Глава 10

Молитвы помогли заглушить нарастающий комок отвращения в груди, но не избавили вовсе. После пролитых слез обиды перед статуей Тота, в тот день я закончила все свои омовения и помолилась еще несколько раз, пока чистота собственного сердца не стала единственным моим чувством. С самого утра молодые жрицы, облаченные в длинные белые платья с золотым отблеском украшений, наградили меня осуждающим взглядом и поджатыми губами – прежде чем наведаться к ним я сидела на коленях перед водами Хапи с оттянутым нижним веком, чтобы рассмотреть песчинку, которая мешала мне моргать, но вместо этого увидела налитые кровью и припухшие глаза, словно, когда слезы закончились, Исида решила смочить их вином.

Эти девушки не участвовали в праздничных выступлениях этой ночью – перед тем, как нога первого жителя попадет на территорию храма, они посвящали все время подготовке храма, его чистоте и красоте, а также помогали выступающим жрицам совершить омовение в маслах и приодеть их; а когда теплого песка коснется спокойное дыхание Нут, молодые особы будут собирать подношения и вести вежливые беседы с горожанами. Среди тех, кому отец поручил эту работу, я нашла только тех жриц, которые либо славились ответственной службой в храме, либо имел богатую похвалу из Дома Жизни – возможно это и было причиной, по которой они постучались в дверь дома, где я проживала, как только я сменила одежды после ночи, проведенной с Сешат. Верховного жреца, в любой из его социальных ролей, я видела лишь украдкой и даже когда я настойчиво искала его взгляд, он с равносильным моему напору безразличием и отрешенностью покидал комнату.

Комната для ритуального омовения перед важными событиями была совершенно небольшой, примерно такого же размера, как и та, где я проживала сама. В центре каменных стен и полов стояла конструкция, чем-то походившая на саркофаги, которые использовали для захоронения знати – один из жрецов работал с тем, кто лично участвовал в похоронной процессии прошлого фараона, а после рассказал об этом в Доме жизни. Однако в этом не было ничего, что хоть немного напомнило бы о торжестве и благородстве, не было ни имен, ни молитв, и заклинаний, ни призывов. Место для омовения, в отличии от настоящего гроба, не повторяло человеческих линий, а было лишь сухим произведением прямого расчета с острыми каменными углами, как внутри так и снаружи. Я поежилась только от одной мысли как мои кости на спине врезаются в твердую шершавую поверхность. Я была впервые в этой комнате, поэтому чувствовала себя неуютно, робко оглядываясь по сторонам. Красивые жрицы мудрости были смиренны, но нетерпение их выходило за рамки их собственных материальных тел – пока некоторые заполняли ванну нагретой на открытом огне водой из кувшинов, другая жестом показала мне раздеться.

Я потянула пальцами за тонкие лямки белого платья; жесткий лен припал к ногам и я переступила ткань уже босыми стопами – позади меня, у стены с тотемами Тота, был сундук, на который я сложила свои вещи. Полностью обнаженная, я подошла к ванне.

Это место для омовения было пугающим – свечей, которые зажгли жрицы, было недостаточно, чтобы восполнить нехватку света в комнате, танцы пламени на исписанных стенах едва позволяли девушкам видеть масла, травы и мое тело, несмотря на то, что обычно в это время Ра уже находился на середине небосвода. В моей голове ветром пронеслась мысль, что это место больше подходило бы для жестокости меджаев, нежели для религиозный чистоты. Здесь было прохладнее, чем в любых других помещениях храма, вероятнее потому что это, как и несколько из тех, где храниться что-то ненужное и нужное очень редко, находилось под землей. Горячая вода согревала мою кожу, но в нос все равно ударял запах соленой сырости – перебить его удалось только когда все склянки с маслами были открыты, а горячий воздух от свечей помог аромату сочных плодов и мягких лепестков раскрыться полноценно. Медленный глубокий вдох, длительность которого я отсчитывала про себя, я сконцентрировала на приятных запахах, которые повлекли за собой неутешительные мысли. В темноте этого подземного помещения не было видно моих шрамов, но я знала, что тёплые ладони жриц доберутся грубой тканью, смоченной в маслах, до шрамов на бедре.

