пронзительные, как скрежет железа по стеклу. Они царапали сознание, вызывая тошноту. Сэм не чувствовала своего тела — оно было ватным, чужим, парализованным. Она существовала в подвешенном состоянии, между сном и явью, не ощущая ни пространства вокруг, ни тверди под собой. Попытка открыть глаза увенчалась лишь расплывчатым, затуманенным пятном света и тёмными, изломанными силуэтами, мельтешившими в полумраке.

— Вы гребанные шизы, живо отпустили нас! — чей-то голос, знакомый и полный ярости, прорезал визгливый хор. Это был Хорхе, чей гнев ощущался даже через эту дымку негодования.

Постепенно очертания начали проступать четче. Они находились в просторном, но низком помещении с голыми каменными стенами, с которых осыпалась штукатурка, обнажая кирпичную кладку. Воздух был спёртым и тяжелым, под носом витал запах сырой земли, плесени и сладковатого, тошнотворного разложения зараженных тел. В центре тускло горела самодельная масляная лампа, отбрасывая прыгающие тени на лица.

​Сэм с трудом повернула голову. Рядом, прислонившись к стене, сидели Арис, Фрайпан и Далтон. Их глаза были закрыты, дыхание — ровное, но неестественно глубокое. Они всё ещё были под воздействием газа.

Минхо и Ньют приходили в себя, их движения были медленными и не скоординированными, а взгляды — затуманенными ужасом.

Их окружала толпа. Но людей ли? Их тела были истощены до крайней степени, кожа — серой и покрытой язвами. Одежда висела лохмотьями. Но самое пугающее были их глаза — блестящие, лихорадочные, полные нечеловеческого, неутолимого голода. Они переминались с ноги на ногу, почесывались, их пальцы с длинными, грязными ногтями непроизвольно дергались.

​Хорхе, единственный, кто сохранял видимость самообладания, сидел, прислонившись к сырой, покрытой грибковыми разводами стене. Его руки были скручены за спиной так туго, что верёвки впивались в запястья, но его поза выражала непокорность. Он был как раненый зверь, запертый в клетке, — смирившийся с ловушкой, но не с потерей достоинства. Его взгляд, тяжелый и неустрашимый, был прикован к самому высокому из шизов — гротескно тощему существу с вытянутым, как у голодного призрака, лицом и несоразмерно длинными, плетевидными руками.

— Говори, урод, чего вам надо? — вновь проворчал Хорхе.

​Тот, кого он назвал Уродом, издал булькающий звук, похожий на лопающиеся пузыри. Звук был отталкивающим, но то, что последовало за ним, пугало куда больше.

— Того, что нужно всем, — его голос был низким, хриплым от недостатка использования, но слова лились удивительно четко и складно, без привычных для его сородичей заиканий и бульканья. Это была совершенная, тревожная своей нормальностью речь. — Раньше мы скрывались, как нелюди. Бродили по остовам цивилизации, прятались в ямах. Мы, как и все, нуждались в доме. И вот! Мы его нашли!

— Отлично, поздравляю с новосельем. А мы тут при чем?

— Стены и потолок защищают нас, но еду, малость, сложно добывать, — просто ответил Урод, и в глубине его запавших, нечеловечески блестящих глаз вспыхнул зловещий, рациональный огонек. — Крысы... собаки... прошлый век. Мы поняли, что человеческое мясо куда вкуснее! И сытнее! А по железной дороге часто ходят беженцы и путники. И теперь мы не голодаем...

​По спине Сэм пробежала ледяная волна, сменившаяся приступом тошноты. Она сжала пальцы, пытаясь найти слабину в грубых узлах, впивающихся в её запястья, но всё было тщетно. Её разум, всё ещё затуманенный остатками газа, отказывался повиноваться, мысль о способностях была далёкой. Она чувствовала себя птицей со связанными крыльями, беспомощной и обречённой.

— Охренеть! Да вы и вправду гребанные каннибалы! — выплюнул Хорхе.

​Урод смачно, с размаху ударил его по лицу тугим узлом своих длинных пальцев. Звук был глухим и влажным. Хорхе отлетел в сторону, его голова со стуком ударилась о стену, и на мгновение в его глазах помутнело.

