Глава 4

В темноте Нут узкий храмовый коридор, который обычно пах сыростью и ладаном, устрашал меня не меньше, чем видение посланника Себека в водах Хапи. Хоть они лампад освещали длинный путь из холодных камней под босыми ногами, страх проникал в мой хат* – бренное и смертное тело – предвещая нечто ужасное такой силы, сравнимой только с богами. Видеть было сложно – знакомые стены и истории, выбитые на них, не были мне более известны, словно стали чужими, инородными. Глубокий вдох не помог – вместо дыхания Шу, свежести священных вод или упокоение молитв жрецов пришло еще большее беспокойство; амулеты бились друг об друга: сильно и слабо, но происходило это так далеко, что мой слух не мог достигнуть их музыки, ветер проносился рядом, но я не могла почувствовать сладость его свободы. Мой иб* тревожился от разделения с божественным, от непривычной пустоты, сопровождающей сказанные мною благодарности Тоту; мой Ба, моя душа дрожали, как задыхающееся животное под ликом Ра.

Хат* («тело») — бренная оболочка человека, простая материальная база для остальных составляющих человека-я-души.

Иб (аб)* - сердце как вместилище мыслей и эмоций (сердце как вместилище Аху называлось Хати). Сердце появляется в момент зачатия из одной капли крови из сердца матери и в течение жизни – отмечает– следование человека пути Маат--справедливости. Анубис после смерти его взвешивает на весах Маат и сердце свидетельствует либо в пользу покойника, либо против его. ели против, то серце съедает чудище Амт и вечная жизнь человеку не светит.

Раздался крик – в моей голове он был слишком громким, но горло ссадило так, будто я сдерживала разрывающий звук внутри себя, не позволяя остальным услышать – узнать. Биение амулетов усилилось, в груди разгорелся огонь, прожигающий кожу: тишина скрытого прохода в храм обрушилась на меня каменной стеной с писаниями из книги мертвых о жестокой смерти лжецов. Все вокруг закружилось, глаза не смотрели в одну точку. Я схватилась за стену, но пальцы заскользили по мокрой поверхности, на коже остались липкие капли, которые стекали по ногтям вязкой и красной жидкостью. Левый глаз начало ссадить, ощущение неприятной влажности и пота обдало шею и грудь под грязным платьем – все было слишком грязное, слишком в крови.

– Кто такая? – знакомый голос, но такой далекий, будто волна в Ниле, обошел собственный крик в голове. Я пыталась удержаться на ногах, хватаясь пальцами на богов на стене, но незнакомец, чей голос вызывал у меня раздражение, тряс меня с жестокой силой.

Воспоминания о прошедшей ночи вернули мне ясность происходящего – это уже было; кровь на моих руках и лице, грязь на белом льне, гнев и крик – они уже были частью меня. Как я хотела ответить, но не могла.

– Что в храме забыла?

Мои руки задрожали, дыхание стало рваным, а тело окаменело – не от страха, его не было более, но внутри поселилось острое и пылающее чувство, мгновенно поразившее мое тело. Я сглотнула, а затем выпрямилась, упрямо понимая свою голову на мужчину: я знала, что мои брови были нахмурены, но не помнила как это сделала, мой рот был сжат – не от нежелания говорить, а от злости. Огонь внутри продолжал разгораться, ослабляя режущую боль в горле, он усиливал дрожь в моих пальцах.

Тень впереди меня была эфемерной, словно находилась между миром живых и мертвых, но глаза зацепились за кинжал, повязанный на его поясе. Золотая исписанная узорами длинная рукоять, украшенная большим красным камнем по центру и россыпью блестящего стекла вокруг продолжалась острым материалом, невиданным мною ранее – он не был похож ни на медь, ни на бронзу, глубокий серый цвет и острые края отличали этот кинжал от остальных. Смотря на него, во мне пробуждалось глубокое чувство необходимости обладания, наказания.

Я сделала шаг вперед, не ведая собой – мое тело, душа, разум и сердце были вверены богам и каждый сделанный мною вдох совершался в их честь, благодаря их благосклонности. Дрожащие пальцы, в миг сравнимые по жесткости с камнем, схватились за золотую рукоять, сжав ее в ладони. Разъяренный крик сорвался с моих уст в мгновение, как острый наконечник клинка вонзился в сердце мужчины, а его густая кровь брызнула мне в лицо – его жалостливые всхлипы стали воздухом, который я вдыхала, когда пронзала его плоть, мои глаза сверкали, когда он захлебывался в собственной гнили. Я видела, как его рвало изнутри с каждым ударом.