Я не видела Сети после нашего последнего разговора по поводу хвоста Сешат. Прошлую ночь я провела в пограничном состоянии, схожей с медитацией над ямой с ядовитыми и шипящими змеями – я наблюдала собственное беспокойство, в то время, как ребенок слыл безмятежностью, найдя в Ау истинного друга. В ее быстром развитии были и плюсы – с трудом, но я смогла подобрать слова, чтобы объяснить ей игру для нас троих: мы все прячемся в разных местах, но иногда я или Сети навещаем Сешат, потому что так гласят правила, но никто другой не должен нас увидеть. Девочка с полной уверенностью в своих черных глазах заявила, что теперь будет прятаться в сундуке и закрывать крышку, как только услышит посторонние звуки. Подавив удивление от богатства и грамматической правильности построенного ею предложения, я улыбнулась.

Жрица перелила воду из кувшина в глубокую керамическую посуду в виде малого таза, добавила в нее лепестки голубого лотоса, а после начала аккуратно смачивать мои тяжелые кудри. Хоть среди принесенных девушками масел и не было ладана и мирры, я чуствовала, как мое тело источало въевшуюся в кожу теплоту и пряность. Горячая вода обвалакивала мои ноги и живот, но казалось мне такой черной, словно их поглотил Апоп. Жрицы не были со мной жестоки, но и мислости от них я не ждала – они не отличались от тех, кто считал меня скверной и недостойной храмовой службы и единственная причина их нахождения здесь была формальностью. На их лицах не было улыбок или мягкости, они принимали такой же застывший вид, который я всегда с жалостью находила в глазах моего отца – словно и жизни в них никакой нет.

Как бы я не корила себя за то, что позволяла яду обиды распространиться по моему телу и травить меня, я не смогла освободить свою душу от терзаний, которые ненароком нанес мне Сатеф. Нутро подсказывало мне, что слова его не были ложью, но истина их была продиктована грязным сердцем. Слишком много негативных эмоций вырвалось из меня, когда я вновь подумала об этом шакале, однако внутренняя надломленность никак не повлияла на внешнюю беспристрастность. Страх за Сешат был на первом месте среди всех мыслей, которых я страшилась и избегала, но именно он сподвиг меня к тому, чтобы придумать глупую историю с игрой. Сокрытие Сешат ставило меня и Сети в очень шаткое положение, рискованное и опасное, однако все было бы гораздо легче, если бы мы не держали ребенка в заброшенном доме, который никак не могли контролировать. Нам часто приходилось оставлять девочку в одиночестве; а если представить, что один или несколько меджаев смогут поймать ее до того, как она спрячется – я закусила губу, специально выпуская из воображаемых рук нить собственных мыслей.

Я чувствовала, что после порочащих слов ужасной гиены в золотых доспехах храм стал грязнее. Я еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Он говорил такие мерзкие вещи, мол хочет меня смягчить, чтобы потом использовать, а друг его, к сожалению я так и не смогла его разглядеть, вообще посмел назвать моего отца сумасшедшим – так не подобало вести себя главным меджаям Египта, верным защитникам фараона; это натолкнуло меня на мысли о подготовке элитной полиции, словно все свои силы они концентрируют на физическом превосходстве, упуская из внимания знания. Наверняка они почувствовали себя ущемленными, попав в храм, где даже серый кот Ау умнее их, поэтому злость и сочилась из их языков.

Возможно фараон действительно направлялся в Хемену, но это означало лишь, что его собственные войны ведут двойную игру, либо, что вся легенда о необходимой мудрости правителя перед началом новой войны – фарс. Я провела слишком много времени в кабинете отца за изучением свитков и обучении в Доме жизни, чтобы действительно усомниться в пришедшем в храм письме. Я не могла вспомнить ни одного фараона, кто в действительности ставил в приоритет знания Тота, опирался на молитвы в главном храме Хемену, чтобы совершить поход или завоевать новые территории. Большинство правителей делали богатейшие подношения в храмы Сехмет, хоть могли и ни разу не ступать на камень полов молельных залов. Мой отец не сумасшедший, но я не могла поверить, что он всерьез воспринял письмо фараона и ничего не заподозрил.

Жрицы провели тканью по моим бедрам, тщательно протирая смуглую кожу на икрах и стопах, тем самым взывая меня к миру реальности. Девушки напомнили мне о необходимости прочесть молитву и совершить подношение Тоту, прежде чем явиться в праздничном одеянии перед гражданами Хемену, пришедшим почтить Бога мудрости в важный для него день.

– Ваш танец прекрасен, – проговорила одна из них — то ли в порыве искренности, то ли из вежливости. Моя улыбка не коснулась уголков глаз, как это было рядом с Сети, но я все же поблагодарила её, – Ваше тело подчеркивает его красоту, – добавила она.