— Прекращай навешивать на нас ярлыки! Шизы... Каннибалы... — Урод выпрямился, его тощее тело напряглось. Он зашагал по комнате, движения были резкими, порывистыми, словно внутри него бушевали невидимые бури. — Мы еще не настолько сошли с ума. Мы осознаем, что делаем. Мир давно изменился, и мы тоже должны измениться, если хотим в нём выжить.

— У вас тупая философия, — прорычал Минхо, полностью придя в себя. Его тело было готово к бою, но, как и у всех, руки были скручены.

​В этот момент один из шизов, низкорослый и вертлявый, словно огромное насекомое, начал кружить вокруг Сэм. Его взгляд, липкий и пристальный, скользил по ней, вызывая волну отвращения, будто по коже ползли липкие тараканы.

— Эту... — он прошипел, тыча в её сторону грязным, с обломанными ногтями пальцем. — Эту хочу. Отдай её мне, Кори, отдай!

— Я сказал, выбирай потом! — рявкнул Урод, но вертлявый шиз не унимался.

— Нет! Эту! Она... пахнет по-другому. Сильно пахнет. Хочу её!

Он подошел так близко, что Сэм почувствовала его зловонное, сладковато-гнилостное дыхание. Она инстинктивно попыталась отодвинуться, прижаться к холодному камню пола, но тело, ослабленное газом и страхом, не слушалось. Шиз протянул руку и стал трогать её. Его шершавые, покрытые струпьями пальцы провели по её щеке, затем накрутили прядь волос и потянули к своему лицу, с наслаждением вдыхая запах.

— Уйди от неё! Убери свои руки! — прокричал Ньют, чей голос сорвался от ярости и беспомощности.

Один из шизов, стоявший рядом, тут же с силой пнул его ногой в живот. Парень скрючился, захлебываясь воздухом, но, стиснув зубы, продолжил кричать:

— Твари! Не смейте её трогать!

— Вам лучше послушать его! — подначивал Хорхе, успев оправиться после удара. На его скуле проступал красный след. — Не трогайте девчонку!

— Моя! Моя девчонка! Хочу её... — шиз продолжал тараторить, и его голос, визгливый и навязчивый, эхом отражался от голых каменных стен, казалось, наполняя собой всё пространство, не оставляя места для надежды.

​Урод, главный шиз, с раздражением посмотрел на своего одержимого сородича, потом его взгляд скользнул по Сэм, оценивающий и безразличный, как у мясника на скотобойне. Он пожал тощими плечами в унизительном жесте разрешения.

— Ладно. Бери. Только чтобы потом не ныл, — он развернулся, в то время как другие шизы, возбужденные зрелищем, начали хлопать, свистеть и издавать гортанные звуки, словно наблюдая за кровавым представлением. — Этих оставьте в подвале. Будем есть по очереди, так их на долго хватит! И да, не пугайте их слишком сильно. От страха мясо становится жестче...

​Толпа начала расходиться, их тени нелепо плясали на стенах в свете единственной коптилки. Вертлявый шиз издал победный, клокочущий звук, полный торжества и ненасытной жажды, и наклонился над Сэм. Его костлявые, сильные пальцы впились ей в плечо с такой силой, что она вскрикнула от пронзительной, огненной боли. Он принялся тащить её по грубому, неровному каменному полу, прочь от тусклого островка света, в сторону тёмного провала лестницы, ведущей из подвала наверх.

— Эй! Куда ты её?! — закричал Минхо, пытаясь подняться на непослушных, ватных ногах, но его тело, истощенное и связанное, предательски подкосилось.

— Сэм! Нет! Пустите её! — голос Ньюта был полон такого отчаяния, что, казалось, он мог расколоть камень.

​Хорхе выругался, дёрнув руками до хруста в суставах, но верёвки, сплетённые из чего-то прочного и волокнистого, не поддались. Они могли лишь смотреть, как Сэм, отчаянно цепляясь взглядом за их лица, исчезала в чёрном зёве лестницы, увлекаемая в неизвестность своим новым «хозяином».

