Глава 3

Обратная дорога была быстрее и опаснее, я несколько раз порезалась об острые колючки деревьев, ветки застревали в волосах, но куда сильнее я мечтала вернуться в храм и закончить омовение и ритуалы, чтобы отец меня увидел, а после вернуться к ребенку. Я слышала дыхание Сета за своей спиной, оттого передвигала ногами так быстро, как никогда ранее – оторванный подол платья позволял делать более широкие шаги. Где-то в темноте, позади, слышался шорох — может, шакал, а может, что-то иное. Я не оборачивалась.

В храме всё ещё горели огни, и даже отсюда был виден золотой отсвет на белых каменных стенах, отполированных до блеска отражения воды. Лунный свет, падая под углом, рисовал на них причудливые узоры, словно невидимые руки выводили тайные символы, известные лишь богам. На улице царила непривычная тишина — ни голосов жрецов, ни привычного шороха сандалий по плитам. Но у входа, в арочном проеме, замерцало странное свечение — неяркое, переливчатое, будто свет, проходящий сквозь тончайший алебастр.

Между двумя колесницами, чьи позолоченные оси тускло блестели в огне факелов, сновали тени. Они не походили на слуг храма — их движения были слишком плавными, почти бесшумными, а очертания словно слегка размывались в воздухе, как дым от угасающего фимиама. Их одежды, если это были одежды, колыхались без ветра, переливаясь то темно-синим, то глубоким пурпуром, словно крылья священных жуков-скарабеев. Я замерла, вжавшись в забор ближайшего дома. Один из них обернулся — его лицо оставалось скрытым в тени, но на мгновение мне показалось, что вместо глаз там вспыхнули две крошечные звезды, холодные и безжизненные, как свет далеких созвездий. Меджаи – те, о ком я была лишь наслышана в Домах жизни, теперь прибыли в храм Тота.

Я сжала амулет на своей шее пальцами и прокрутила: я не могла появиться перед военными в таком виде, вызывать любые подозрения было бы опасно, зная, что я скрываю ребенка в заброшенном доме. Я выдохнула, замечая, как они отходят от вдоха в храмовый комплекс, но предпочла обойти высокие стены, чтобы зайти с другой стороны – боги благоволили мне, позволив незаметно пробраться на территорию священного места, которому я принадлежала, но была вынуждена пробираться сюда словно чужая. По земле между Домом жизни и залами, постройками ходили военные, переговариваясь. Проскользнув через потайной проход, я оказалась в узком коридоре, где стены были покрыты рельефами богов. Здесь, в дрожащем свете масляных светильников, Тот с головой ибиса склонился над свитком, а Хатхор с коровьими ушами улыбалась, протягивая анкх. Мне удавалось вслушаться только в свое рваное дыхание – Шу вытягивал из меня свои силы, а грудная клетка вибрировала, удерживание сердце внутри.

Мои сандали с шорохом перебирали по каменному полу, а пальцы придерживались за рельефные из-за рисунков стены. Пот стекал по моей липкой и грязной коже, смешиваясь с кровью и проникая в царапины на ногах; вьющиеся волосы обволакивали края лица и шею, вызывая еще больше приливов жара. Шепот молитв жрецов, доносящийся из соседних залов, завораживал своей мелодичностью, они молили о благосклонности, что мое положение вызывало у меня стыд – я пряталась в коридорах как беглянка, не принадлежащая этому месту. Дым благовоний поднимался к открытому небу главного зала с бассейном, где никого не было – все омовения уже были совершены, догарали последние свечи.

Огненное прикосновение обдало мой локоть, будто раскаленный песок пустыни впился в кожу. Прежде чем я успела повернуть голову, висок с глухим стуком ударился о рельеф богов — резкие очертания крыльев Гора впились в кожу, а высеченный в камне анкх оставил на щеке колющую боль. Я издала звонкий стон, и эхо разнеслось по коридору, смешавшись с шепотом древних стен. Попыталась отшатнуться, но пальцы, сжавшие мою руку, не дрогнули — твердые, как бронза, и горячие, будто раскаленные на солнце доспехи.

— Кто такая? 

