Глава 9

Впервые за свои годы я пропустила омывание этим ранним утром, когда холодное небо застелило раздражение Нут – вместо привычной колесницы Ра, наверху не было ничего, кроме устрашающих сгустков серости, грозящих своими слезами. Тяжело сглотнув, я крепче сжала пальцы своих соединенных рук; бедра уже стали болеть от долгого сидения на камне, но мое собственное тело не было мне подвластно, после того, как я обнаружила особенности тела Сешат – теперь у меня не осталось оправданий того, кто ее понесли от животного. Ветер опалил мою взмокшую кожу своей острой прохладой, пушистые кудри перелетели на другое плечо, открывая дыханию Шу обнаженный участок моей шеи и плеча – у меня не было сил, чтобы поправить испачканное платье. Мои босые стопы утопали в бесконечно странствующем песке, от температуры которого мое тело непроизвольно бросилось в дрожь. Но каким бы ни было мое застывшем каменем лицо, я продолжала наблюдать как у двери дома Сешат играла с Ау, бегая за ним и повторяя движения хвостом.

Шесть на нем была короткой и мягкой, касаться ее было даже приятнее, чем собственных волос; цвет его был схож с темными участками кожи девочки, но пятна, украшавшие ее тело, продолжались и на новую отросшую конечность. Я тяжело выдохнула и опустила голову настолько вниз, чтобы вцепиться пальцами в затылок. Повторив за мной, Шу со всей суровостью преподнес мне тяжелое осознания происходящего – порезы, оставившие шрамы на моем теле, я вдруг почувствовала в своем сердце.

Дыхание стало учащаться и затрудняться, я не контролировала этот процесс, также как и не могла позволить богу воздуха полностью заполнить мое нутро. Закрыв глаза, я не смогла избежать сильных ударов по своим ребрам, но продолжала дышать как получалось. Было ощущение, что мои действия превышали мою потребность, однако так мысли отошли на второстепенный план – Боги потешались надо мной, нагло смеялись и издевались, а может и наказывали; у меня не было сил думать об этом.

Последняя идея, за которую я смогла ухватиться, прежде чем чрезмерное дыхание поглотило меня полностью, не оставляя даже мгновения, чтобы задуматься о своих чувствах, было рассказать обо всем Сети. Прошлой ночью он признался о своих проблемах – было ли уместно добавлять ему новые? Я должна была попытаться разобраться во всем сама, но ситуация, в которую мы попали даже не давала шанса на это.

– Ты в порядке? – спросила Сешат. Я даже не заметила, как она подошла ближе, прекратив играть с Ау, который теперь вытянул заднюю лапу наверх, растопырив пальцы, и вылизывался.

Я кивнула прежде чем заметила, что она способна составлять предложения – меньше часа спустя. Дыхание постепенно стабилизировалось.

– Тебе грустно? – не отставала она. Своими маленькими пальчиками она уперлась в мои крепко сжатые ладони, немного наклоняясь от чего пушистая кисточка хвоста поднялась наверх, а у меня перехватило дыхание. Поджав губы, я опустила взгляд вниз, я смотрела на что угодно кроме него.

– Нет, – я прочистила горло. Я не думала о своих чувствах, они мало сейчас помогали ситуации, – твой хвост, – я не хотела врать ребенку, но и заставить ее испытывать вину не могла, – у меня такого нет, – скованно, однако улыбнулась я.

Сешат посмотрела мне в глаза, а я была готова упасть на колени и молиться всем известным мне богам до тех пор, пока мой язык не отсохнет, а руки затвердеют от несменяемой позы. Хоть меня и продолжало трясти, ее теплые прикосновения все же обладали неизвестной мне магией успокоения.

– А у него есть, – она оторвала свою ладонь от моей кожи, слегка пошатнувшись и, на удивление, я обрадовалась тому, что ходить полностью самостоятельно она еще не может. Своим крохотным пальчиком она показала на кота, который теперь сидел, словно был натурщиком для очередной скульптуры ремесленников, которую поставят в храме Сехмет.