​Они оказались в просторной комнате, которая, должно быть, когда-то была столовой или гостиной. Теперь это был склеп былого уюта: скелеты разломанной мебели, горы хлама, завесы из пыли, свисавшие с карнизов и люстр густыми, серными космами.

Шиз, с противной нежностью, усадил её на единственный уцелевший массивный стол. Его поверхность была липкой и холодной. Тело Сэм безвольно покачивалось, ей стоило невероятных усилий удерживать голову прямо; мир плыл и двоился перед глазами.

​Шиз не отходил от неё. Его возня была отвратительной пародией на заботу. Он поправлял её волосы, его шершавые пальцы путались в прядях, он обтряхивал с её одежды невидимую пыль, словно готовил главное блюдо к торжественной подаче.

Сэм, сквозь накатывающие волны тошноты и слабости, выхватывала обрывки картины. Из других комнат, привлечённые движением, стали собираться другие зараженные. Они толпились вокруг стола, их голоса сливались в оглушительный, бессмысленный гул — они кричали, спорили, кто-то плевался на пол. В их глазах читался не просто голод, а ликующее, нетерпеливое ожидание пиршества.

Неожиданно на столе, прямо перед главным Уродом, с глухим стуком появилась большая, потрескавшаяся керамическая тарелка. И запах... Сначала сладковатый, дымный, почти аппетитный, он ударил в ноздри, но почти сразу же, когда сознание Сэм начало цепляться за него, он обернулся чем-то невыразимо чуждым и отталкивающим. Запах печёного мяса, но не того, что она знала. Это была вонь горелого жира и чего-то ещё, какого-то чужеродного белка.

Сэм с усилием прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение. Туман перед глазами на мгновение рассеялся, и картина проявилась во всём своём ужасе.

​Столпившись за столом, главный Урод, с торжественным и важным видом, держал в своей длинной, костлявой руке большой, зазубренный нож. Под ним на тарелке лежало не просто мясо. От осознания этого у Сэм перехватило дыхание, и желудок судорожно сжался. Это была человеческая нога. Зажаренная до черной, потрескавшейся корочки, с волдырями и подпалинами, неестественно скрюченная и лишенная всего, что делало её частью человека.

— Приятного аппетита, господа! — Урод захохотал, и его смех был похож на треск ломающихся костей. Он с силой вонзил нож в плоть, с хрустом разделяя её на куски и раскладывая их перед своими воющими от нетерпения сородичами.

​Девушка сжалась в комок, её тело выгнулось в немом, рвотном позыве. Сухой, болезненный спазм вырвался из её горла. Шизы вскрикнули — кто-то с омерзением, кто-то с хихиканьем, будто наблюдая за фокусом.

​Главный Урод скривился, его лицо исказила гримаса злости. Он с силой, со всего размаха, воткнул нож в дерево стола. Лезвие вошло с глухим стуком, и тарелки на столе, как и сама Сэм, отчаянно вздрогнули.

— Убери её отсюда! Весь аппетит портит! — проревел он, срываясь на крик.

​Шиз, ухаживавший за Сэм, тут же засуетился, залепетал что-то похожее на извинения. Он грубо, в охапку, схватил девушку, его пальцы впились в её ребра. И вновь её поволокли, как тряпичную куклу, в неизвестном направлении.

На этот раз они поднялись ещё выше, по другой, более ветхой лестнице, на второй этаж. Они прошли по длинному, тёмному коридору, и Сэм, в провалах между приступами тошноты, успевала заметить на стенах следы прошлой жизни — пожелтевшие фотографии в рамочках. Улыбающиеся лица, счастливые семьи, дети. Чья-то уничтоженная, растоптанная реальность смотрела на неё с этих карточек пустыми глазами.

​Наконец, шиз распахнул дверь и с силой выкинул её внутрь. Сэм упала на что-то жесткое и неровное — старый, просевший матрас, набитый колючей соломой. Спина отозвалась резкой, пронзительной болью в месте соприкосновения. И эта боль, острая и реальная, словно глоток ледяной воды, на мгновение пронзила туман в её голове, вернув часть ясности сознания. Ужас происходящего обрушился на неё с новой, оглушительной силой.

