Глава 7

Око Ра сменялось тишиной Нут, пока одни молитвы начинались и заканчивались другие; ветер продолжал странствовать по коридорам храма, унося пение жрецов далеко за его пределы, по улицам Хемену, достигая самых скрытых углов. Я поглощала знания в Доме жизни, изучала папирусы тщательнее, выписывала иероглифы усерднее, задавала больше вопросов, чем нужно, лишь бы скрыть дискомфорт, который возникал внутри меня. Я избегала мыслей о будущем, о том, к чему действительно могло привести сокрытие ребенка, к сомнениям и страху о том, что когда фараон, ставящий во славу свои успехи, приедет, то мне будет уже некуда бежать. Внутри было много злости, совершенно мне не свойственной, каждое действие, совершенное мною или нет, вызывало сильнейшее раздражение, но вместе с тем я не могла вымолвить и слово, которое хотя бы на песчинку отражало мою внутреннюю борьбу между мудростью и дикостью.

Сешат росла — слишком быстро, чтобы я или Сети могли это осознать и что-то с этим сделать. Я лишь молча смотрела на сидящего на столе ребенка, когда друг принес ее от своей знакомой на следующий день после публичного спектакля жрецов; в голове не было мыслей, а вокруг лишь тишина — Сети был в таком же положении и никто из нас не понимал какие действия в конечном итоге приведут нас к лучшему исходу. После нескольких брошенных фраз мы оба пришли к выводу, что теперь рассказывать кому-то о ребенке означало обречь девочку на смерть, потому что она отличалась от других слишком сильно, теперь её жизнь, которую становилось все сильнее скрывать от меджаев, была под большей опасностью, чем когда-либо; и даже эта мысль вызывала у меня только злость.

Она была прелестной: светлые пятна на её темной коже добавляли глубоким черным глазам шарма, а на голове уже стали появляться пряди волос. Она научилась улыбаться, но чтобы это сделать она всегда ищет чей-то взгляд. Я стала натирать её тело маслами, которыми пользовалась сама, также ухаживала за её волосами, хотя у Сешат они были прямыми, а не кудрявыми; девочка начала имитировать звуки, воспроизводя речь, которую слышала — так она выучила наши имена: Биби и Сети. В её рационе появились ягоды и хек, также я приносила еду, которую давали мне в храме; при должном питании и её болезни она уже походила на годовалого ребенка и предпринимала попытки ходить без опоры на что-то.

Я шумно выдохнула, отрывая жрицу рядом со мной от пения, за что получила взгляд с укором в свою сторону. Я не могла сконцентрироваться на молитвах с той ночи, как стала свидетелем вмешательства человека в религиозные тексты; мои фантазии рисовали ужасные картины, а каждое умозаключение было хуже предыдущего. Я потерла ладони о бедра, вновь закрыла глаза и наполнила легкие тяжелым дымом благовоний.

Мой слух ласкал треск огня, а кожу его тепло. Я сосредоточила свое внимание на физических ощущениях, которые испытывала, находясь в обители знаний, которая была моим спасением и убежищем, хотя в сердце моем был полный хаос. Среди беспорядочных мыслей, на смену которым периодически приходила удручающая пустота и загробное молчание, я приложила большие усилия, чтобы вернуться к молитве. Но слова, казалось бы повторенные столько раз за всю мою жизнь, что из можно было бы выгравировать на моем языке, словно на храмовой стене, были неправильными, произнесение их даже в собственной голове казалось мне ложным. Сердце забилось быстрее от паники, а глаза слегка приоткрылись от недоумения — что-то было не так, очернение молитвы ощущалось физически.

Я должна была выразить Тоту благодарность, но в один миг забылось все, к чему он был причастен. Вместо этого — тишина; звенящая и вибрирующая, напоминая живот Ау, когда его гладят. Это было золотом, дарующим спокойствие, и напрягающие острием хопеша. Мучать себя более не имело смысла и от мыслительного изнеможения я разочарованно покачала головой, не желая в этот раз чувствовать укоризненный взгляд на своей коже. Мое тело и разум нуждались в отдыхе, которого я была лишена с момента, когда порог храма перешагнули меджаи, а под деревом была найдена девочка — сон больше не был убежищем, а каждый день был наполнен переживаниями о ребенке и том, что меня раскроют.