– У вас двоих есть, а у меня нет, – нервозность переполняла бокал моего рассудка, расплескивая такие колкие фразы в сторону ребенка. Это было явным сумасшествием и искренняя мысль, пролетевшая в этот момент в моем сознании гласила, что все происходящее лишь следствие недостаточного усердия во время молитв и подношений. Я хотела плакать. И мне было страшно.

Прикусив губу, я оглянулась по сторонам в резко накрывшей меня панике, что кто-то мог нас увидеть, но никого поблизости не было. На холодную кожу, оттенок которой более не напоминал блики Ра на песке, а был скорее схож с трупным, упали капли. Нахмурившись, я разорвала крепкий замок из пальцев и рассмотрела прозрачную жидкость ближе, как рядом посыпался настоящий ручей из слез Нут.

Мое платье намокло в кратчайшие мгновения, а печаль богини заменила мне пропущенный акт омовения в водах Хапи на рассвете. Сешат неожиданно завизжала, радуясь природному знаку и не предавая ему плохое значение – я положила ладони ей на плечи, успокаивая, потому что лишние звуки могли привлечь внимание; Ау убежал.

Спустя время моя поза оставалась все той же, только теперь под бедрами был не твердый камень, а твердое дерево стула. Крыша дома сильно протекала – не только потому что дождь был угрозой и никто не был к нему готов, но и потому что половина навеса была дырявая и сломанная. Слезы падали с серого неба прямо на гнилой пол с характерным зловестным звуком, а я лишь неподвижно сидела, прижав большие пальцы к губам. Сети воспринял новость об изменениях Сешат куда хуже, чем я.

– Я заволновался, когда ты не пришла на занятие в Дом Жизни, – еле прохрипел друг. Он стоял посреди комнаты, куда Нут не добиралась, уперев руки в бока, – теперь понятно почему, – сухими ладонями он протер уставшее лицо.

– Я не знаю, что нам делать, – прошептала я. Половину дня я провела в этом доме неподвижно, пока он не начал не обратил на это внимание, а значит и меджаи могли что-то заподозрить. Сешат бегала под крупными каплями, не чувствуя никакой печали, лишь радуясь им.

– Оставим все на своих местах, – оглядываясь на ребенка, проговорил Сети. Он прекрасно видел, как она опустилась на четвереньки, подняв хвост вверх, и прыгнула на ближайшую птицу, тем самым имитируя охоту.

– А что если она завтра шерстью вся покроется? – раздраженно прошипела я, вставая со своего места. Мы оба разговаривали достаточно тихо, чтобы девочка нас не услышала, но я уже была на грани того, чтобы сорваться на крик, – Где это видано, чтобы человек понес потомство от кошки? – спросила я.

– Мы что-нибудь придумаем, – он положил свою тяжелую руку на мое плечо и все упрямство из моего взгляда постепенно смывало наступающими водами, – мы как-то справлялись до этого момента, продолжим и сейчас. Возвращайся к храмовой службе, вызывая подозрений, – его пальцы сжались на моей кости. На моих глазах выступили слезы, но я сдержала их, сильно прикусив нижнюю губу, – Сешат нуждается в нас, – я повернула голову в ее сторону. У нее никого не было кроме нас двоих – именно я и Сети были гарантом того, что о ней не узнают меджаи.

– Ко мне относились как к чужой, когда я прибыла в Хемену, – прошептала я, – из-за волос и шрамов, – я тяжело сглотнула, смаргивая слезы, – они не верили в мои видения, – я подавляла всплывающие перед глазами воспоминания жреческого невежества и легкомыслия в мою сторону, которые хоть и не запомнились мне досконально, но все равно вызывали тошноту, – если они узнают о Сешат, – еще тише добавила я, словно скрывая собственные слова от самих богов, – они не дадут ей жить спокойно – .

Сети придвинулся ближе, полностью обхватив меня своими руками. Положив голову ему на плечо, я обняла его в ответ, крепко прижимаясь. Он медленно поглаживал меня по волосам, которые стали пушистее из-за влаги. Слов больше не осталось, как и сил. Божественная печаль накрывала меня с омутом, а к вихрю неприятных чувств добавлялась вина перед Сети. Я прикрыла глаза, позволяя себе насладиться теплом его умиротворяющих прикосновений.