Грубые доски пола под ногами шиза заскрипели. Он стоял над ней, его тень накрывала её с головой, а дыхание было тяжелым и прерывистым, как у загнанного зверя.

— Ужин... подождёт, — просипел он, и в его голосе слышалось мерзкое, нетерпеливое возбуждение. — Сперва... хочу попробовать тебя. Такую... сладкую.

​Его руки, шершавые и цепкие, как корни дерева, опустились на неё. Они ползли по её рукам, бедрам, сжимали талию, щипали кожу сквозь тонкую ткань одежды. Каждое прикосновение было иглой, вонзающейся в сознание, оставляющей после себя следы липкого, невыразимого отвращения. Сэм зажмурилась, пытаясь уйти в себя, но он не отпускал. Его лицо приблизилось, и она почувствовала на своей шее прикосновение его губ — холодных, липких, словно у слизняка. Он что-то шептал, бормотал обрывки грязных, бессвязных фраз, от которых кровь стыла в жилах.

— Девчонка... пахнешь так... сладко...

Внутри Сэм что-то надломилось. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули ручьём, смешиваясь с пылью на лице. Но за ними, как извержение вулкана, поднялась ярость. Не страх, не отчаяние — чистая, неразбавленная, первобытная ярость. Она копилась всё это время: с момента потери Томаса, с каждым предательством, с каждым ударом, с этим мерзким прикосновением. Она стала живой, раскаленной лавой в её жилах.

— Нет... — прохрипела она, но это был уже не шёпот испуганной девочки.

Её глаза широко распахнулись. В них, в самой их глубине, будто разбилась чёрная звезда, высвобождая тьму. Она не думала, не концентрировалась. Она просто захотела, чтобы это прекратилось. ВОТ ПРЯМО СЕЙЧАС.

​Сэм вскрикнула — не от страха, а от высвобождающейся мощи. Невидимая сила ударила в шиза, отшвырнув его от кровати. Он с глухим стуком врезался в противоположную стену, и штукатурка осыпалась дождем. На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его хриплым, удивленным всхлипом.

Ярость не утихла. Она пульсировала в ней, требовала выхода, становилась единственной реальностью. Сэм поднялась. Верёвки, связывающие её запястья, сами разомкнулись и бесшумно упали на пол, будто перерезанные невидимым лезвием. Она стояла, и её фигура, казалось, выросла, наполнилась нечеловеческой силой.

По коже, от кончиков пальцев до линии челюсти, проступила сеть вздувшихся вен. Но они были не синими или зелеными — они были черными, как ночь, как сама пустота, изливающаяся изнутри. Они ползли по её лицу, словно трещины на фарфоровой кукле, искажая черты. А её глаза... её глаза стали абсолютно черными, без белка, без зрачка. Два угольных омута, в которых не отражался свет, а лишь поглощался без остатка.

​Шиз, постанывая, поднялся на ноги. Он смотрел на неё, и его собственное, привыкшее к ужасу лицо исказилось первобытным страхом.

— Что... что ты? — прохрипел он, отступая к стене. — Что ты... за монстр?...

​Уголок рта Сэм дрогнул в усмешке. Это не была улыбка. Это был оскал хищника, видящего дрожащую добычу. Никакой жалости. Никаких сомнений. Только холодная, всепоглощающая жажда возмездия.

— Таких монстров, как я больше нет....

Сэм вскинула руку — изящно, почти небрежно. Тело шиза снова оторвалось от пола. Но на этот раз не просто отлетело. Оно с оглушительным треском ударилось о стену, затем о потолок, и снова рухнуло на пол с мягким, кошмарным хрустом. Он не закричал. Он не успел. Его тело замерло в неестественной, сломанной позе.

​Сэм не посмотрела на результат. Она шагнула к двери. Чёрные бездны её глаз были устремлены вперёд, туда, где слышались приглушенные голоса и смех. Туда, где пировали твари, посмевшие причинить боль ей и её друзьям.