Нагрудные украшения прилипли к разгоряченной коже, губы иссушились от молитв, а на подоле платья образовались складки. Жрица перестала обращать на меня внимание, вернувшись к собственному ритуалу, и я воспользовалась этим, чтобы только сделать вид моей погруженности в священные слова. Я чувствовала под своими коленями бутоны цветов, но вопреки их мягкости, это было лишь еще одним грузом на моем теле, липкостью на коже – чем-то, что я желала смыть.

Я редко пользовалась общественной баней, хоть и искренне любила ее посещать. Я считала, что омовение в водах Хапи сблизят меня с богами и раскроют мои чистые намерения им, подобные действия имели для меня более религиозный смысл, нежели горячий пар, что радовал эго. Но вместе с этим, все наслаждение от расслабления, которое настигало меня только на каменной скамье близ бассейна, уничтожалось одним косым взглядом в сторону моих шрамов. Я привыкла к тому, как остро люди изучали белые полосы на моей щеке, но это не избавило меня от неприятных ощущений, что я избегала, чтобы не расстраиваться. Тем не менее, это были не единственные полосы, оставленные львом на моем теле после побега из дома; мое изуродованное бедро, хоть и скрывалось под белыми одеяниями, иногда показывалось наружу с нелицеприятной стороны: во время порывов ветра или ритуальных действий очищения тела от волос. В последний раз, когда я была в бане, люди таращились на меня, как на прокаженную – мое тело в шрамах, голова не бритая, я словно была чужестранкой для них; утром эти жители просили помощи у Тота через мои уста, а вечером обрекали на насмешки.

Я тихо поднялась с колен, чтобы не потревожить жрицу, и покинула храмовый зал. Даже когда мои ноги ступили на каменную лестницу, ведущую за пределы обители бога, я все равно не могла уместить всю ночную прохладу в свою грудную клетку; я делала вдох, но этого было недостаточно, затем еще один и еще один, пока голова окончательно не закружилась и сандали не начали соскальзывать со ступенек. Баня* должна была вскоре закрыться: я предположила, что там уже не должно было остаться посетителей, поэтому, скорее всего, тамошние служащие уже начали останавливать работу пара. Мне следовало зайти домой, взять мои личные масла и ткани, предупредить отца, и только потом отправляться в купальню – в моей сумке не было ничего, кроме учебных материалов и амулетов, на шее украшения, а на теле только платье. Однако сама мысль о бане, которая заполонила все мое сознание во время того, как я сидела на коленях перед статуей Тота, чувствовалась на уровне тела слишком правильной, чтобы ей противоречить, она была безопасна; это было априорное знание, поэтому я и двинулась быстрым шагом в сторону двухэтажного здания.

Примечание автора*: я не нашла достоверных сведений о банях в Древнем Египте периода Нового царства. Скорее всего они появились только при Птолемеях. За прототип были взяты общественные бани в Кирене (эпоха эллинизма).

Отворив тяжелую деревянную дверь, я сразу двинулась по лестнице наверх, проходя мимо технических помещений с трубами и печами для нагрева пара – туда обычные посетители не допускались из соображений безопасности, ведь соединив температуру огня и жар солнца, которым Ра удостаивает даже бенбены* Дахшура**, даже в фантазии было сложно не упасть в обморок. Вокруг было тихо – я не могла вспомнить, чтобы мои уши когда-нибудь внимали такое природное спокойствие среди этих каменных стен; только треск огня и подача пара сигнализировали о том, что работа здания еще не прекращена, хотя отсутствие работников вызывало у меня подозрения.