Чувствуя, как легко проникает кинжал в его тело и внутренности, я кричала, вознося свой гнев за то, что он посмел коснуться священную жрицу, что принял меня за беглянку, что причинил мне боль, за которую пришла расплата. Он вел себя, будто имел право иметь надо мной власть, распоряжаться мною, тащить через весь священный храм как бродячее животное. Пальцы сильнее обвились вокруг исписанного золота, когда крови стало слишком много, что кожа начала скользить. Мне следовало отрезать его язык за то, какое неуважение он им высказал в адрес меня, моего храма, вытрясти из него жестокость, чтобы вся гниль вытекла из него вместе с жизнью. В его лживом языке не будет ни единого слова во время произнесения исповеди отрицания, его тяжелое сердце перевесит перо Маат и будет съедено пастью крокодила Амат – его ждало полное забвение: я заберу его первую жизнь, а боги вторую.

Тепло в груди освобождалось, мое дыхание становилось свободнее, когда весь пол узкого коридора, мои руки, лицо и волосы были залиты его порочной жидкостью. Настенная Сехмет вновь окрасилась кровью – на этот раз не моей, а той, что я принесла в жертву. В голове наконец наступила тишина, а сердце окуталось теплом, схожим с давно забытыми объятиями матери. Клинок с звонким звуком рухнул из моих кровавых рук на пол рядом с бездыханным телом и мое лицо озарилось искренней улыбкой.

Соленые капли скатывались с моего лба и рук через шерсть и тростник к низу деревянной кровати – место моего сна никогда не казалось мне таким жестким. Ра еще не озарил небосвод своим присуствием, когда я с грудных хрипом открыла глаза, не веря в происходящее: в голове все еще был крик, слишком громкий, чтобы вынести его. Схватившись за виски, я села на жесткое полотно, выпрямив спину, легкая льняная накидка сильно взмокла и стесняла мои движения, даже вдох было сделать невозможно. Между потолком и стеной была щель, пропускающая свет и свежий воздух, но защищающие от песка; еле перебирая ногами я дошла до того участка на полу, на котором оставался след от холодного диска на небе, там же я отдернула ткань от шеи вниз – она порвалась, но меня это не заботило, так как и не заботило, что обнаженная грудь озарилась магическим сиянием.

Отвратительное чувство потери чего-то очень важного, но слишком неизвестного скрутило мои внутренности, пока я пыталась наполнить тело воздухом – все тщетно. Мне нужно было покинуть эту комнату, этот дом, сделать что-то, чтобы душа не чувствовала себя закованной в строгие прутья клетки, словно дикое животное, пойманное для издевательств и смерти. Скинув с себя мокрое платье, я сменила его на другое, хоть разницы между ними не было – тоже белое, тоже льняное, обезличенное. Пальцы, такие же чистые как и ткани в сундуках, в моих глазах были все еще окровавлены, они со звериной ненавистью, с воинским напряжением сжимали клинок и наносили смертельные удары, которыми я упивалась, словно хеком – я не была собой, не была жрицей Тота; мое тело было отдано чему-то другому, совершенно запретному и недосягаемому, на грани львиной Сехмет и пожирающей Амат.

Кожа была все еще липкой, когда свободные ткани коснулись ее, голова все еще болела, а короткие у лица волосы прилипали ко лбу; решилась я с собой взять только амулет со скарабеем, купленный мною на рынке – я чувствовала, что мое тело не выдержит больше, чем один простой медный рисунок на шее. Я не ведала спал ли отец или, как всегда, наблюдал за рождением и смертью ночи, сидя в одиночестве на своем балконе – был ли он там или вновь ушел в странствие по собственным мыслям так далеко, что не заметит пропажу дочери.

Мне было неведомо было ли молчание ночи ее гордостью или гармонией – я следовала за песком, обходя спящие воды и травы, не думала ни о чем – ни о богах, которым дала обещания и не смогла их сдержать, о лжи и порочных желаниях, за которые те накажут мое сердце небытием. Мое имя сотрут из космического порядка, из уст тех, кто был мне дорог – даже Ау не вспомнит кто я. Одинокая странница, чья грудь дышит томлением, а душа ищет прибежища, шла наперекор предписанной судьбе, ведь искала успокоение в беспокойстве за оставленного ребенка.

Дорога до заброшенного дома, хоть и была ночной и такой же опасной, как перед встречей с меджаями, я не ощущала ее таковой, наоборот, ничего не имело для меня такого значения правильности, как этот путь. Саман откололся от стены и упал на известняк на полу, сигнализируя Сети о прибытии нежданного гостя.

