Глава 8

В богатом языке, на котором я произносила молитвы богам, не нашлось слов, чтобы описать стыд, с которым я покидала общественную баню, также как и опасения, преследовавшие меня после. Я переживала о том, что меня мог кто-нибудь увидеть, хоть после того, как Сатеф ушел, я просидела там до самого закрытия, когда перед глазами начали появляться большие черные пятна; думала о том, что меджай рассказал кому-то о нашей встрече, о том, что видел меня практически лишенной одежды, взлохмаченной и обмазанной маслами – наверное и шрамы мои от него не скрылись, даже те, что на бедре. Но все эти чувства меркли на фоне тревожности, которая посещала мою голову также часто, как и воспоминания о том, что тот внешний вид, которого я стыдилась, примененный к Сатефу вызывал во мне вожделение. Я представляла меджая, раскрепощенного и отдыхающего, так часто, что сбилась со счета и это времяпрепровождение приносило мне все больше и больше удовольствия, так, что я ставила его в приоритет своим обязанностям.

Был глубокий вечер следующего дня, в течение которого мое тело бесконечно подвергалось репетициям танца в честь грядущего праздника: репетиции без нарядов, потом с нарядам, с сопровождением музыкантов и в храмовой тишине. Утром, когда Ра еще не появился на небосводе, а земля оставалась прохладной без божественного тепла, я прогуливалась с Сешат вдоль берегов Хапи, я показала ей место, где обычно совершаю омовение, а беседа наша была наполнена моими объяснениями что такое религиозная чистота и почему я должна ее соблюдать. Я принесла ей свои старые игрушки и некоторые папирусы, чтобы потихоньку учить ее чтению и письму, теперь же я делала свое домашнее задание из дома жизни в заброшенном доме вместе с ребенком, чтобы она тоже получала новые знания. Ее жизненный опыт был ограничен: она общалась только со мной и Сети, старалась по крайней мере, но друзей среди сверстников у нее не было, а мы не могли уделять ей много внимания – она оставалась одна чаще, чем мне хотелось бы, но также часто, как и я в своем детстве. Но я обучала ее, хотя бы это мне удавалось делать в полной мере и кажется, ей начали нравится истории богов из папирусов.

Уже выученным путем через заросли, во избежания свидетелей, я возвращалась в заброшенный дом, словно он был моим настоящим – с Сети и Сешат я чувствовала себя лучше, чем в одиночестве обители Верховного жреца. Небо было черное, лишь яркие глаза Нут сторожили покой Египта; от них нельзя было скрыться, но именно этот божественный взгляд освещал мою дорогу. Тело мое, как и разум, были вымотаны – по моему собственному желанию, ведь именно лишая себя всех сил, у меня не оставалось желания думать и испытывать чувства, что чаще всего взаимосвязано.

В ночи было тихо. Все, что разрушило природное единство, были свечи на столе, за которыми сидел Сети. Теплый свет, бросаемый от огня на стены, освещал даже трещины и сколотые участки; именно благодаря ему я различила в сгорбленной над деревом фигуре уныние, замаскированное в тяжелой позе своего друга. Его локти упиралиль в стол, а лицо было скрыто в ладонях, именно ими он и подпирал голову. Я подошла ближе, не издавая ни звука, потому что предположила, что он спит, час уже был слишком поздний. Я окинула помещение взглядом: в большом сундуке, переделанном под детскую кровать, спала Сешат, а спала она очень много, что безусловно меня настораживало – отчасти из-за этого я и довела себя до изнеможения во время танцев, потому что иначе это сделали бы мысли о том, что ребенку нужно жить в нормальных условиях, а не в том, что я могу предоставить ей.

Сети не спал, я поняла это по звукам хлюпающего носа – я застыла на месте, боясь пошевелиться. Он провел ладонью по лицу, смазывая слезы с щек, теперь пламя свечи поблескивало от его мокрой кожи. Я тихо покашлила, привлекая к себе внимание – судя по его дерганной реакции, он совсем меня не заметил.

– Притаилась как кошка, – прошептал Сети без особой эмоциональной окраски, скорее как констатация факта.

– Я не хотела тебя потревожить, – тихо ответила я, чтобы не разбудить Сешат. Решившись сделать несколько шагов вперед, я присела рядом, в то время как он вновь провел ладонями по лицу, избавляясь от следов слез. Я ощущала его потребность в разговоре даже кончиками своих пальцев, также, как и его нежелание рассказывать о своих проблемах, – что случилось? – еще тише спросила я, кладя свою ладонь на его предплечье.

Сети молчал. Он продолжил это делать, когда я стала поглаживать его теплую кожу своим большим пальцем и в момент, когда я решила, что он ничего не расскажет, его нижняя губа затряслась, от чего быстро оказалась зажата между его зубами, а в темных глазах вновь встали слезы. Сети не проронил ни слова, когда на его лице вновь появились мокрые дорожки, стекая вниз к подбородку и падая каплями на стол.