Ярость вела её. Она шла по коридору, и её шаги были беззвучны, как падение пера. Но в воздухе вокруг вибрировала мощь, от которой трещали деревянные панели и осыпалась штукатурка. Она не чувствовала ничего, кроме жажды. Жажды крови. Жажды того, чтобы все они поняли, с кем связались. Монстр, которого они разбудили, вышел на охоту.

Сделай это... Убей их...

***Хорхе, стоя на коленях, кряхтел, вкладывая в каждый рывок всю ярость и силу, на которую был способен. Вены на его смуглом лбу вздулись, как канаты, а лицо залила густая краска напряжения. Он пытался развязать верёвку, но его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас казались деревянными и непослушными. Его собственные умения, столь обширные в искусстве выживания, оказались бесполезны против тугих узлов на его собственных запястьях. Отчаявшись, он предложил единственный возможный вариант — работать сообща. Теперь, стоя спиной к спине с Минхо, он, затаив дыхание, пытался нащупать слабину в узлах, сковывавших руки куратора, пока тот не переставал его язвительно подначивать.

— Ты же сказал, что профи в узлах? Или тебя ещё дым не отпустил, вот и морозишь чушь? — сквозь стиснутые зубы проворчал Минхо, его собственные мышцы напряглись от тщетных попыток помочь.

— Я сейчас развяжу всех остальных, а тебя здесь оставлю, если продолжишь так язвить, — сквозь тяжёлое дыхание процедил Хорхе, не отрывая концентрации от грубой верёвки.

​Глубокие, прерывистые вздохи и быстрые, мелькающие взгляды, полные тревоги, выдавали общее напряжение, витавшее в подвале подобно ядовитому туману. Неизвестность давила сильнее каменных стен. Они не знали, куда увели Сэм, что с ней сейчас делали эти твари, и каждая рожденная воображением картина была хуже предыдущей. Особенно сильно сказывалось напряжение на Ньюте. Его нервы были натянуты до предела, и он донимал Хорхе с настойчивостью, способной свести с ума. Голос его срывался, переходя в почти молящую интонацию, он умолял его сделать все быстрее, еще быстрее.

— Я бы с радостью, compañero, но это чуткое дело, — сквозь зубы произнес Хорхе, его пальцы, покрытые ссадинами, продолжали свой методичный, отчаянный танец с узлом. — Поэтому попрошу помолчать и не сбивать меня.

Комната затихла, подчинившись его просьбе, но эта тишина длилась лишь одно напряженное мгновение. И сквозь неё, словно лезвие ножа, пронзил мрак отчаянный, протяжный крик. Сначала один, полный нечеловеческого ужаса. Затем второй, третий... Наверху начался настоящий ад. Грохот падающей мебели, оглушительные удары, содрогавшиеся старые балки перекрытий, и душераздирающие стоны, в которых смешалась боль и животный страх. Там, над их головами, разворачивалась катастрофа, пока они томились в плену, беспомощные и связанные.

— Хорхе... — голос Минхо потерял всю свою привычную ехидность, став низким и серьезным. — Быстрее, а!

​Побуждаемый этой командой и леденящими душу звуками сверху, мужчина удвоил усилия. Крики ужаса, эхом отражавшиеся от каменных стен, вызывали мурашки и сбивали с толку, но ярость придавала его пальцам новую силу. Наконец, он почувствовал, как главная петля поддалась. Еще одно движение, резкое и точное — и верёвка, с глухим шлепком, упала на холодный, пыльный бетон.

Минхо, едва почувствовав свободу, тут же развернулся и своими освобожденными, онемевшими пальцами принялся развязывать узлы на руках Хорхе.

​Дальнейшие события слились в единый, стремительный вихрь. Пока Хорхе, потирая затёкшие запястья, метался по подвалу в поисках чего-то, что могло бы служить оружием, Минхо, действуя резво, освобождал остальных. В себя пришли почти все, кроме Далтона. Парнишка лежал без движения, его сознание всё ещё было затуманено газом.

— Давай, Далтон, очнись! — Ньют, не скрывая паники, несколько раз с силой потрепал его по щекам, и веки Далтона наконец дрогнули. Он распахнул глаза, и в их тёмной глубине плескалась лишь путаница.