Голос прозвучал так близко, что дыхание опалило лицо. В нем не было любопытства— только гнев и холодная, отточенная угроза, как лезвие серпа. Я приоткрыла веки, но мир плыл передо мной, словно я смотрела сквозь волны Нила в час разлива. Лицо мужчины оставалось размытым, лишь скупые детали проступали из темноты: блеск золотой подвески на груди, резкая линия скулы, тень от высокого головного убора, отбрасывающая мрак на его черты.

— Что в храме забыла?

От страха я совершенно не знала, что сказать. Я чувствовала, как кровь стекает по моему лицу и окрашивает настенную Сехмет в цвет граната – мирра и ладан не успокаивали меня более, сейчас они казались мне клеткой, из-за которой я не могла вымолвить ни одного правдивого слова. Мои руки дрожали, но я потянулась свободными пальцами к своему виску, чувствуя, как тревога наступает на горло.

Где-то глубоко в моей голове звенели амулеты, ударяющиеся друг об друга во время порывов ветра – я даже не пыталась понять, что говорил мужчина, пока со зверинной скоростью тащил меня по тусклым коридорам огненного свечения; я не сразу осознала, что нахожусь в главном зале с бассейном, не различала голоса жрецов – или других людей. Голова ужасно болела, также как и рука, которую незнакомец намеревался оторвать от моего тела, но вместе с тем в груди моментально зародился леденящий огонь, который распространился по моему горячему телу, заставляя мокрую кожу покрыться мурашками. Я нахмурилась и попыталась вырвать руку, остановиться, но все попытки были тщетны перед невероятной силой мужчины. Издавать громкие звуки в храме мне не хотелось, но от стен все еще отражались мои всхлипы – однако увидеть откликнулся ли на них кто-нибудь мне не удалось.

Пока он тащил меня по лестнице наверх с такой силой, что мои ноги едва касались пола, слезы, вымывшие кровь из моих глаз, позволили мне разглядеть очертания места, где мы находились. Как только веки открыли окончательно, мужчина сильнее схватил меня за плечо, а после швырнул вниз – я успела подставить ладони под голову, но колени и бедра сильно ударились о камень.

— Нашел чужую, — доносились до меня обрывки его голоса. Я постаралась перевернуться на спину и привстать на локтях, чтобы сжать колени вместе. Тревога вновь вырвалась из моего тела с новыми слезами, а кровь крупными каплями скатывалась по моему лицу вниз, оставляя следы на полу, — оборванка.

— Зачем избил? — второй голос – спокойный, напоминающий больше грудное рычание льва, но явно недовольный – ответил ему.

Я отползла назад, пока моя спина не коснулась холодной колонны: руки дрожали, ноги из последних сил держались вместе для защиты, а зрение с трудом возвращалось – теперь я поняла, что это был кабинет моего отца, что вызвало еще большее недоумение. Пока мужчины были заняты негромкими перешептываниями, я попыталась спрятаться, чтобы дождаться отца, но второй незнакомец быстро заметил это и направился в мою сторону. Я прижала ноги к груди и обхватила руками голову в ожидании еще одного удара, а от всхлипов воздух не мог проникнуть в тело, от чего я начинала задыхаться.

Когда его шаги остановились рядом со мной, но ничего дальше не последовало, я аккуратно подняла на него глаза, не меняя своей позы – мужчина стоял немного наклонившись в мою сторону с протянутой вперед ладонью. Сердце пропустило удар: в темном углу комнаты было сложно разглядеть его лицо, но его доспехи, светящиеся даже в ночи, выдавали в нем меджая. Я не спешила в своих действиях, а он не отводил руки, терпеливо ожидая и не сводя с меня глаз.

— Вставай, — немного тише, чем прежде, сказал он – этот голос отличался от густой львиной смолы, которая вырывалась из него во время разговора с другим мужчиной,  —тебя никто не должен был трогать здесь.