Жрецы Дома жизни были жутко недовольны моим поведением и не поленились потратить уйму времени на то, чтобы высказать свое мнение касательно моей неорганизованности в центре одного из залов для молитв. Они не сказали ничего нового из того, что я уже успела подумать о себе, пока шла по размытой грязи от заброшенного дома, где Сети остался с Сешат. Мое платье было просто ужасно: мокрое, оно прилипало к телу, выделяя все формы, подол когда-то белого льна был испачкан, а ноги распухли от долгой ходьбы, волосы запутались. По неизвестной мне причине я радовалась, что в этом зале не было величественной статуи Тота, иначе я бы сгорела заживо от стыда за все, что произошло сегодня утром. В храме чтили строгость соблюдения духовных догматов и приветствовали наказания, которые следовали за неподчинение – одна из жриц все-таки за меня заступилась, связав затуманенность моего рассудка с гневом богов, который все еще продолжал литься на наши головы. Когда мой позор закончился, я, подав губы, ступила сандалиями по мокрому полу, хлюпая, в сторону комнаты, где собиралась сменить одежду, чтобы приступить к последней репетиции танца перед завтрашним праздником. Даже когда жрецы поставили под сомнение мою готовность к выступлению я промолчала – я ни разу не открыла рот, чтобы защитить саму себя.

Мое выступление было запланировано почти на самый конец священного дня. Жрецы хотели видеть меня в золотых облачениях под покровом наблюдающей Нут в одиночном танце, от репетиций которого спустя несколько часов мои мышцы превратились в каменные, а движения стали спутанными. Из раза в раз я повторяла одну и ту же плавность живота и динамичность бедрами, но ответственные и более старшие по иерархии женщины не позволяли мне остановиться. По воле Тота, они хотя бы не знали о пропущенных мною занятиях – впрочем, моя учеба вряд ли их заботила. Длинное льняное платье значительно сковывало мои возможности в танце, а легкая ткань, заменившая мое испорченное одеяние, впитывала в себя тонкие полосы пота, текущие по разгоряченной коже. Богиня неба перестала печалиться и поток слез, ударяющийся о песок, прекратился.

Единственной поблажкой, которую я получила за все текущее горячим металлом время, было уединение для молитвы. Мои лопатки сводила режущей болью, словно кто-то не прекращая проводил по ним зубчатым хопешем, низ спины отказывался подчиняться даже ходьбе – я желала лишь лечь на высохший каменный пол зала и уснуть; но в добавок к физической усталости, меня решили посетить тревожные мысли о происходящем с Сешат. Тяжело выдохнув, я запретила себе ударяться головой об исписанные религиозными текстами стены храма, и резко наклонилась, чтобы взять мою сумку. Жрицы окинули меня осуждающим взглядом, который я почувствовала даже через боль в спине – я убедила их, что принесла с собой подношения из дома, а они лишь сделали вид, что не подумали о моем побеге после молитвы.

Волны раздражения пролились по моему телу, но замешательство от нового предмета в моей сумке, едва замеченного глазом, превзошло все прошлые чувства. Покинув зал, в котором жрицы репетировали свои выступления, я направилась в сторону статуи Тота, но остановилась, так и не попав в него. Вместо этого я облокотилась больными мышцами к каменной прохладе колонны и заглянула в свою сумку: небольшой сверток льна цвета вод Хапи скрывал в себе четыре крупных финика.

От неожиданности, мои губы приоткрылись, словно лепестки испуганного цветка, а глаза распахнулись, два темных омута, в которых плескался страх. Непрошеный подарок, словно горячая угля, полетел обратно в хаос моих вещей. В панике, взгляд метался по сторонам, как затравленный зверь, выискивающий опасность. Подобно Сешат, я боялась чужих глаз, этих безмолвных судей, способных вынести приговор еще до свершения греха. Ладонь легла на грудь, пытаясь унять взбесившийся ритм сердца. Дыхание рвалось, как птица из клетки, а в голове, словно навязчивая мелодия, заиграли воспоминания. Городская баня, раскаленная печь, где я задыхалась в невыносимом жару, а Сатеф – он сидел напротив, спокойный и расслабленный, словно бог, взирающий на смертную.