— Что за... Что происходит? — его голос был хриплым, горло пересохшим.

— Там наверху, — Ньют развернул его, пальцы лихорадочно работали над узлами на запястьях Далтона. — Можешь вашей этой телепатией с Сэм понять, что происходит?

​Далтон, едва его руки оказались на свободе, тяжело поднялся. Он закрыл глаза, его брови сдвинулись, образуя на переносице глубокую складку концентрации. Казалось, всё его существо, вся его воля устремилась куда-то за пределы этого подвала, впитывая эфирные вибрации хаоса, царящего наверху.

​Кровь... Кровь... Тут повсюду кровь!

Помогите! Мы все умрём!

​Я вижу его кости!

А-а-а-а-а-а!

— Я не слышу Сэм, она словно не хочет меня впускать... — прошептал он, и в его голосе прозвучала тревога. — Но... Я слышу их. Я слышу шизов. Им страшно. Безумно страшно...

​В этот момент раздалось победное, сдавленное «Ага-а!». Хорхе, наконец, отыскал в груде хлама то, что искал — несколько массивных, тяжёлых деревянных разломов, оставшихся от когда-то разбитой мебели. Он с силой всучил самые увесистые обломки Минхо и Фрайпану. Его собственные глаза горели мрачным, предгрозовым огнём, предвкушением неминуемой расправы.

— Сейчас им будет ещё страшнее! — голос прозвучал низко и зловеще, обещая месть. — Давайте, поднимаемся, нападаем сразу. Покажем им кровь Жаровни!

​Они поднялись по лестнице, сжимая в потных ладонях самодельное оружие. Готовые к бою, к отчаянной схватке, они замерли на пороге, и воздух вырвался из их лёгких единым, приглушённым стоном.

​То, что открылось их взглядам, было не адом, а тем, что остаётся после того, как ад завершил свою работу. Картина, написанная киноварью и чёрной желчью. В нос сразу ударил густой запах крови, сдобренный сладковатым душком свежего мяса и испражнений. В просторном зале, в сумрачном свете, пробивающемся через закопчённые окна, лежали тела. Не просто тела — изуродованные, разбросанные в немыслимых, противоестественных позах. Кости, вывернутые из суставов, черепа, вмятины которых повторяли форму кирпичей на стенах, грудные клетки, расплющенные в кровавую кашицу. Молчание стояло оглушительное, тяжелое. Ни стонов, ни хрипов. Только абсолютная, безвозвратная тишина смерти.

И в центре этого апофеоза насилия стояла она.

​Сэм. Но не та Сэм, которую они знали. Её фигура, казалось, источала дымку ярости. Вся она, с кончиков волос до подошв обуви, была залита алой кровью, тёмная ткань одежды пропиталась и почернела. Она стояла над последним шизом, прижав его к полу невидимой силой. Её рука сжалась в кулак, и с отвратительным хрустом череп под ней превратился во что-то мягкое и бесформенное. Движение было таким, словно она давила насекомое.

Она не обернулась на их приход. Не услышала их. Она была поглощена уничтожением.

— Сэмми... — её имя сорвалось с губ Ньюта, больше похожее на стон.

Он сделал шаг вперед, потом другой, его ноги сами несли его к ней, преодолевая ужас и отвращение. Он протянул руку, чтобы коснуться её плеча.

​Это было ошибкой.

​Она развернулась с быстротой змеи. Её рука, та самая, что только что крушила кости, молниеносно впилась ему в горло. Хватка была стальной, безжалостной. Ньют захрипел, его глаза расширились от шока и нехватки воздуха. И тогда он увидел её лицо. Увидел глаза. Это были не глаза человека. Это были черные, бездонные колодцы, в которых не отражался свет, не читалась мысль. Только пустота. Холодная, абсолютная, всепоглощающая пустота. В них не было ни Сэм, ни осознания, ни узнавания. Только инстинкт уничтожения.

— Сэм... это я... — сумел выдавить он, голос был хриплым, прерывистым. — Ньют... Всё... всё в порядке... Ты в безопасности...