Пирамидион* — греческое название камня формы, который древние египтяне устанавливали на вершине или . В египетском языке назывался «бенбенет» и ассоциировался со священным камнем , на который, согласно преданию, упали лучи восходящего солнечного бога-демиурга (ипостась бога Ра)

Дахшур** или Дашур — египетских и , расположенный в пустыне в 26 км к югу от , на западном берегу . Это самое южное «поле пирамид» в окрестностях древнего ;

Я зашла в небольшую комнату, построенную на пути к главному залу для омовения. На каменную скамью цвета известняка с темными полосами я положила свою раскрытую сумку и сложила в нее украшения. Почувствовал значительное облегчение в области шеи и запястий, я зарылась пальцами в корни тяжелых волос и сильно надавила на затылок и макушку массирующими движениями; боль была такой, словно кости черепа срослись с кожей, но я не остановилась, пока с губ не сорвался облегченный стон – как же было хорошо. Белое платье плавным танцем проскользило по загорелой коже, мягко упав к уже босым ногам на теплый каменный пол; огненные языки пламени от догорающих свечей на подставках и факелов заигрывали с тенью моего обнаженного тела, пока я искала ткань, в которой могла бы зайти в саму баню. В одном из сундуков лежала стопка льняных покрывал, прямоугольных кусков, которыми в целом можно было бы накрыть кровать; обмотал шершавый материал вокруг кожи, я вышла из предбанника.

В нос сразу ударил горячий пар, затрудняющий дыхание и обжигающий легкие также сильно, как и пережитые переживание за последнее время. Сама баня была небольшая, всего несколько залов с бассейнами, один для лечебных процедур и один со скамьями для расслабления – именно к последнему я и направилась через густую непроницаемость Шу и ароматов масел. Это был скрытый уголок, почти непримечательный: высокие колонны ограждали скамьи от лишних глаз, но позволяли пару проникать внутрь, дополняя подогреваемые каменные сидения, а также открывали виды на бассейны и расписные стены, почти как в храме. В центре был расположен каменный круглый столик, он был достаточно низкий, по уровню, как и скамейки, но я не видела, чтобы на нем хоть кто-то сидел, разве что в моменты сильной загруженности бани; чаще всего на него, как и сейчас, ставили керамические чаши для омовения и миниатюрные пиалы с маслами.

Я присела на колени рядом со столиком и начала принюхиваться к маслам, чтобы различить их. Взяв одну из пиал, я поднесла ее к носу – лен; он был основой всего, что происходило в Египте: одежда, которую носили люди, хек, который они же вкушали ежедневно и который очень полюбила Сешат. Льняное масло было основой для косметических смесей и мазей, для таких же целей здесь служило кунжутное масло со специфическим ароматом. Можжевеловое масло с добавлением настоя других ягод, сладость которых я не могла идентифицировать, я часто втирала в мышцы после тяжелых дней в храме, когда приходилось выполнять не только роль жрицы и ученицы, но и помогать переносить тяжелые папирусы. Цветы хны имели приятный и достаточно яркий цветочный аромат; масло использовалось скорее как парфюмированная добавка к основе для тела и волос – паста из листьев же больше предназначалась для окрашивания. В остальных пиалах оказались мази, судя по запаху – мирра и мед для ран и порезов, мастика для проблемной кожи, с мятой для мышц, а также сосуды с антисептическими настоями.

Сделав из собственной ладони углубление я аккуратно смешала там масла льна и хны, а после растерла между пальцами и начала втирать в кожу головы массирующими движениями – я с трудом удержалась на ногах, чтобы не упасть от того, насколько же хорошо мне было в этот момент. Густые кудри спадали на мои оголенные плечи и задевали края ткани, завязанной на груди. Мои большие пальцы надавили на выемку на затылке, а кончики остальных двигали кожу с костей, мизинцы надавливали на виски – мне пришлось приоткрыть губы и выдохнуть через них. Теперь волосы распушились и стали выглядеть еще больше, даже после того, как я нанесла остатки масла на всю длину.

Я наклонилась к керамическому сосуду, который предназначался для зачерпывания воды. Пот уже выступил на моей горячей коже, а капли начали скатываться от лба к бровям, намереваясь попасть в глаза, от шеи к ложбинке грудей; я делала медленные и глубокие вдохи через нос, а выдохи через рот, словно опьяненная от этого блаженства, без преследований тревоги. Между скамьями были оборудованы угловые места для воды, которой и должно было совершаться омовение – набрав в чашу жидкости, я присела на горячий камень, моментально ощущая волну тепла, прошедшую по моим бедрам, вытянула одну ногу вперед, а вторую согнула в колене.