Жрицы, одна за другой, досуха вытерли меня приятно царапающими кожу прохладными тканями. Моя разгоряченная кожа с втертыми в нее маслами обожгла лен, прижимая его к груди. По длинным и темным коридорам, где я раньше не была, они проводили меня в другую часть подземных помещений. В эту комнату хотя бы украдкой, но попадал солнечный свет — тонкие полосы желтого цвета, напоминающие сжатые губы, что явно украшали бы лицо Ра, узнав он, как скрываются дети его от лика света. Жрицы смешивали много порошков и трав в разных керамических пиалах, чтобы нанести узоры — какие именно я не знала, но догадывалась.

Одна из девушек встала позади, чтобы окончально выжать воду из волос и придать густым кудрям аккуратный вид; я чувствовала как без заботы, но ответственно она очерчивала каждый завиток. Две девушки встали по бокам от меня и принялись выводить тонкими кистями белые витиеватые линии, символизирующие лотос и ибисов — обе стороны моего живота в считанные мгновения, на одной лодыжке изображение солнца, на другой луны. Закончив с телом, одна из жриц подвела мои глаза сурьмой, а после, притоптав сок граната подушечкой пальца, окрасила мои губы в тускло красный цвет.

Четвертая девушка ненадолго покинула комнату, но вернулась лишь когда тонкий ворс перестал касаться моей остывшей кожи. В её хрупких руках был большой льняной мешок, который она с трудом донесла до подвального помещения — темная кожа на щеках заметно порозовела, а на лбу появились испарины. Жрицы принялись помогать ей — внутри оказался мой праздничный наряд. Пока краска сохла, а я жадно рассматривала как переливались синие драгоценные камни в блестящей серебристой вышивке, девушки чуть ли не надрывали спины, чтобы помочь мне надеть этот тяжелый лиф. Металлические сети были непривычны коже, скрывали под своими куполами мою грудь, но также украшали её богатством. Моя грудная клетка с трудом поднималась от того как много весил лиф, но как же красив он был. Жрицы проверили, что краска высохла и только тогда нацепили на мои выступающие тазовые кости пояс из такого же материала, что и верхняя часть — вставки из настоящего серебра и мерцающими синими камнями, а вниз по ногам заструилась ткань такого же цвета насыщенного неба и воды; по бокам она разделялась — в танце это позволяло мне добавить яркости своим движениям с помощью юбки. Тонкие плетения холодного оттенка выделяли объемы на животе и бедрах.

Завершающими элементами моего одеяния стали амулеты, которые прицепили на верхнюю и нижнюю части одежды, а анх, свисающий с шеи, заканчивался между грудей. Жрица положила мне на волосы серебристую сеть с блестящими камнями внутри, которая скрывала все мое лицо, вплоть до кончика подбородка. Отверстия между плетениями были небольшими — я могла видеть через них при усилии, но вот другому человеку меня узнать было бы сложно.

– Ты предстанешь перед Великим Тотом, – жрицы отошли на несколько шагов назад, чтобы посмотреть на итог их работы, – знания и мудрость соединятся с луноликой красотой в твоем танце.

– Да благословит тебя Отец Тот, – прошептали они в унисон, я ответила им тем же.

Я потерялась в текущем как мед времени и когда облегченный выдох покинул мою грудь с надеждой, что подземельная темнота и сырость прекратяться, я встретилась лицом к лицу с наступившей ночью. Яркие звезды, чтобы увидеть которые было достаточно просто поднять голову вверх, к большому ограненному отверстию в потолке, боролись за власть с множеством благоухающих свечей. Горожане не бродили по молельным залам, богатство подношений у статуй свидетельствовало о том, что вольное нахождение людей в храме сменилось началом подготовленных мероприятий. Жрицы же отправили меня в комнату, скрытую за плотными полотнами и золотыми амулетами – это было ближайшее место из которого я могла покинуть каменные стены. Танцевать мне предстояло за пределами храма, на широкой площадке перед большими воротами, украшенными ибисом, на самом вершине лестницы. Отец спланировал все так, что мое выступление являлось завершающим звеном этой ночи, поэтому вместо того, чтобы выгонять горожан, как это было в прошлый раз – один хмельной уснул рядом со статуей Тота, он решил сделать так, чтобы они сами вышли.