– Просто мысли, – отмахнулся он, словно сказал глупую шутку из своего арсенала, – в один момент их стало очень много. Одна хуже другой, – он всхлипнул, но тихо, а после прокашлялся.

– Расскажи мне, – пропросила я, сжимая его предплечье. Мои брови нахмурились, а глаза сопереживающе пытались найти взгляд друга.

– Родители, – ответил он самым уязвимым голосом, который я когда-либо слышала от него, – хека стало слишком много. Никто из них теперь не контролирует себя, – по его щеке медленно покатилась слеза, – каждый день я вижу их разрушение и все меньше узнаю в них тех, кто должен любить меня. Я вернулся вчера поздно вечером, когда ты пришла к Сешат. Моя мать все еще не спала, но из-за хека она вела себя, – он тяжело выдохнул, – слишком весело, отвратительно легкомысленно, как ребенок. А я смотрел на нее молча и понимал, что я чувствую только разочарование. –

От нервозности я начала закусывать свои щеки с внутренней стороны, а пальцами второй вцепилась в собственную бровь. Удары в грудной клетке усилились, но я не подавала виду – я не жалела Сети и не хотела, чтобы он себя так чувствовал, но ужас его семьи, в который он посвящал меня слишком редко, чтобы я постоянно держала это в памяти, вызывал у меня беспокойство за моего друга.

– Я не знаю, Биби, – он наклонил голову вниз и провел ладонями по своему парику, – каждый раз я думаю, что привык к тому как сильно хек может на них влиять или сколько вина они могут выпить вдвоем всего за час. А потом слушать, слушать и слушать их разговоры, как они ненавидят друг друга, их ссоры, – он поджал губы. Сети хотел сказать очень много, но не находил слов для того, чтобы я поняла все, что происходило за закрытыми дверьми их дома. Я знала, что его отец был торговцем, что дела его шли очень успешно, раз они могли оставить эту землю заброшенной, но из раза в раз мой друг напоминал мне о том, как несчастно он жил, – шум, так громко и так подло – все, что происходит. Они говорят друг другу ужасные вещи, – Сети поднял на меня уставший взгляд, но красота его глаз скрывалась за толстым слоем слез, – и среди всех ежедневных выяснений отношений они совсем забыли, что у них есть ребенок. –

Я не могла больше сдерживать своих слез. Мои брови были нахмурены, губы сжаты, а по правой щеке покатилась мокрая дорожка.

– Да, я не такой маленький как Сешат, – он хмыкнул, – со мной не нужно постоянно возиться, играть, да даже не обязательно разговаривать со мной так часто, – он вновь склонил голову, – но, – Сети издал сдавленный болезненный хрип.

– Но тебе все равно нужна любовь, – прошептала я, но голос мой был таким же искаженным от слез, как и у него. Боль пронзила мое тело, что мне пришлось задержать дыхание на несколько секунд. Когда Сети говорил мне, что я для него сестра, что он готов пойти на все ради меня, я думала, что я всего лишь была таким же лекарством от одиночества, как и он для меня, но я никогда не думала, что наша любовь и есть ответ на холод в моей душе.

– Разве это так сложно? – посмотрел он на меня, – Любить меня сложно? –

Я нахмурилась сильнее, когда потекли слезы, но удержала его взгляд. Когда моя семья погибла, а я была вынуждена скитаться по землям, полными диких животных, я была мала, но успела запомнить, как относились ко мне мои родители. По крайней мере, я запомнила достаточно, чтобы знать, что Верховный жрец не приблизился к этому ни на мгновение, от чего, изнывая от одиночества, как ибис от раны, я без конца задавала себе этот вопрос. Я не знала, что ему ответить, чтобы причинить меньшей боли, но выбрала то, что умела лучше всего – честность.

– Нет, Сети, – я положила вторую руку на его предплечье, – это не сложно. –

Он поджал губы и медленно закивал: – Я ведь даже не хотел обучаться в доме жизни, – напомнил он мне, – меня заставили рисовать. –

– Ты хотел быть лекарем, – сказала я. Те дни были особенно омрачены, когда изо дня в день я слушала пересказы скандалов в доме Сети на предмет его легкомысленного выбора ремесла, но ему так и не удалось одержать победу в там споре. А к врачеванию у него действительно есть талант и хоть он особо и не распространяется, но я знаю, что он экспериментирует с травами и маслами, создавая мази и настои, о которых мало кто слышал.