Ритуальная чистота была очень важна для жрецов, каждый соблюдал ее со всей строгостью к самому себе. Именно эти люди вступали в связь с божественным, посредниками между богами и людьми, а делать это, даже соприкасаться со священными статуями, мог только тот, кто был абсолютно чист. Омовение смывало не только физическую и духовную грязь, но и следы Исфет, восстанавливая порядок и гармонию. При общении с богами жрец должен был уподобится ему – быть сияющим, благоухающим и чистым. Только тот, кто воспользовался натром и маслами, полностью побрил тело и надел льняную одежду мог быть достойным. Считалось, что ритуально нечистый жрец может осквернить всю процессию, навлечь на себя гнев богов, что в свою очередь привело бы к уходу бога из храма, а то и ужаса для всего Египта. Прикосновения тоже относились к тому, что порочит жреца – именно это мне никогда не нравилось. Я провела в храме очень много лет, чтобы образ плачущих и молящихся на праздниках людей навсегда застыл в моей памяти – разве милосердный человек, в чьем сердце есть только служба богу, поставит догмат о чистоте выше душевной боли? Для меня не было разницы в чем была причина угнетенного состояния тех, кто пришел к обитель бога знаний – хоть внешне я и не показывала этого, всегда сохраняла отстраненность, присущую моему отцу, я сопереживала им, поэтому если получалось, если никто не видел, я позволяла себе обнять человека, чтобы хоть немного унять его страдания.

Сети касался меня задолго до того как я попала в храм в качестве жрицы и продолжает делать это сейчас. Отец осуждал, но молчал – как сильно он чтил знания, также сильно он уставал от человеческих проблем, поэтому он в них и не влезал. Объятия Сети заменяли мне тепло, которого так не хватало все те годы, которые мне пришлось прожить без своей семьи; даже сейчас, именно он незаслуженно заботился обо мне после нападения льва, заставляя отдыхать, а сам нашел другую сиделку и придумал новую историю, чтобы Сешат переночевала не в заброшенном доме. Я грустно выдохнула, ощущая, как с паром улетучивается груз с души. Приподняв ткань на правом бедре со шрамом до самого начала ноги, я полила кожу теплой водой. Я знала, что навлекла беду и продолжала это делать с каждым новым днем; если пока что нам удавалось скрывать все, то теперь это будет делать сложнее – Сешат растет по часам, а ее болезнь не поддавалась маскировке.

Внтури я знала, что мои переживания не были связаны с тем, что я хотела избавиться от ребенка, наоборот, я слишком сильно привязалась к ней, чтобы отпустить не покривив сердцем. Она была такой маленькой, когда ее нашли под финиковым деревом, а теперь она уже сидит на столе – кусая беззубым ртом финик и улыбаясь. Мне нравились ее большие глаза, почти как у леопарда – круглые, глубокие, которые всегда с интересом изучали все, что происходило вокруг, искали чужой взгляд, чтобы лишь сильнее захлопать густыми ресницами. Она научилась протягивать руки вперед – это означало, что она хотела, чтобы кто-то подержал ее, чаще всего это была я; Сешат любила прилипать к моим волосам, что ее с трудом можно было от них отнять. Когда сегодня утром я наведалась в старый дом, чтобы покормить ее и омыть, я вновь заметила как она немного подросла, но не так быстро, как за прошлые ночи. Пока я втирала в ее кожу и волосы масла, я думала о том, как сильно боюсь и жду одновременно момента, когда она начнет говорить и уверенно ходить на своих маленьких ногах; чем быстрее приближался этот момент, тем опаснее ситуация становилась для всех нас. Отдавать ребенка на временное содержание, даже на несколько часов становилось все менее и менее привлекательно, хоть она и росла достаточно быстро для чтого, чтобы ее узнали, на ее коже все еще были огромные пятна. Я нервно выдохнула, горячий воздух обжег мою гортань.