Когда ткань, отрезавшая меня от праздника, перестала колыхаться, я на миг задумалась о том, что по истине сказал бы Верховный жрец, увидев меня. Отец никогда не скупился на храмовые одежды для меня, хотя сегодня он явно превзошел даже самого себя, но от него было невозможно дождаться комплимента. В его испорченных от мудрости глазах я видела только сожаление. К тому же, моей обиды не умаляла моя изоляция от праздника. Нахмурив брови и поджав губы, я вновь посмотрела на плотную синюю ткань, закрывающую круглую арку. Я знала какие празднества ждали горожан сегодня – жрецы будут показывать постановки из священных текстов, рассказывать, как однажды Ра попросил Тота побыть вместо него на небе, пока солнечный бог ходил по подземному миру – именно так и появилась луна; как мудрость и знания правили Египтом до прихода людей и как влюблен он был в свою жену Маат – богиню истины и порядка. Мне показалось, что я даже слышала меджаев, металлический скрежет их оружия и звон доспехов: в это было трудно поверить, но мой отец действительно мог позволить участвовать им в игровых сражениях. Что бы он не придумал, я хотела бы взглянуть на это хотя бы одним глазком, даже через тяжелую сеть на моих глазах – я уже пропустила начало праздника, а выйти мне было суждено лишь под конец.

Я стояла напротив стены, проигрывая в голове переплетенные звуки арфы, флейты и систра. Пальцы мои были плотно сжаты, а руками я повторяла плавные движения, которые мне предстояло показать народу Хемену. Амулеты стучали о каменные и металлические вставки одежды – эта мелодия была несравнима с тем, как ударяется золото друг о друга при ходьбе меджаев, но я все же вспомнила об этом. Эти воины никогда не были тихими, поэтому все так раздражались – только молитвы и пения могли разрушать храмовую тишину; они заметные, шумные, даже доспехи их, словно капли солнца на песке, было видно даже в темноте. Я ведь даже не подумала, что меджаи тоже увидят мое выступление, в том числе тот самый, кто поднял на меня руку.

Порыв прохладного ветра вихрями повторял мой незамысловатый танец, играя с золотыми амулетами, которыми были увешаны стены и колонны комнаты – тонкий звон отразился от каменей, ставшей моей блистающей, но клеткой на некоторое время, пока мне не позволят выйти, чтобы ублажить взгляд к тому времени уже хмельных горожан. Я всегда поддерживала праздники и дозволенность нуждающимся посетить священные стены, в тяжелые времена единство народа и мимолетное счастье отрывало тех, кто трудился с рассвета до зари на общее благо, от усталости. Они заслуживали хорошего времени. Но я знала, что из толпы найдутся и те, для кого мой танец не будет иметь ничего общего с религиозной чистотой, с праведностью сердца, благодарностью Отцу Тоту – для таких гневливых горожан я останусь молодой девушкой в дорогом одеянии, что прикрывало лишь грудь и бедра, исполняющей танец. Словно и для них я была куском мяса.

– Ты услаждаешь слух богов, – послышался голос позади. Я подавила желание застыть на месте от того с каким сладким медом на языке Сатеф произнес эту фразу; вместо это я лишь соединила ладони на уровне солнечного сплетения и опустила подбородок к левому плечу – размыто, но фигура мужчины попала в мое поле зрения. Он намекал на биение амулетов о камни, бусины и серебряное плетение.

Финиковым соком разлилось во мне чувство, которое я не могла описать всеми словами, которые хоть раз видела на свитках. Я хотела повернуться к нему и ответить также сладко, улыбнуться – хотя бы набраться смелости, чтобы просто заглянуть в его янтарные глаза, но все мое желание в мгновение охладилось до ужасных слез Нут, обжигающих кожу свое печалью, до моросящего дыхания Шу.

– Тебе не следует меня видеть, – негромко ответила я. Моя изоляция под плотными тканями не была прихотью отца, она косвенно, но была связана с чистотой, ответственность за которую несли жрицы, что омывали меня и украшали мое тело.

– Нельзя касаться, нельзя видеть. Что запретишь мне следом – голос твой слышать? – его львиная поступь ощущалась как огромная опасность у меня за спиной, но я стояла неподвижно – даже дыхания не было, – Или мне следует напомнить тебе, что я видел тебя в куда более обнаженном виде?

Борясь с моментальным раздражением и желанием запустить в него статуэткой кошки, я развернулась лицом к мужчине с нахмуренными бровями:

– Тебя могут неправильно понять, если кто-то услышит, – отчеканила я, подражая холодной мелодии его доспехов, – мы просто посетили общественную баню в одно время, – добавила я, на случай, если нас действительно подслушивали, – случайно.

Сатеф улыбнулся не в полную силу, явно наслаждаясь моей реакцией на его слова. Его величественное тело приблизилось ко мне на непозволительное расстояние, хотя он сделал это всего в два шага. Я видела как пламя свечей отражалось в золоте на его животе, рукояди хопеша, прикрепленного к поясу – ему нравилось играть со мной, но огрызаться такому смертоносному созданию было вне моей смелости.