​Он не боролся. Не пытался вырваться. Он просто смотрел в эти бездны, вкладывая в свой взгляд всё, что у него было, — узнавание, тревогу, просьбу, чувства... И что-то дрогнуло. Словно где-то в глубине тех черных омутов упал крошечный камень, и по поверхности поползла рябь. Сетка чёрных вен, проступавших на её лице, как трещины, начала бледнеть, растворяться. Абсолютная чернота в глазах отступила, уступая место знакомому, пусть и потусторонне-бледному, цвету радужки. Сознание, как далекий путник, вернулось в тело.

Её пальцы разжались. Она отшатнулась, глядя на свою окровавленную руку, потом на Ньюта, на его шею, где уже проступали красные следы её пальцев. Ужас, настоящий, человеческий ужас, исказил её черты.

— Ньют... я... прости... — слабый голос, разбитый шепотом. — Я не... я не хотела...

Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы, смывая с ресниц капли чужой крови. Далтон, не говоря ни слова, подошёл к ней и осторожно взял её за локоть. Его темный взгляд скользнул по Ньюту, и он закатил их, когда блондин попытался пойти за ними.

— Идем, Сэм, со мной, вдвоём, — тихо сказал он. — Тебе нужно умыться.

​Он увел её, шатающуюся, в сторону, подальше от этого зала бойни, в поисках воды и чистой одежды.

Хорхе медленно обвёл взглядом комнату, его лицо было бледным и невыразительным. Он смотрел не на тела, а на масштаб, на способ уничтожения.

— Кровавый бунт 2.0... — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем ужас — некое мрачное, давно забытое узнавание. — Как в ПОРОКе... Тот же почерк.

— Какой бунт? — Минхо всё ещё не мог оторвать взгляд от искорёженного тела у своих ног.

Хорхе резко покачал головой, отгоняя воспоминания.

— Она вам не рассказывала? Что же, тогда я не тот, кто должен говорить, — отрезал он, и в его тоне прозвучала сталь, не допускающая возражений.

​Арис, тем временем, отыскал в углу их рюкзаки, отброшенные шизами в сторону. Он молча принялся их обыскивать, проверяя, всё ли на месте. Движения его были дрожащими, словно он пытался отвлечься от хаоса вокруг. Фрайпан, сглотнув рвотный позыв, пошёл ему на помощь.

​Хорхе подошел к Ньюту, всё ещё потиравшему шею.

— Я, конечно, знал, что она на такое способна, — тихо сказал он, глядя в ту сторону, куда увёл Сэм Далтон. — Но не думал... не думал, что это выглядит настолько ужасно. Как будто в неё вселился сам хаос.

​Ньют встретил его взгляд, его глаза всё ещё были полны боли, но в них теплилась искра света.

— Она не виновата, — тихо, но твердо ответил он. — Она лишь делала то, чему её учил ПОРОК. То, что он вложил в неё. Это не её вина...

Мысль о том, что Сэм могла найти тёмное наслаждение в том хаосе, что она учинила, была для Ньюта отравленной иглой, вонзившейся в самое сердце. Он отчаянно отгонял её, как отгоняют назойливую, зловещую муху. Нет, она не хотела этого. Не могла хотеть. Ей не могли нравиться эти леденящие душу крики, этот влажный, кошмарный хруст, раздававшийся под её волей.

​Он цеплялся за более светлую, спасительную версию: её поступок был актом чистого, пусть и ужасающего, инстинкта самосохранения. И защиты. Их защиты. Эти твари, эти дикари, каннибалы, хотели разорвать их на части, использовать как скот. И она, как щит, встала на пути. Она справилась. Благодаря ней они теперь дышали пыльным воздухом, а не были переварены в чьих-то желудках. Они были на пути к цели, и эта цель была оплачена рекой чужой крови, но — они были живы.