Я развязала ткань на своей груди и одной частью раскрыла бедро и правый бок, прикрываю оставшиеся – я желала как можно быстрее очистить шрам, а уже после расслабиться. Шум подачи пара и треск огня лишь усиливали мое одиночество в общественной бане. Раз за разом я обдавала потемневшую от недостатка света кожу горячей водой, задевая белое одеяние, что теперь прилипло и полностью облегало мое тело, волосы, тяжелым грузом тянувшие голову вниз. Прикусив губу от жажды, я оглянулась в поисках кувшина с хеком, но видимо все прибрали до того, как моя нога ступила на порог этого здания. Придется терпеть, пока я не дойду до дома. Я подняла свои босые стопы и поставила их на скамью, на которой сидела, развернувшись. Моя спина опустилась на горячий камень, но его длины не хватало, чтобы уместить на себя мое тело полностью – мне пришлось согнуть ноги в коленях и, уперевшись затылком в твердую поверхность, опустить голову назад так, что кончики волос лежали на мокром полу. Моя левая ладонь все еще покоилась на груди, прижимая взмокшую ткань к телу, пока вторая ее половина растеклась по скамье. Я продолжала из раза в раз делать глубокие вдохи и выдохи, ощущая прилив жара во лбу, по крайней мере так я могла лучше сосредоточиться на молитвенном состоянии, нежели в стенах храма. Закрыв глаза, я опустила свободную руку на свои волосы, чувствуя, как вытягиваются ребра – я провела в этой позе достаточно времени, чтобы ум успокоился, а дыхание и сердцебиение выровнялись; тело полностью обмякло, а крупные капли пота продолжали скатываться по обнаженной коже, открытой для горячего пара. Наконец-то чувство полного освобождения от тяготеющих мыслей о быту, которые так порицал мой отец, покинули область моего сознания.

Вода хлюпала сильнее, но я не обратила на это внимание, продолжая в положении лежа разминать мышцы; слух мой был сосредоточен только на треске огня, а нос вдыхал цветочные ароматы масел. Впрочем, мне потребовалось много времени, чтобы осознать, что тень на моих закрытых веках была человеком. Медленно приоткрыв глаза, я не сразу распознала мужчину за слоем густого пара, именно того мужчину, которого я хотела бы видеть сейчас меньше всего.

—Меджай, — хриплым голосом поздоровалась я, моментально садясь на скамью и прикрываясь тканью. Это было просто ужасно.

—Жрица, — его голос мало отличался от моего, но я все еще с трудом различала его лицо. Он сидел на скамье идентичной моей, прямо напротив, а между нами был стол с маслами, но это расстояние было критически ничтожным, осознавая, что мы оба были почти обнажены и находились в бане в одиночестве – мысли запутались, я не знала что хуже: быть с ним наедине или быть с ним и в обществе еще нескольких меджаев.

Мне наверное стоило уйти, сделать что-нибудь, чтобы избавиться от нарастающего клубка эмоций над желудком и под ним, но любые слова разрушили бы то хрупкое молчание, последовавшее после наших хриплых голосов. Все тело зачесалось как при болезни от его настойчивого взгляда, который я хоть и не видела, но чувствовала через все это расстояние. Мне было жутко неловко.

—В храме готовятся к празднику? — спросил Сатеф, но я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы понять, что он имел в виду. Горячий воздух начал оседать на каменной поверхности, поэтому я могла разглядеть мужчину лучше, но лучше бы я этого не делала – он сидел в центре скамьи, но занимал ее полностью, расставив ноги и оперевшись спиной на стену позади; он был почти в такой же позе в день, когда он передал мне финики, только теперь его ладони вальяжно покорились на его бедрах. Крупные капли пота блестели на его загорелой коже, скатываясь через шрамы по жестким линия на груди и прессе вниз к ткани, прикрывающей область до колен. Я тяжело сглотнула и отвела взгляд в сторону, лишь бы не смотреть где закончится пусть воды на его теле; сильнее прижав влажную и мятую, наспех собранную, ткань на своей груди, я тяжело сглотнула – до этого пар не казался мне таким горячим, как сейчас.