– Это ты, –  расслабленно выдохнул он, присаживаясь обратно на плетеный стул возле стола. Казалось, я оторвала его ото сна.

Его ладонь лежала на корзинке на столе, а ребенок был укрыт льняными покрывалами, которые он заведомо принес из дома – лишь урывками мне удалось сообщить другу о произошедшем, попросив его навестить ребенка в ночи; моя голова сильно болела после удара меджая, но сон не облегчил моей участи, наслав на меня еще больших демонов.

– Я думал ты придешь на рассвете, после омовения,– Сети снял парик, теперь одинокое пламя маленькой свечи озаряло его загоревшее лицо и выпавшие волосы.

– Пока возле храма бродят эти псы, – недовольно фыркнула я, заглядывая в корзинку, где маленький леопард спала мирным сном, – я не желаю обнажаться перед Хапи, – немного тише добавила я, а после присела рядом с другом. Омовение теперь придется совершать на территории храма, либо искать другие способы поддержания ритуальной чистоты.

– Один меджай позволил себе издевательство,– подперев кулаком правую щеку, произнес он, – другой же проявил к тебе милость.

Я шумно выдохнула, оставляя ласковый взгляд на ребенке, полный теплоты и сострадания к оставленному младенцу. Я не любила разговаривать на эту тему — Сети знает о произошедшем только потому что в один из вечеров в Доме Жизни я перебрала с хеком и сболтнула лишнего. Я положила руку на маленькое тельце ребенка, осторожно очерчивая кончиками пальцев рисунки на её коже; мои глаза неотрывно изучали девочку: странно, что тепло в моей груди при виде её было сравнимо с теплом от убийства человека в моем сне. Это тепло было больше меня, оно сочилось изнутри как сок сочного финика, оно наполняло меня изнутри и намеревалось разрушить оболочку лишь бы обрести заслуживаемое.

Живой сон ночи опьянял не меньше хека, отчего я решилась поведать Сети больше, чем он знал.

– Тот меджай был странником,– сказала я, все еще смотря на спящую девочку, – его дорога из Хемену в Мен-нефер* была долгой и тяжелой. Никто не ведал его цели, его намерений,– мои глаза поглаживали трепещущие ресницы маленького котенка, губ коснулась мягкая улыбка, – он закрывал своей спиной слабых и поднимал свой хопеш на враждующих. Тех, кто распространял насилие и жестокость,– кожа на моих плечах покрылась мелкими дрожащими точками, такое бывало, когда я заходила в холодную воду, а дыхание притихло, – однажды он повстречал жреца, что читал молитву над умершей семьей: женщина, мужчина и едва родившийся младенец – их принесли выжившие после резни в деревне,– в горле неуютно пересохло, – меджай удивился этому, мол, неужели все, кто жил в одном доме, отправились на суд к Осирису? Жрец ему рассказал о разбойниках, которые устраивали набеги на мелкие поселения,– я не смогла более смотреть на корзинку и опустила взгляд на старый стол, – и о девочке из этой семьи, которую не смогли найти.

Мен-нефер* – Мемфис

Шу шептал пламени свои секреты, от чего то обратилось в ритуальный танец под звон бесшумного систра. Мой взгляд потеплел от осязаемого влечения к огню – маленькому и безвредному, но манящему, стирающему не мой прошедший сон, а чувство вины за него, безжалостно уничтожающему стыд душевной обнаженности перед Сети за расскрытие сокровенных, казалось бы схожих с ритуальными, тайн.

– Этой девочкой была ты, – закончил за меня друг, прикосновение теплой кожи которого отпечаталось на оголенной части моего локтя. Я переборола упрямое желание смотреть на стол с опущенной головой и, вдохнув горячий воздух пламени, набралась смелости посмотреть Сети в глаза, – Ты рассказывала, что меджай нашел тебя среди деревьев, на границе Та-Кемет и Дешрет* ,– в глазах его не было жалости, но боль, которая ему не принадлежала, оставляла отпечаток на его уставшем лице.

Кемет, Кеме, Та-Кемет* — это древнеегипетское название , относящееся к землям, водами , отличным от Дешрет* – Красная земля – так древние египтяне называли безжизненные пески и пустынь.

– Я оставила свой дом. Бежала изо всех сил, пока не упала на песок с болью в груди, – я протянула руку к парню, запястье которой он быстро обхватил, – когда очнулась, то решила идти и никогда больше не возвращаться – теперь там не было ничего, что я когда-то считала домом. Только кровь и пепел, – к глазам подступили слезы, но также быстро они исчезли, – единственное напоминание о родителях – это шрамы, оставленные львом на моем теле,– я прикусила нижнюю губу, отводя взгляд, – ни амулета, ни украшения, ни куска тряпки – у меня ничего не осталось от них.