Я провела кончиком носа по предплечью правой руки, чтобы смахнуть текущие Нилом слезы. Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки — медленно, но с неотвратимой силой натянутого лука. Его кожа действительно горела, будто под ней тлели угли, а не кровь текла. Влажность на ладони была липкой, не от пота — скорее, как смола, выступившая на раскаленном дереве. Я позволила ему поднять меня. Его движение было точным, без лишнего усилия, но в нем чувствовалась стальная пружина — готовая в любой миг превратиться в удар. Когда я встала, головокружение накатило волной, и я инстинктивно шагнула ближе, едва не коснувшись его доспехов. От них исходило не тепло, а глухое, зловещее излучение, словно они впитывали весь холод ночи, чтобы хранить его внутри.

Зрение окончательно вернулось в мои глаза, позволил разглядеть незнакомца, протянувшего мне руку. Он стоял, как высеченная из золота статуя, с той же грацией и силой, что присуща царю зверей. Его взгляд, янтарный и неотвратимый, напоминал полуденное солнце, жгучее и всевидящее, — глаза, в которых горел внутренний огонь, пробуждённый долгом, честью и древней клятвой. Эти глаза охотились, искали истину и ложь в моем лице с точностью хищника.

Густые кудри спадали на высокий лоб, будто грозовая грива, охраняющая разум, который был столь же острым, как клинок, закрепленный на его поясе. Левый край брови рассекал тонкий, но старый шрам — немой свидетель битвы. Черты его лица были суровыми, почти фараонскими: широкий лоб, орлиный нос и решительная челюсть, что могла бы укротить и буйный ветер над дюнами. Кожа — как тёплый песок на закате, натянутая на тело, выточенное, будто из красного гранита. Его движения были сдержанны, но в них читалась мощь — как у льва, что не спешит напасть, потому что уверен в своей победе.

Я не могла оторвать своих глаз от его, словно удерживаемая волей богов подле меджая, чье тепло все еще обволакивало мою дрожащую ладонь. Золото Ра в его глазах освещало темный угол холодного каменного храма, завлекая меня в свое пленительное мгновение отрыва от собственных оглушающих мыслей, которые напоминали мне о ребенке, оставленном в заброшенном доме.

— Жриц непозволительно касаться, — раздался уставший от невежества голос отца, стремительно проникнувший в сознание каждого непрошенного посетителя храма Тота, — Жрецы и жрицы являются носителями божественной силы и должны соблюдать ритуальную неприкосновенность, — продолжил он, подходя ближе до тех пор, пока не заметил кровь на моем лице.

Меджай склонил голову и сделал шаг назад, сжимая ладонь, которая держала мою, в кулак и пряча ее за спину. Мои глаза все еще искали его взгляд, но путь к тому был утерян под сдержанностью мужчины, вернувшегося к своим воинам.

— Я впустил вас в священное место, закрытое для всех, кто живет в Хемену, — оглядев мое лицо отрешенным взглядом начал отец, обращаясь к меджаям. Он стоял у статуи Тота с головой ибиса, его белые льняные одежды казались призрачными в дрожащем свете факелов, — позволил нарушить ритуальную чистоту обители Тота, бога мудрости, вмешаться в рутину жрецов, чтобы обеспечить безопасность фараона, и вот... — он поднял на меня ладонь, — меджаи, служащие человеку, избили того, кто служит богу, — громче обвинил он.

Мужчины склонили головы, спины их напряглись, как тетивы луков под тяжестью позора. Тот, что тащил меня за руку — широкоплечий, с медвежьей шеей — теперь казался меньше, съежившись под льняным полотнищем набедренной повязки. Его пальцы нервно перебирали рукоять кинжала, но взгляд уперся в трещину между плитами, будто надеясь провалиться сквозь камень. Даже шрам на его щеке побледнел. Отец медленно обошел их полукругом. Его сандалии не шуршали — скользили по полированному базальту, как лодка по черной воде. Взгляд скользнул по моим порванным рукавам, царапинам от колючек на икрах, задержался на запекшейся крови у виска. Я видела, как сжались его челюсти.

— Сатеф,— он назвал имя командира так тихо, что тот вздрогнул, будто от удара бича, — ты ввел своих псов в Дом Жизни. Там, где слова Тота становятся плотью. Там, где пыль веков священнее крови фараонов.