—Да, — выдавила я из себя, но боги не благословили меня на то, чтобы сказать что-нибудь еще. Я не хотела показаться грубой, но я правда не могла сейчас ни о чем думать. Я предпочла сосредоточится на блеске своей кожи, хоть боль в мышцах напомнила мне о ритуальном танце, который мне поручили исполнить в священную ночь.

—Сомневаюсь, что нас там ждут, — в его уставшем голосе слышалась насмешка, которая не прошла мимо моего слуха. Я пожала плечами, находя сосуды с маслами очень привлекательными – в моих планах было втереть несколько из них в кожу, но делать это перед Сатефом я не собиралась.

—Вас не хотят там видеть, — поправила его я, —но ждут, — это было правдой. После стычки с моим отцом в его кабинете и прозрачного намека меджаи совершенно ничего не поменяли в своих действиях, показав, что им было совершенно плевать на мнение Верховного жреца – они пользовались всеми привилегиями службы у фараона и оправдывали этим беспорядок, который наводили в храме из раза в раз, нарушая ритуалы, молитвы или, что еще хуже, жрецы видели как меджаи ели подношения Тоту. Это даже меня повергло в шок.

Сатеф хмыкнул в ответ, не удостаивая меня связным предложением, но я не могла его винить, ведь вряд ли бы сама могла полностью понять его слова. Мне совершенно не стоило на него смотреть, однако пара становилось все меньше, а его звериная фигура виднелась более отчетливо. Я вспомнила разговор нескольких жриц после занятий в храме жизни. Эти девушки находили Сатефа таким же устрашающим, как и привлекательным, поэтому использовали любые пути, чтобы узнать о нем информацию; одна из них для этих целей сблизилась с другим меджаем, узнав, что главный воин немногим нас старше. Остальной разговор подслушивать мне было стыдно, о чем сейчас я немного жалела – наверняка он знал обо мне больше, чем я о нем, как минимум из-за моего отца. В присутствии Сатефа мне было страшно даже подумать о Сешат; его взгляд так пронзал мою кожу, будто он правда читал мои мысли.

—Есть какие-то проблемы с праздником? — неловко спросила я, не зная что делать с этим диалогом.

—Скопление людей в храме это всегда угроза, — ответил он, расправляя плечи так, что те полностью касались мокрых каменных стен – так он казался еще больше. Я даже не могла вспомнить имена тех богов, которые могли бы уберечь меня от непрошенных и пугающих мыслей, которые лезли в мою голову до этой ночи. Сатеф был выше меня, даже выше Сети: близко мы стояли только в тускло освещенном кабинете отца, а в остальные дни мы сохраняли дистанцию и судя по всему моя макушка заканчивалась на середине его груди, так или иначе, мне всегда приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, благо он предпочитал вести разговоры сидя, —у любого горожанина будет доступ к ходам храма, может произойти все что угодно. —

—Праздники проводятся постоянно и ничего никогда не случалось, — заверила его я, все еще прижимая ткань к груди.

—Но и фараон к вам каждый день не ездит, — парировал он, на что я лишь фыркнула, удивив его.

—О храме нужно заботиться только если приезжает важный человек? — эти слова вырвались из моих приоткрытых губ раньше, чем я осознала насколько компрометирующе это прозвучало – особенно, в присутствии личной охраны фараона.

В глазах Сатефа что-то быстро промелькнуло, а неизвестная мне эмоция застыла на его лице. Я вцепилась пальцами в ткань, замерев; даже моя грудь прижалась к костям. Я сказала большую глупость – лишь этой фразы было достаточно, чтобы меня казнили, не говоря уже о словах, которыми я бросалась после выступления жрецов. Сатефу было бы достаточно просто бросить меня в печь для пара, я бы даже не смогла противиться его силе.