– А вот мне показалось, что жрица пренебрегает правилами, – сцепив руки за своей спиной, он слегка наклонился вперед. Голос его стал тише, но в нос мне ударил аромат, напоминающий кислые и горькие травы.

– Это неправда, – прошипела я, а улыбка его стала шире.

– Разве не ты так рьяно чтишь чистоту своего тела, что позволяешь своему другу обнимать тебя при любых обстоятельства? – насмешка из его голоса не пропала, но данный вопрос полностью выбил меня из себя. Хмурые складки между поднятыми бровями разгладилась, а губы приоткрылись. Я прокашлялась – я не знала, что он хотел, чтобы я ответила, – Или это не противоречит вашим догматам? –

Я удивилась тому как виртуозно он подобрал слова, чтобы умудриться оскорбить меня, моего друга и мою религию одновременно. Сделав шаг назад, я шумно выдохнула, чтобы не наговорить лишнего – нельзя дать ему понять, что я подслушала его разговор, где он также соглашался с унижениями моего отца. И меня.

– Сети является учеников Дома жизни, как и я, – горделиво и холодно прошипела я, сохраняя дистанцию между нами, – он чтит традиции и уставы храма Тота. Пусть он и не является жрецом, но сердце его гораздо чище. – я хотела добавить сравнение с его воинами, но не стала, однако мое распаленное нутро не стало сдерживаться от раздражения, что выливалось из моего рта, – Не тебе ли говорить о ритуальной чистоте, меджай? – с вызовом я уперлась руками в свои бока, сжимая пальцами серебряный пояс, – Ты так нарочито следишь за тем, чтобы я оставалась чистой жрицей, но не имеешь ни малейшего представления о том, что это значит! – я повысила голос – от чего-то он стал ниже и грубее, – Объятия с Сети не порочат меня. Читая молитвы Тоту я не чувствую стыда за совершенное, но касания с незнакомым человеком действительно выходят за рамки дозволенного. Знаешь почему? – Сатеф играл желваками, замечая смену моего настроения. Я не видела в его глазах желания продолжить те медовые разговоры, а может я всего лишь видела в янтаре свое отражение, – Потому что удар, который нанес твой меджай – тоже прикосновение.

Мои слова подействовали на мужчину отрезвляюще. Я чувствовала как загорелся его кисло-горький аромат от злости, как растеклась она по венам, превращая тело в камень – крепкие челюсти сжаты, густые черные брови нахмурены, а шрам лишь устрашал его лицо, ноздри расширены. Я должна была замолчать, чтобы не усугублять ситуацию, ведь с последствиями его злости столкнусь не только я, но и Сети, и Сешат и возможно мой отец. Однако, не подчиняясь моей власти, губы приоткрылись и змеиный яд прыснул прямо в лицо воину.

– Самое мерзкое в его прикосновении – это то, что сколько бы омовений я не совершила, – мой голос стал тише, но шипение его отскаиквало от стен, словно ужасающая игра систра, – кровь убитых вами людей все еще останется на мне. Когда в молитве я предстану перед Тотом, эти следы будут со мной – следы вашей жестокости и безбожия.

Не проронив ни слова, мы упрямо смотрели в глаза друг друга с нескрываемой яростью. Наше тяжелое дыхание слилось в единый танец. Раздражение и накопившаяся злость смешивалась со страхом перед главным меджаем, тело которого было воплощением бесчинства, золотым слепком греха, вырезанным из мускулов и ненависти. В его глазах горел нечестивый огонь, грозящий спалить дотла все святое. Сатеф сделал шаг вперед, подняв руку, но я не шелохнулась. Приблизившись до запретного расстояния, которое не смогли бы оправдать никакие слова, увидь нас кто-то, он сжал пальцы в кулак и опустил он обратно – в тот момент мне показалось, что он был на невидимом перепутье, не зная ударить меня или коснуться; я не забывала, что на его поясе все еще был хопеш. Его глубокое дыхание сбивало волосы на моей голове даже через серебряную сеть.

– Тогда предстань перед тем богом, кто крови не боится, – наклонившись к моему уху он отчеканил каждое слово сквозь сжатые зубы. Я тяжело сглотнула, видя перед собой только шею Сатефа – широкую, напряженную так, что выпуклые реки крови выступали над кожей.

– Я не убийца, – я подняла свой взгляд на сощуренный янтарь гиены. Чувства, переполняющие меня сейчас, слишком сильно были похожи на ту злость, что преследовала меня во сне, где я занесла кинжал над телом меджая, который ударил меня в коридоре.