Нахмурившись, я прикусила щеку, пытаясь унять поднимающуюся волну тревоги. Я наивно полагала, что для него тот вечер был всего лишь случайностью, мимолетным капризом судьбы. Но это было слишком. К горлу подкатила тошнота, будто я выпила чашу горечи. Руки затряслись, как листья на ветру. Его внимание обжигало, словно пламя, грозящее спалить дотла мой и без того хрупкий мир.

Самое отвратительное, что я только смогла найти внутри сгустка этих запутанных чувств, так это равносильное панике желание того, чтобы мои мысли оказались правдой. Сатеф был смертоносен, но он был великолепен в своей отстраненности; его молчание вызывало у меня страх и вожделение одновременно, а его клятва, данная мне взамен на возмездие от удара его меджая, звучала в моей голове храмовым пением, заглушая здравый смысл. Она была обещанием защиты, выкованным из стали и мрака, но и цепью, пусть и золотой, навсегда приковавшей его ко мне. Наверное, мне стоило поблагодарить его за финики. Одна мысль об этом вызывала у меня в памяти лицо Сети, который просил оставить все на своих местах и не вызывать подозрений. Сближение с главным меджаем резонировало с первым и противоречило второму.

Мой слух уловил приближающийся скрежет металла – оружие сталкивалось с золотыми доспехами при каждом шаге, сопровождая шепот. Я опустила подбородок к правому плечу, чувствуя кожей, как слова, сказанные с намерением скрытности, отражались от исписанных в честь Великого Тота стен, попадая прямо в мое сознание. Я скрывалась за колонной, прижимая сумку к груди – мне казалось, что так я буду еще менее заметна.

– Ты знаешь как сложно терпеть его? – прошипел неизвестный голос, не скрывая своего презрения к теме разговора, – Клянусь перед всеми богами, которых знаю, вся его речь состоит только из святых текстов, – продолжил он.

– Я что сделаю? – спросил второй мужчина в ответ. В резкости его голоса и одновременной снисходительности к собеседнику я на удивление обнаружила Сатефа, – Он Верховный жрец. Повезло, что хоть на контакт идет, – хмыкнул он.

Они обсуждали моего отца и былой запал, разгоревшийся во мне пламенем, сменился любознательностью.

– Долго мы будем обхаживать его? – недовольно протянул второй мужчина. Они оба разко остановились в зале, где я скрывалась; их доспехи зазвенели как разбившийся сосуд.

– Пока не найдем ребенка, – с меньшим терпением ответил Сатеф.

Я широко открыла глаза, зажимая рот ладонью. Сердце забилось быстрее, выталкивая мою грудную клетку вперед и я молилась о том, чтобы ни одно из моих украшений не издало ни звука. Если они говорили о Сешат, то мои проблемы были куда больше, чем только что отросший хвост у ребенка.

– Не думал, что найти ребенка в пятнах будет так сложно, – устало выдохнул неизвестный, – их что, так много в Хемену? Никто его не видел, – он сделал акцент на последней части своего высказывания.

– Найдем, – мне показалось, что глухой хлопок был вызвал дружеским ударом товарища по плечу, но мой слух затмило собственное сердцебиение – должно быть для моего тело попасть в ловушку льва и подслушивать меджаев было равносильным.

– Та жрица ничего не говорила? – поинтересовался мужчина. Я сглотнула, смочив горло неожиданно превратившееся в пустыню, – Дочь этого сумасшедшего, – уточнил он, а я еле сдерживалась, чтобы не вдавить руку себе в рот.