Фараон не был человеком, он был гораздо больше, чем любой из жителей Хемену, всего Египта. Его связь с богами, с Гором и Ра была более глубокой и крепкой, она не нуждалась в подтверждении – было слишком очевидно, что его нужно охранять, что присутствие меджаев не было просто прихотью, это была острая необходимость. Египет не мог потерять своего фараона – это означало бы крах всей империи. Должно быть на меня так остро повлиял горячий пар, жар вокруг, нахождение Сатефа рядом, облаченного только в тонкую ткань, которая начиналась предательски близко от того места, которое вызывало у меня желание тяжело сглотнуть и посмотреть – я искала хоть какое-то оправдание, думала так быстро, как могла, но все равно недостаточно для того, чтобы вымолвить хоть слово.

—Сделай мне одолжение, Небибит, — Сатеф назвал меня по имени – впервые, что отразилось на моей коже сильными покалываниями шипов растений. Я опустила взгляд на свои колени, мне казалось, что они сильно дрожали, либо моя голова начала кружиться. Должно быть, со стороны я выглядела очень беззащитно, —не делись ни с кем своими мятежными мыслями. Кто-то может обернуть их против тебя, — голос его был слишком спокойный для той информации, что он только что произнес.

—Я бы ни за что не стала совершать государственную измену, — поторопиталсь оправдаться я, быстро поднимая глаза на мужчину. Он все еще выглядел расслабленным, но в его янтарных глазах я улавливала искры заинтересованности, а шрам на его левой брови слегка изогнулся – скорее всего, он изучал насколько лживы мои слова.

—Ты жрица храма Тота, Небибит, — ему начинало нравится играться с моим именем на его языке, а дергалась от страха каждый раз, когда меджай его произносил. Я уже потеряла линию, когда он перестал использовать ко мне уважительное местоимение и мой род деятельности, —должна знать, фараон подписывает новые указы каждый день. —

—У меня нет доступа к этому роду информации, — ответила я, словно заученное звучание текста могло обезопасить меня от разговора с таким подобием льва, как Сатеф. Жар ударял в голову, а сердцебиение учащалось – не осталось и следа от прежнего расслабления.

—Теперь доносы в почете, — не обратив внимание на мои слова, продолжил мужчина. Он сжал пальцы на руке, которая покоилась на бедре, в кулак, освобождая разбухшие вены под кожей. Мое дыхание сильно затруднилось, —у тебя будут большие проблемы, если ты не будешь умной. Или же наоборот. —

Я захотела поднять брови в сильном изумлении, но на лице осталась каменная маска непричастности, точно такая же, как статуя богов в храме. Я осторожно кивнула – боясь то меджая, то того, что упаду в обморок, то того, что ткань с меня спадет и взгляд вновь опустится на его бедра. Приоткрыв губы, я выдохнула через маленькое отверстие, направляя поток воздуха вниз; мои внутренности действительно начинали болеть. Сатеф поднялся со своего места, на что я зажмурилась как только могла и вцепилась пальцами в каменную лавку так сильно, что была близка к хрусту костей – я сделала все, чтобы не видеть его в полный рост с одним только льном на бедрах.

Он ушел, а сердцебиение мое не утихомирилось, даже когда прозвучал характерный щелчок деревянной двери, свидетельствующий, что мужчина скрылся в комнате для переодеваний. Я резко встала с места и пошатнулась, когда все жидкости в теле прилили к ногам, освобождая голову до неконтролируемых покачиваний. Ткань упала к босым стопам, но я не обратила на нее внимание, сбитым шагом направляясь к бассейну и молила Исиду прекратить страдания моего тела и разума. Я не сразу поняла, что мои ноги ступили в ледяные воды, но не остановилась, пока не присела и не окунулась в них с головой. Я задержала дыхания, буквально ощущая, как шипит моя кожа, но до тех пор пока мои легкие не начало жечь, я не покидала бассейн.

С шумным вдохом я выпрямилась, оборачиваясь лицом к исписанной иероглифами стене. Моя обнаженная грудь быстро поднималась и опускалась, пока по все еще теплой коже стекала ледяная вода. Я провела ладонями по ряби. Все кости в теле ломило, все внутренности опускались вниз, в горле жутко пересохло, а жар от низа живота, опущенного в бассейн, продолжал согревать все тело.