Путь их лежал в гнетущем, неестественном молчании. Оно висело между ними тяжелым, невидимым покрывалом, которое никто не решался сорвать. Некоторые из группы невольно сторонились Сэм, их взгляды скользили по ней быстрыми, вкрадчивыми движениями, полными не страха перед ней самой, а перед той непостижимой, чудовищной силой, что дремала в её хрупком теле. Они боялись не девушку, а ту бурю, что она могла нечаянно выпустить на волю снова.

​И Сэм чувствовала этот немой укор, эту невидимую дистанцию, и от этого внутри у неё всё сжималось в тугой, болезненный комок стыда и одиночества. Она не отходила от Далтона, находя в его молчаливом, но непоколебимом присутствии единственную опору.

​А Ньют... Ньюта это раздражало. Глубоко, по-звериному. Он не боялся её. Ни капли. В его груди бушевало совсем иное чувство — жгучее, почти невыносимое желание быть рядом. Ему хотелось идти сейчас плечом к плечу, вложить свою руку в её холодную ладонь, сжать её, передавая всю свою уверенность. Обнять так крепко, чтобы выдавить из памяти тот ужас, обвить её дрожащие плечи и шептать, снова и снова, прямо в ухо: «Всё хорошо. Мы целы. Ты спасла нас».

Он не понимал, когда эта тихая привязанность переросла в нечто большее, в этот вихрь, что заставлял его сердце биться чаще, но и сопротивляться ему не желал. Эти бабочки в животе, трепетные и живые, казалось, были единственным светлым пятном в этом сером, жестоком мире. И он украдкой смотрел на неё, надеясь, отчаянно надеясь, что где-то глубоко внутри неё отзывался тот же смутный, трепетный отзвук.

​Его мысли прервал Хорхе, указав вперёд на вырисовывающиеся в мареве зноя верхушки разбитого города. Передние рубежи поселения представляли собой грустное зрелище — груды щебня, скелеты домов, изъеденные ржавчиной и временем. Но по мере их продвижения к центру, картина менялась. Появлялись признаки жизни: латанные-перелатанные, но обитаемые строения, редкие, угрюмые прохожие, несущие скудную поклажу, и тощие, но злые собаки, охраняющие свои территории. Люди почти не обращали на них внимания, их взгляды были обращены внутрь себя, сконцентрированы на сиюминутной задаче выжить. Это было им на руку.

— Маркус живёт за городом. Его дом вы узнаете сразу, скажем так, он весьма кричащий, — Хорхе хрипло хихикнул, переступая через разбитую бочку, из которой сочилась зловонная жижа. — Говорю с ним я, вы молчите. И, ради всего святого, не упоминайте то, что вы иммуны! Кто знает, что этот кретин соизволит вытворить, почуяв такую дичь.

Они шли дальше, и Сэм, отгородившись от внешнего мира, могла думать лишь об одном болезненном пробеле в их рядах. Рядом не было Томаса. Его отсутствие было физической болью, ноющей раной. Именно его, своего брата, её якорь и щит, ей так отчаянно не хватало сейчас. Только он мог своим спокойным голосом утихомирить бушующее в ней море терзаний и страхов. Далтон был поддержкой, молчаливой и верной. Взгляд Ньюта сулил некое тепло, смутное и новое. Но именно братская, безусловная забота была единственным бальзамом, в котором она нуждалась.

​Она с силой выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя дурные мысли, как вдруг её слух, обостренный напряжением, уловил обрывки разговора, прорвавшиеся сквозь общий городской гул. Два голоса, резкие и деловитые.

— Как думаешь, за столько их можно будет продать?

— Не знаю, но иммуны ценный ресурс, думаю, чтобы свалить отсюда хватит!

​Слова прозвучали как удар электрическим током. Сэм замерла на месте, её кровь похолодела. Впереди, в темном зёве переулка между двумя полуразрушенными домами, мелькнули две фигуры и скрылись в глубине.

Без единой мысли, повинуясь лишь слепому, жгучему порыву, Сэм рванулась вперёд. Это могли быть они. Это мог быть ОН. Остальные, опешив на мгновение, бросились за ней, пытаясь догнать, окликнуть, остановить. Но Сэм уже не останавливалась. Её вела вперёд лишь одна, всепоглощающая надежда, острая, как лезвие, и опасная, как пропасть.