Меджаи, нарушившие священный порядок в храме Тота, оказались лживыми змеями, окутавшими своими коварными словами сердца жрецов. Они пришли в Хемену под личиной защитников, вещающих о безопасности путешествия фараона, но их истинная цель была запятнана жаждой наживы и древними пророчествами. Тайком, словно шакалы, рыскали они в поисках ребенка, найденного под финиковым деревом – дитя судьбы, окутанного туманом легенд. Мой отец, честный и неподкупный, не мог лгать. Он лично держал в руках папирус, исписанный иероглифами, подтверждающий легенду о Сатефе – легенду, которая казалась безумной сказкой, пока эти волки в овечьей шкуре не вторглись в нашу жизнь.

Но на самом деле, эти меджаи больше напоминали гнусных гиен, терзающих падаль. Их шепот, пропитанный ядом зависти и злобы, достиг моих ушей. Они обсуждали меня, как лакомый кусок мяса, и Верховного жреца, словно старого, бесполезного пса. Наверняка, и других хранителей святых ритуалов они очерняли в своих грязных разговорах, сплетая паутину интриг и клеветы. Их присутствие оскверняло священные залы храма, отравляя атмосферу своим зловонием. Они пришли под видом защитников, но принесли с собой лишь хаос и разрушение.

Я была слишком сосредоточена на человеческом эгоцентризме, чтобы заметить божий знак, окрасивший Сехмет моей кровью. Боги знали все с самого начала, а я не заметила этого. Меджай, позволивший себе жестокость в божьей обители, не мог войти в стены храма с благими намерениями защиты. Долгое молчание Сатефа затихло на фоне потока моих мыслей.

– Я хочу, чтобы она смягчилась, – были ли тихие слова мужчины ложью или искренностью мне не ведано знать, – жрицы сказали, что в детстве она любила финики. Вот и стараюсь ублажить ее, чтобы расположена ко мне была. Нельзя прямо спрашивать – она умна, заподозрит что-то, а там и отцу рассказать может, – последовал шумный выдох, а затем и смех его товарища.

В моих глазах встали слезы. Приоткрыв пальцы на своих губах, я еле слышно втягивала воздух, боясь упасть в небытие прямо рядом с колонной. Не думала, что мысли могут так быстро исчезнуть из головы – по неизвестной причине именно признание Сатефа оставило в моем сердце неподъемный груз. Я крепко зажмурилась, так, что на черном перед глазами появились круги. Теперь все мое тело ощущалось тяжелым и грубым, а никакие страхи, терзавшие меня прежде, не имели никакого значения сейчас.

– Не перестарайся, – хмыкнул неизвестный мне мужчина в ответ и они вдвоем двинулись дальше по храмовым залам, разрушая священную тишину звоном оружия и доспехов.

Я дождалась момента, когда мои уши перестали улавливать мерзкий скрежет металла и сделала глубокий вдох, от которого закружилась голова. Я оторвала свою спину от мокрого от моей кожи камня – я впечаталась в него так сильно, что на плече остались иероглифы кошки и ибиса. Во мне не было силы оторвать стопы от каменного пола, но еле как я сума дойти до зала, чтобы совершить молитву.

Колени заболели от того как резко я упала перед красной тканью для подношений. Я достала из сумки сверток с финиками и первая слеза, скатившаяся по щеке, упала именно на них. Я переложила оскверненный подарок Сатефа на соединенные ладони, покорившиеся на моих коленях. Я хотела выбросить их, придать водам Хапи, отдать таким же гиенам, как и сами меджаи, но тепло само привело меня в этот зал. Слегка повернув голову в сторону, чтобы не видеть финики, я расстроенно глядела на подножие статуи, а по щекам продолжали течь слезы. Крепко зажмурившись, я медленно дышала, чтобы не выдать свои всхлипы, не вызвать подозрений о собственных чувствах, не привлечь внимание. Это вернуло меня к одиночеству, такому родному и на мгновению по забытому. Я не показывала своих чувств перед отцом, справлялась с ними самостоятельно – я всегда считала, что так легче. Я переживала неизвестные мне эмоции беззвучно и была готова оправдаться слишком глубокой молитвой, что вызвала у меня слезы, однако правда скрывалась в том, что печаль Нут передалась и мне.

Все всегда заканчивалось одинаково. Судьба так или иначе приводила меня к этой позе – на коленях, к слезам и молитвам о чем-то лучшем, чем то, что происходило в моей душе.