– Меджай привез тебя в Хемену? – аккуратно спросил Сети, вырисовывая круги на моей коже.

– Да, – кивнула я, вновь обращая взгляд к ребенку, – он отнес меня к жрецу, тот к другому, а там меня встретил Верховный жрец,– продолжила я, – с тех пор он и есть мой отец.

Молчание Нут стерегло ровное, словно шелест папируса на ветру, дыхание укутанной в грубый лен пятнистой девочки. Сопящий образ беззащитности, смешанный с горячим песком и пылью старого дома, заплесневелых сосудов и следов природы стал зеркалом моего собственного детства – именно он и развязал мне язык перед Сети, на ком теперь тоже был груз тяжелого рока божественных игр с человеческими судьбами. Она была такой умиротворенной, маленькой, что я невольно улыбнулась, ощущая освобождение в груди – я шла против храма, против Тота, скрывая от жрецов и бога мудрости свои действия, но мне думалось, что помогая девочке, я смогу дать ей то, что не имела сама, однако эта идея была настолько смела и безрассудна, что вместе с теплотой в груди вызывала холод на коже: я не могу вечно скрывать ее в заброшенном доме и сбегать по ночам, тем более, когда в сепате* много меджаев.

Сепат* – название административной единицы в

Я делала благое дело, спасая жизнь брошенному существу – это ощущалось правильно, но тяжесть на сердце напоминала мне о предстоящем суде беспощадного Осириса: будут ли боги ко мне благосклонны, зная сомнения, усыпанные семенами в моей Ба, зная противоречия, которые я принимаю, совершая одновременно правильное, но сопровождающееся ложью действие?

– Но ты смогла найти себя, – мягко сказал Сети, отвлекая от меня от мыслей, – жрица храма Тота, – добавил он.

Я улыбнулась, поджав губы и кивнула. По велению богов губы не открылись, язык не повернулся – отвечать положительно было неправильно, отрицательно тоже, но страшнее всего было оказаться никем, а после быть стертой из космического порядка за свои поступки.

Утро было свежим, словно только что раскрытый лист лотоса. Первые лучи рассветного солнца коснулись моих ресниц, заставив веки дрогнуть, а пение птиц — резкое, радостное — смешалось с шелестом пальмовых листьев, пробиваясь сквозь щели ветхой двери. Я приоткрыла глаза. Голова лежала на руках, сложенных на старом столе из черного дерева. Пыль въелась в кожу щеки, оставив шершавые полосы, а мышцы ныли от неудобной позы, будто меня связали и бросили на ночь в песчаную бурю.

Холодный свет еще не успел согреть песок своей улыбкой, но стреляющий взгляд Ра отражался в мягко отточенном камне, лежащем в ветхом углу – этот золотистый блик напомнил мне глаза меджая, что держал мою руку в храме Тота; вибрация в груди приостановилась, а затем усилилась, к лицу прилил жар. Его взгляд был столь проникновенный, не похожий не на любой, которым смотрели на меня ранее. Я могла скрыться от глаз, которые хищно исследовали шрамы на моем лице, теле, но янтарь окон его души заставлял меня застыть на месте, ведь глядел он слишком глубоко, в самую истину, он изучал все, что я хотела скрыть. Я знала, что моих губ коснулась не принадлежащая им улыбка, но подперев кулаком щеку, я глядела на золотистый блик камня словно была под влиянием божественного каприза.

Разведя пальцы, я провела сухими ладонями по шее вверх к лицу, прикрывая уголки глаз и брови – мне было непозволительно думать о нем, в целом держать в голове хоть что-нибудь не связанное с храмом и Тотом, но передо мной лежал мирно сопящий ребенок, что изредка подергивал своими крохотными ладошками в стороны. Оставив кончики пальцев на коже, я мельком взглянула на Сети, которого явно разбудили мои движения, также как и девочку.

Мне предстояло уйти из дома и совершить омовение задолго до того, как мои глаза открылись, что вызывало песчаную бурю внутреннего беспокойства, ведь провести ритуал быстро означало невежество, а полное соблюдение канонов грозило опозданием на занятие в Доме Жизни. Я поговорила с Сети после его несладкого пробуждения: он заверил меня, что останется с пятнистым ребенком и даже постарается найти ей еду, но как только тень на песке, означающую время, коснется отметки, оставленной моим другом, он будет вынужден покинуть дом, чтобы вернуться к своим занятиям.