– Поэтому каждый раз, когда ты благодаришь меня за то, что я помогаю тебе с Сешат, мне хочется накричать на тебя, – усмехнулся он, всхлипывая, – потому что это ты помогаешь мне, Биби. Уйти из того дома, побыть в тишине, с вами. Без упреков и неизвестности, точнее, – теперь он тихо засмеялся, – проблем нам и так хватает, но мы хотя бы оба придумываем план и знаем ответственность за свои действия, А там, – он шумно выдохнул, – за одно действия в один день похвалят, в другой накажут. –

Я придвинулась ближе и приложила свой висок к теплому плечу Сети, все еще поглаживая его руку. Его голова легла сверху на мою, а пальцы зарылись в моих кудрявых волосах. Закрыв глаза, глубокими вдохами и выдохами, я успокаивала вибрацию в гружи, наполняя легкие ароматом масел из свечи. Потрескивающий звук успокаивал, слезы успели высохнуть, как и ослабевшая тяжесть на душе.

Не с проста я находила встречи в этом обветшалом доме такими успокаивающими и согревающими, в отличии от изысков Верховного жреца. Я любила удобства и отсутствия вмешательства в мою жизнь, по крайней мере как это было у Сети, но именно здесь мое иб* наполнялось чувствами, о потребности в которых я даже не догадывалась. Должно быть каждый из нас думал об одном и том же – как же продлить это состояние умиротворения и безопасности, которых мы были лишены за пределами этих дверей, и каждый находил мысль о бегстве пугающей и будоражащей.

Иб* — сердце, которое на суде помещалось на весы (истины), чтобы узнать о том, сколь благочестиво жил человек.

Сети ушел посреди ночи, сказав, что обычно в это время оба его родителя спят и он может проникнуть в дом незамеченным. Хоть все внутренности царапали кошки, я согласилась с его словами – кивнув мне на прощание, он сдержал свой порыв обнять меня, а не настояла, и вышел на улицу. Горечь текла изнутри и оставалась на языке неприятным густым слоем, но я лишь вернулась на свое место и провела там остатки уходящего дня, пока Нут не начала светлеть, а вместе с тем и просыпаться Сешат.

Маленькая девочка негромко кряхтела в своей самодельной колыбели, перевернулась на другой бок, ударившись рукой о старую деревяшку, которой являлась стенка сундука. Я быстро подошла ближе, прежде чем она успела издать более громкий звук, рискующий привлечь лишнее внимание. Присев на колени на пол, я приложила свою щеку к деревянной поверхности сундука и прикоснулась тыльной стороной пальца к нежной коже девочки, заботливо поглаживая. Тепло, разлившееся в груди от этого действия, перекрыло неприятные чувства от рассказа Сети, поэтому у меня получилось выдавить из себя измученную улыбку, которую я обычно использовала для людей, с которыми мне было сложно взаимодействовать. Длинные ресницы Сешат распахнулись резко, а большие черные глаза уставились прямо на мое лицо – она медленно моргала, привыкая к свету. Как только моя ладонь легла на ее живот, она улыбнулась, показывая мне несколько прорезавшихся зубов – когда я видела ее в последний раз вчера утром, их было гораздо меньше.

Она сама села в сундуке и, крепко держась маленькими пальчиками за стенку, встала на ноги, на что я слишком высоко подняла брови от удивления; теперь каждое ее действие было наполнено уверенностью. Сешат закинула ногу на дерево, где недавно покорилась моя щека и перелезла на холодный пол. Переминая босые стопы с одной на другую она двинулась ко мне и уперлась ладонями в мои бедра, падая; подхватив ее выросшее тело я прижала ребенка к своей груди, обнимая.

– Хорошо? – спросила она, упрямо смотря на меня, словно ничего не ждала от меня, кроме как положительного ответа и похвалы. Я приоткрыла губы, все еще удивленная такому быстрому прогрессу в ее развитии и еле заметно выдохнула.

– Да, – кивнула я, повторяя искреннюю улыбку Сешат на своем лице. Дети не должны ходить так быстро после рождения, не должны расти также, как и она и хоть я тепло относилась к ней, я не могла скрыть своего беспокойства.

Прижав ладони к обнаженному участку на моей груди, Сешат отодвинулась от меня и сделала несколько шагов назад, поворачиваясь к тени в дряхлом углу дома, который я приняла поначалу за мусор и ненужные предметы. Но как только ребенок двинулся в ту сторону, силуэт зашевелился, выдавая шерсть только что проснувшегося Ау. Серый кот вышел навстречу Сешат, предварительно потянувшись передними лапами вниз, а задними вверх, после чего потерся о живот девочки. Она взялась за грудную клетку все еще спящего животного и потянула его наверх, вытягивая и целуя его, а мое сердце вновь пропустило удар, когда я опустила взгляд на простое белое платье Сешат. Я тяжело сглотнула и поджала губы, улыбка исчезла с моего лица, словно никогда на нем и не была – теперь тревожность полностью захлестнула меня, перекрыв все положительные чувства, которые я испытывала к ребенку – из под светлого льна, которые помялся ото сна, виднелся хвост.