– Боги всегда забирают то, что им принадлежит, Небибит, – уголки полных губ поднялись, устрашая его суровое лицо сильнее.

Я осталась стоять на месте, когда Сатеф сделал один шаг назад, затем другой, а после вовсе покинул комнату через скрытый проход, сжимая кулаки до набухания вен в его руках. Затем вдалеке где-то сильно хлопнула деревянная дверь, отчего я вздрогнула, словно отойдя от транса. Прикусив губу, я присела на скамью у стены и схватилась руками за голову, сжимая виски – я даже не обратила внимания как разгорячилось мое тело, что прохлада камня стала мучительной. Злостью обуяла меня настолько, что я даже не успела почувствовать стыд за сказанные слова, или подумать о том насколько плачевными будут последствия этого разговора. Спустя долго время глубокого и размеренного дыхания, насильных попыток сосредоточиться на счете, я остыла окончательно.

Какие же ужасные были попытки меджая запугать меня. Я долго думала о смысле брошенной им фразы перед уходом, но совершенно не могла понять как она связана со мной и остановилась на том, что возможно он имел в виду Сешат. Рядом с ним я боялась даже думать о вещах, компрометирующих меня, я была уверена, что каким-то образом, но он все же мог узнать, что я послушала его разговор. Однако какое отношение Сешат имела к богам?

Жрица прервала мое раздумие. Слегка отодвинув синюю ткань в сторону, она взглянула на меня, поманив пальцем – настало время моего выступления.

Я стояла перед главным входом храм, мимо меня проходили лишь жрецы и жрицы, иногда удостаивая интересующимися взглядами. Девушка, что пришла за мной, была той, кто надевала на мою голову сеть из серебра. Она принесла с собой небольшой сосуд с маслом и вылив немного на ладони, принеслась вновь втирать горькую жидкость в мою кожу. Этот запах показался мне знакомым, но действия ее были такими напряженными, что я не решилась спрашивать – более того, горло ссадило от недавной эмоциональной перепалки. Я редко повышала голос.

У каменной арки, по углам, были расположены массивные чаши с огнем, откуда по ночам зажигали факелы – моя кожа заблестела, как только горячее пламя заиграло с маслом. Я стояла рядом с колонной, меня нельзя было увидеть, зато я видела как много людей собралось на празднике и сколько осталось, чтобы посмотреть на мой танец. Жрецы и жрицы должное время подбирали конкретные движения для моего выступления, чтобы даже каждый вдох символизировал мою благодарность и преданность Тоту – его мудрости и знаниям. Я с опасной оглядывалась на толпу: мне никогда раньше не приходилось находиться в ситуации, где столько людей смотрело на меня и хоть раньше я отгоняла все волнения, сейчас я понимала какая ответственность на мне лежит. Шумно выдохнув я чуть не сбила жрицу от чтения молитвы, просящую, чтобы мое выступление прошло без проблем. Я надеялась, что Сатеф настолько разозлился, что решил покинуть праздник – нехотя, но я все же прошлась по лицам людей в его поисках, но вместо него заметила Сети. Мы пересеклись взглядами и я мягко улыбнулась, но губы мои опустились вниз вместе с тем, как его встревоженные глаза и странные движения рукой встретились с осознанием, что сейчас он должен быть с Сешат.

– Давай, – жрица подтолкнула меня, закончив молитву, – иди.

Я напряженно посмотрела на девушку, но ей не было суждено увидеть моих расширенных глаз или учащенного сердцебиения. Заполнив свою грудную клетку свежей прохладой, я расправила плечи и наступила тонкими сандалиями на площадку перед лестницей, ведущей вниз. Множество свечей и факелов добавляли ослепительного блеска к уже растущему блику от огненных чаш. Серебряная сеть скрывала мое лицо и я никогда не была так благодарна Тоту за то, что он позволил жрицам на меня ее надеть – мне не требовалось улыбаться или играться глазами с публикой. Люди притихли, но даже если бы они говорили, то я бы не услышала их из-за гулкой вибрации моего сердца. Справа зашевелились девушки с музыкальными инструментами. Уловив их движения, я соединила руки над головой.