– Отец и так разочарован в моих успехах,– пояснил он, почесывая голову – ничего не изменится в его отношении ко мне, если я не закончу эскиз росписи для гробницы сегодня.

Я мягко улыбнулась Сети. Он происходил родом из богатой семьи, которая занималась торговлей уже несколько поколений, а значит была заинтересована в храмовой жизни. Его отец был уверен, что стань Сети архитектором, который проектирует храмы или расписывает стены, то их семью ожидал невиданный ранее успех – поэтому это служение Тоту отвратительно смешивалось с их дружбой с моим отцом. Сложно было представить на какие жертвы шел мой друг, чтобы помочь мне, а я, в ответ, не могла даже дать ему уверенности в правильности собственных действий; полагаю мои глаза выдавали мою грусть и сомнения, раз во время прощания он раскрыл руки и погрузил меня в свои теплые объятия.

Сегодняшнее омовение далось мне слишком тяжело: даже руки, сведенные вместе и удерживающие воду, были налиты неподъемным золотом. Во время молитвы слова то и дело ускользали, словно язык разучился их выговаривать, вместо этого в голову лезли совершенно другие мысли, которые как течение Хапи уносили одну и приносили другую. Голова заболела, глаза было невозможно держать открытыми – я с трудом добралась до храма, выжимая свои кудрявые волосы по пути. Солнце уже грело во всю, когда я, взмокшая от быстрой ходьбы, присела на низкую деревянную скамью, из-за которой всегда приходилось подгибать ноги назад; на столе уже лежал папирус с начатым на нем письмом, а также черные чернила из угля и сажи для основного текста, и красные на основе охры для заголовков, грязные кисточки из тростника.

Прохлада ветра, пробирающегося через каменные стены священного места, что ограждало жрецов от жителей, не успокаивала разгорячившуюся кожу. Я была близка к допущению множества ошибок, но в последний момент ловила себя на том, что мысленно села в одинокую лодку и отправилась вниз по Нилу. Пальцы быстро испачкались, поэтому я старалась не прикасаться к своей белой одежде, что прилегала к моему телу еще с прошлой ночи – отца я до сих пор не видела и ожидание наказания за побег из дома убивало меня также сильно, как переживание о судьбе ребенка.

– Те, кто покажут свои старания в этом ремесле, смогут отправиться в Сет-Маат*, – говорил жрец в длинном одеянии. Он медленным шагом, слегка склонившись и обхватив пальцами одной руки пальцы другой, прогуливался мимо скамеек, за которыми мы сидели и вглядывался в работы писцов, – станете служителями места силы, – продолжал он, – может и вам повезет. Будет у вас свой Ани*.

Сет-Маат* — один из группы некрополей, а также поселение ремесленников («»), которые работали над созданием храмов и в «городе мёртвых» в период - династий. Ныне – Дейр-эль-Медина

Ани* – отсылка к папирусу Ани — древнеегипетский иллюстрированный свиток , созданный около 1250 года до н. э. для Ани. Подобные сборники гимнов и религиозных текстов помещались с умершим, чтобы помочь ему преодолеть препятствия в и достигнуть благодатных . Текст занимает 23,6 метра.

Все, находившиеся в этом зале с высокими потолками, расписанными сценами из Книги Мертвых, либо готовились стать жрецами, либо, подобно Сети, были отпрысками знатных родов, чьи имена веками вписывались в анналы истории золотыми чернилами. Их ждало великое будущее – роспись царских гробниц, толкование снов фараона, возможно даже участие в тайных обрядах в сокровенных покоях храма. Я же, проводя тонкой кистью по папирусу, старалась не думать о том, что мое место здесь – лишь милость отца. Чернила ложились ровными иероглифами, каждый штрих требовал полной сосредоточенности, и это стало моим спасением – пока пальцы выводили священные знаки, ум отвлекался от тягостных мыслей. После двух замечаний учителя, чей голос звучал как скрип дверей в царстве Дуата, я научилась скрывать рассеянность за показным усердием. Кисть скользила по волокнам папируса, оставляя за собой четкие линии: – Да восславит Ра...– я намеренно замедлила движение, чтобы растянуть работу подольше.

Однако мысли, как назойливые мухи, возвращались к вчерашней ночи: к теплу маленького тельца в корзине, к янтарным глазам меджая, к страшной тяжести выбора. Капли пота выступили на спине, хотя в зале было прохладно.

– Ты пропустила деталь, – раздалось надо мной, и я вздрогнула, увидев тень учителя. Его палец, сухой и морщинистый, как пергамент, указал на пропущенный элемент в иероглифе. Я что-то пробормотала, поспешно исправляя ошибку.