Он протянул руку, не касаясь меня, но каждый жест был обвинением:

— Посмотри. Моя дочь, посвященная в тайны луны — пальцы коснулись воздуха у моего окровавленного виска, — избита. Одежды ее — ткань, освященная в водах Исиды — порваны. Ноги, что ступали только по очищенным камням, — он указал на царапины, — исцарапаны, как у рабыни с полей.

Лихорадочная радость кольнула под ребра. Он не знал, что колючки оставили акации, а не меджаи. Не знал, что порвала ткань я сама, цепляясь за камни в потайном ходе. Его гнев был щитом — и я пряталась за ним. Моего плеча сзади коснулась нежная рука, это была одна из жриц, рассказавшая мне о ребенке; она потянула меня в сторону скамьи, где уже был сосуд с водой и тряпка.

— Я приношу свои извинения жрице, — сказал Сатеф, все еще держа руки за спиной, но смелости в нем было больше, чем в его войнах – он смотрел на отца упрямо и уверенно, но моего взгляда избегал – не ожидал, что я окажусь дочерью Верховного жреца, — такое поведение недопустимо для меджая и будет караться по всей строгости.

— Наказание меня не интересует – сердце, решившееся поднять руку на божье создание, не сможет найти покоя даже в полях Иалу, — разочарование, пронзившее голос отца, лишь сильнее отрывало его от людей; он убеждался в собственном одиночестве, наблюдая за бесчинством остальных, — Я не смею выгонять вас из обители Тота, но и обещать достойного гостеприимства вам здесь не могу – возвращайтесь к тому, кому служите, как только закончите свою работу, — Верховный жрец махнул ладонью, безмолвно приказывая меджаям покинуть эту комнату, храм и комплекс в целом.

Сатеф нахмурился и сжал губы, его лицо стало еще более устрашающим, шея напряглась, углубляя ямку в ее основании, и я с трудом осталась на месте, чувствуя, как внутри все сжалось от его взгляда в сторону отца – жрица уже стерла всю грязь и кровь с моего лица и ног, но для того, чтобы убрать боль в голове и плече потребуются мази и настои, за которыми надо будет спуститься к лекарям. Она же мне и сообщила о том, что глаз, на сторону которого пришелся удар, теперь полностью покраснел.

Сатеф неохотно поднял руку вверх, после чего меджаи двинулись в сторону двери один за другим; только когда все вышли и он остался последним, мужчина замедлил шаг, полностью останавливаясь. Мой отец удивленно поднял брови, намереваясь подойти ко мне, но заметил, что не все покинули комнату – командир оставался у входа, но голос его был громкий и уверенный как львиный рык.

— Мы не пришли с ненавистью и жестокостью в этот храм, — отчеканил он, — наша работа – обеспечивать безопасность: как фараона, так и тех, кто живет на его земле. То, что произошло со жрицей, — его янтарные глаза на мгновение остановились на мне – при свете Луны через открытое небо и без крови, он мог лучше разглядеть мое лицо. Ладонь на рукоятке меча сжалась сильнее, — моя ошибка и я понесу за это ответственность перед вами, как Верховным жрецом и отцом, и перед фараоном.

— Ты говоришь об ответственности, — голос отца был тише шелеста папируса, но каждое слово падало, как камень, — но принес ли ты с этим понимание?

— Я честен перед вами и перед служителями храма, перед своими воинами, — меджай не опустил взгляд. Его янтарные глаза, теперь ясно видимые в серебристом свете, отражали не страх, а странную, почти звериную готовность к нападению, — я приму любое наказание, которое жрица посчитает равносильным совершенному мною проступку, но прежде я прошу лишь позволения закончить то, за чем мы прибыли храм без противоборств.

Отец сжал ладони за спиной и опустил взгляд, после чего перевел его на меня, изучающе – я не сразу поняла, что ответа он ждал от меня. Поджав губы, я осмотрела свое порванное платье, напоминающее об оставленном ребенке. Меджай не совершал того, за что так жаждал получить наказание, но чистота его намерений мысленно вернула меня к тяжести лжи на моем собственном сердце – я не могла требовать справедливости от Сатефа, зная, то, что сама скрываю. Подняв глаза на мужчину, я медленно кивнула, получив такое же, еле заметное движение в ответ. Его глаза в последний раз мазнули по моему лицу с легкостью и страусиного пера, но янтарь, освещавший его Ка изнутри, согревал теплом и устрашал твердостью.