Тонкая мелодия одинокой арфы украшала плавность витиеватых вихрей, которые я создавала сначала левой рукой, а затем вернув ее в исходную позицию, правой. Вывернув ладони, я соединила их тыльными сторонами и, выполняя волнообразные движения животом, слегка развернулась в сторону. Повторяя дыхание девушки во флейту, я опустила руки до уровня плеч и слегка покачивая ими, наклонилась назад, выгибая спину достаточно для того, чтобы волосы закружились, но сеть с них не упала. Систр добавил едва различной динамики такому томному и интимному началу танца – выпрямившись, я покачала бедрами в сторону до натяжения в бедрах, а после сделала полный поворот вокруг себя, от чего разрезанные ткани юбок разлетелись в стороны. Мое тело было полностью под моим контролем, оно слушалось меня и исполняло каждое движение согласно наставлениям жриц, но в душевном единении с мелодией, что рождалась девушками неподалеку, я чувствовала свободу и легкость. Я изгибалась и играла со своим животом с помощью дыхания, мягкой поступью двигалась в рамках невидимого квадрата. Вихрями опуская руку вниз, к Гебу, я после поднимала их к яркой луне; мягкие движения бедрами, под усиление систра, становились настоящими ударами. Я чувствовала прожигающие взгляды на своем теле, но делая круг грудной клеткой, я даже немного улыбнулась. Наклонив голову вниз, а после резко вверх, я махнула густыми волосами. Опустившись на одно колено и разведя руки в стороны, я мягкими движениями повела плечами назад и приняла окончальную позицию. Я развернулась в сторону, чтобы быть к жителям боком, а после взяла за две синие полосы ткани и на прямых руках подняла левую часть, что была ближе к храму, выше уровня плеча, а вторую ниже – так жрецы хотели отдать честь еще и Исиде.

Я скверно относилась к репетициям танца, скорее к надзору, который был приставлен ко мне, но сейчас под этой сетью была только я. Я всецело прониклась этим чувством. И хоть я знала, что я не самая лучшая из дочерей Тота, по неизвестной причине луна светила ярче, украшая мой наряд – мне казалось, что он доволен.

Одобрительные возгласы превратились в неконтролируемый гул, прошедший по толпе горожан. Встав с колен, я глубоко поклонилась им и сделала несколько шагов назад, чтобы скрыться в тени стены. Я все еще трудно дышала, а сердцебиение заглушало любой шум радости, но я поспешила зайти обратно в храм, чтобы скрыться ото всех. Жрицы скоро найдут меня, чтобы вернуть дорогой костюм обратно отцу, но прежде чем мне вновь придется столкнуться с их отрешенностью, я хотела насладиться тем чувством, который подарил мне танец – я была живой. Больше, чем когда-либо. Даже ссора с Сатефом не испортила мне наслаждения этой ночью – здесь было так много эмоций, что мне хотелось запомнить их все, ведь я так боялась, что они исчезнут. В глазах встали слезы, а губы задрожали. Я была так рада, что мне позволили станцевать, что отец не поскупился на наряд, ведь он действительно привлекал внимания Тота. Я даже не задумывалась о том, что крики из толпы могли быть вовсе не одобрительными, или могли быть вызваны животным желанием, а не восхищением – мне было плевать. Я была так счастлива.

Сети нашел меня в той же комнате, где я скрывалась перед выступлением. Сердце уже не билось быстро, но удары его оставались сильными, словно оно получило жизненную энергию. Усталость накатила на мое умиротворенное тело, но радостная улыбка не покидала лица – я даже не сняла с себя сеть. Медленный ветерок покачивал тонкие пряди пушистых волос.

Лениво подняв глаза на запыхавшегося друга, я заметила, что пришел он не один. Он недоверчиво оглядывался по сторонам, плотно закрыл за собой ткань и прежде чем я успела что-то сказать панически прошептал:

– У нас проблемы, – своей рукой он мягко подтолкнул маленькую фигуру, скрытую большим куском черной ткани. Оттянув вверх одеяния, на меня смотрели большие черные глаза Сешат, а лицо украшала смущенная улыбка.

– Ты очень красиво танцевала, – звонким голосом призналась она, немного наклоняя голову вниз, из-за чего черные пряди волос упали на лицо. На ее коже совсем не было пятен и только приглядевшись я поняла, что светлые участки замазаны чем-то, то ли грязью, то ли чем-то еще.

– Спасибо, – прошептала я нежно, смотря на девочку, но скрывать свою панику, которая явно передалась мне от друга, было сложно, – весь город сегодня в храме, повсюду меджаи – ты чем думал, когда привел ребенка сюда? –

– Это интересная история, – Сешат вновь улыбнулась, подойдя ко мне и обняв своими маленькими ручками мою икру.

– Я шел к ней, как мы и договорились, – дыхание Сети было сбито, а парик неправильно надет на голову, – но как только я начал подходить, то услышал странный шум, а потом и разговоры – я сразу понял, что это меджаи, – он вновь обернулся назад, чтобы проверить, что нас никто не подслушивает.

– Они шли в твой старый дом? – шепотом спросила я, мягко поглаживая голову Сешат, пока та играла с бусинами на моем поясе.

– Да, – широко раскрыв глаза, ответил Сети, – я не знаю, как они догадались, но их было около четырех человек – они каждый угол проверили, начали ломать сундуки, – он тяжело сглотнул, – от дома практически ничего не осталось. Я успел вытащить Сешат до того, как они зашли внутрь. –

– Нам пришлось прыгать через окно, – маленькими пальчиками она поглаживала большой синий камень среди серебра, – прям как Ау, – тихо засмеялась она.

– Я не знал, что делать, – он сделал глубокий вдох и выдох, после чего уперся руками в бока и поднял на меня уставший взгляд, – пришлось измазать ее мазью, чтобы скрыть пятна: детей на празднике много, так мы и прошли незамеченными.

– Почему сюда? – еле слышно спросила я, прижимая Сешат ближе к себе, на что она вцепилась в мою ногу, – Среди всех мест, именно в храм.

– Меджаи по всему Хемену рыщут, – Сети поднял руки вверх, из-за чего я нахмурилась, – эти приспешники Исфета ходят по улицам, пока все горожане на празднике, и обыскивают все дома, чтобы найти ее, – сказал он.

– Сатеф был здесь до моего выступления, – указательным пальцем свободной руки я показала на место, где он стоял, угрожая мне.

– Тот со шрамом? – спросил Сети, на что я кивнула, – Да, он стоял по другую от нас сторону во время твоего танца. Судя по всему, он единственный среди меджаев, кто не пошел грабить дома, – я приоткрыла губы. Не выдержав натиска слов друга, я подняла на руки Сешат и прижала ее к своей груди, на что она положила голову мне на плечо и начала играть с сетью, – знаешь, я думал, что не отделаюсь от него. Не знаю, что у него в голове, но мне с трудом удалось скрыться от него на празднике. Ты была права, когда говорила, что он животное. –

Тогда я имела в виду, что у него хищные повадки и опасность он представляет равносильную голодному льву посреди пустыни, но после слов Сети, я все больше убеждаюсь, что он куда хуже.

– Гиена, – раздраженно прошипела я.

– Кто такие гиены? – спросила Сешат, натягивая на себя сеть с моей головы. Наклонившись в противоположную сторону, я помогла ей забрать себе новую игрушку и часто заморгала.

– Они едят гнилое мясо, – ответила я, вложив в эти слова всю свою ненависть к Сатефу. Сешат вряд ли обратила внимание на мои слова, а я обратилась к Сети, – значит, пока все жители города на празднике, меджаи вольно бродят по улицам в поисках ребенка, – друг кивнул, – это уже слишком сильно выходит за рамки обеспечения безопасности фараона.

Я так сильно прижимала девочку к своей груди, что вероятно была близка к тому, чтобы сломать ей кости. Ситуация становилась гораздо сложнее, с тех пор как сокрытие ребенка приняло масштаб личной охраны фараона – знал ли сам правитель, что, прикрываясь его именем, войны совершали такое бесчинство мне было неведомо, но страшная идея проникла в мое сознание: возможно Рамсес Сапта и был причиной, по которой меджаи ведут поиски. Я прикусила нижнюю губу.

– Я не знаю, где прятать Сешат теперь, – проговорил Сети, – но нам надо...

Фраза моего друга оборвалась, словно перерезанная нить, когда стены храма содрогнулись, и сверху посыпался белый порошок. Оглушительный шум, словно крик разъяренного бога, мгновенно проник в голову, парализуя волю и чувства. Но я, отринув страх, повинуясь инстинкту, наклонилась над ребенком, словно мать-львица, защищающая своего детеныша. Прикрывая ее своей головой и спиной, создавая хрупкий щит против обрушивающегося хаоса, я сильнее прижала ее к себе, чувствуя, как ее маленькое тельце дрожит в унисон с бьющимся сердцем. Она закричала, тонко и отчаянно, и ее крик утонул в оглушительном хоре боли и ужаса – закричало очень много людей вокруг, превращая священный храм в преддверие Исфета. Каждый крик резал сердце, как острый нож, напоминая о хрупкости жизни и беспощадности судьбы.

Подняв глаза, я заметила, как быстро поднялся Сети – он обхватил меня за живот, помогая встать, но я застыла, посмотрев за его спину: синее полотно, скрывающее нас от остальной части храма, пылало в огне.