Дверь закрылась с тихим щелчком, и воздух в кабинете стал густым, как масло в светильнике. Жрица, молчаливая тень в белых одеждах, смыла последние следы крови с моего виска. Вода в медном тазу окрасилась в ржавый цвет. Она унесла ее прочь, не глядя на меня, — будто уносила саму память о насилии, осквернившем священные стены. Я прикоснулась к влажной коже. Боль пульсировала глухо, отдаваясь в затылке, но рана уже затянулась тонкой пленкой. Гораздо острее горело иное: стыд. Он липким пеплом осел на душе. Вода смыла кровь, но не ложь. Не ту тяжесть, что сжала сердце, когда я назвала меджая виновным. Какая насмешка. Жрица Тота, хранительница слов Истины, — и лгунья. Я встала со скамьи, едва сдерживая дрожь в коленях. Каждый камень под ногами, каждый рельеф богов на стенах — Тот с пером Маат, Маат с весами — казалось, осуждающе смотрели на меня. Ты знаешь, что нарушила — шептали тени в углах.

Отец стоял у стены, заваленной свитками. Его пальцы скользили по иероглифам молитвы — «Да дарует Джехути мудрость страждущему...». Но голос, когда он заговорил, был пустым, как высохший колодец:

— Я позову лекаря.

Он не обернулся. Ни сейчас, ни тогда, когда меджаи ушли. Его спина — прямая, жесткая, как плита гробницы — была барьером. Таким же непреодолимым, как годы отчуждения. Время, когда запах ладана, исходящий от него, окутывал меня с головы до ног, пока я сидела на его коленях на берегу Нила, теперь походило больше на иллюзию, выдуманную самой себе, чтобы оправдать безразличие отца к дочери. Смотря на ибисов он говорил: — посланники Тота уберегут тебя от людского невежества – следуй за ними и познаешь правду — Теперь между нами выросли стены выше пилонов Карнака. Чем выше я поднималась по ступеням храмовой иерархии, тем холоднее становился его взгляд.

— В этом нет необходимости, — рельефный камень с молитвами донес мой шепот до его ушей. Я смотрела на отца безответно, наблюдала за тем, как он с хваткой богов держал спину ровной, а руки сжатыми – я сделала шаг к двери. Платье шуршало разорванной тканью, напоминая о корзине в потаенной комнате.

Пальцы задрожали, выдавая беспокойство за ребенка, но также быстро они потерялись в складках льна, опорочившего свою чистоту. Было ли ей холодно или страшно, нашел ли ее какой-нибудь зверь или, что хуже, очередной меджай.

— Не забудь про омовение и молитву, Небибит, — добавил он напоследок. Мой разочарованный выдох скрылся под музыкой звенящих от ветра амулетов – удар война не был таким болезненным, как это молчание, но и мое желание было бесчестным; на сердце была тяжесть от лжи, стыд за обман богов и Верховного жреца.

Я не сказала отцу про ребенка – душа воспротивилась; казалость, что приоткрыв эту тайну, я лишь усугублю положение маленькой девочки – слишком много ушей в этом храме вожделеют чужих тайн, а узнай меджаи про это, то головы могу лищиться. Вместо этого я спустилась по узкой лестнице в главный зал, где власть от жрецов перешла богам, одаривая каменное пространство музыкой природы: шелест ветра в пальмовых листьях за решетчатыми окнами, мерное течение воды из треснувшего кувшина в ритуальный бассейн, далекий крик цапли на Ниле. Капли омовения стекали по моей горячей коже песчаного цвета, немного светлее, чем кожа меджая, пламя у алатрей догорало, издавая шелест и треск, весь пол был усыпан бутонами цветов, пивом и амулетами. Оторвавшись от собственного отражения в бассейне, я подняла глаза наверх – в бескрайнее лико Нут, которая с высоты наблюдала за своими детьми через тысячи глаз, рассыпанными по темноте. От нее невозможно было скрыть ничего: эти звезды видели девочку в корзине, кровь на моем виске и ложь на моих губах.