Глава 5

Запитый хеком ячменный хлеб с медом на завтрак напомнили мне о некачественном сне, который я получила этой ночью, поэтому когда я опустилась на колени перед каменным Тотом, я поняла как сильно хочу спать. Раскаленная как песок кожа мягко коснулась нежных лепестков цветов, зеленых листьев, которыми было усыпано все подножие величественной статуи – смотреть в глаза богу мудрости было невозможно, ведь понимая голову меня моментально ослеплял Ра за эту попытку. Слева от меня лежало смятое полотно красного цвета, а на нем множество подношений – огромная керамическая чаша с яблоками, пахшими кислой свежестью, чуть ближе несколько тарелок со сладким виноградом, финиками и инжиром. Меж фруктов также были горящие лампады и бруски благовоний, густой дым от которых игриво танцевал в воздухе. Воду из сосудов для омовения я использовала для очищения лица и рук.

Выпрямив спину, я полностью закрыла глаза, концентрируясь на ощущениях своего тела. Окутавший меня аромат смолистой мирры и ладана проникал внутрь меня через глубокие вдохи, сопровождающиеся поднятием живота и грудной клетки – в остуженной от мыслей голове возник образ меда, растекшегося по дереву. Приятный дым полностью уволок меня в свою бездну, оставляя позади молитвенные пения других жрецов. Между горлом и талией что-то кольнуло, напоминая беспокойство и, несмотря на неприятные ощущения, я продолжила глубоко дышать, мысленно проговаривая, что подумаю о проблемах позже. Затылок налился золотом, по плечам пробежали колючие мурашки, а все тело, как на зло, начало чесаться, но я не сдвинулась с места, успокаивая бушующий разум.

В момент, когда тело мое оставалось подле статуи, а душа высвобождалась от оков, я подняла руки вверх, приоткрывая губы, из которых донеслось ритуальное пение:

– Слава тебе, Тот! Я - твой особенный поклонник; дай мне возможность жить на земле живых, которых жизнь ты устроил. Всели любовь ко мне, похвалу мою, сладость мою, защиту мою в тела, в сердца, в утробы всех людей. –

Зрение мое было острее прежнего, грудь легче, а слова, выученные еще в детстве, теперь не были разделимы от моего имени. Моя жизнь посвящена служению Тоту: душа моя, нити судьбы моей вверены в крылья ибиса.

– Это говорится лицом, приносящим жертву Тоту, который делает человека правогласным против врагов его пред судом всякого бога и всякой богини. Он Верховный Властитель всех богов и богинь по велению великой Эннеады. –

Молитва всегда уносила искренне просящего и боготворящего жреца в состояние, незнакомое людям с тяжелым сердцем, наполненным пороками. Чистота и легкость души, означающая правильность на пути к богам и их милости, возносила меня вверх над собственным телом, почти до высоты головы каменного Тота или даже открытой крыши одного из залов храма. Горло распухло из-за пения на высоких нотах, внутри все пересохло, но молитва не прекращалась. Спокойствие, наполненное наблюдением за божественными дарами в подаренном нам мире, сменилось неожиданным опустошением; не тем, которое захватывает тело в свои тиски после тяжелого праздничного дня, наполненного ритуальными службами, или моментов, когда слезы встают в глазах и сдерживать всхлипы в ночи невозможно. Когда солнце уходит с небосвода, оно оставляет свое золотое тепло в облаках, тепло в песке и на листьях деревьев, но это чувство было иным – словно что-то внутри меня покинуло меня, отвернулось.

После окончания молитвы я еще долго сидела на коленях у статуи божества, которая теперь казалась мне не вдохновляющей, а пугающей: холодной, отстраненной, словно я была никем по сравнению с ней. Мои ладони, раскрытые вверх, лежали на моих бедрах, а голова была опущена, но даже через завитки густых волос аромат мирры просачивался в мой нос, успокаивая разум. Я вслушивалась в тишину, закрыв глаза – в голове раздавалось завораживающе гулкое пение, смешанное с воем арфы или гобоя. В соседнем зале с бассейном капли воды ударялись о камень, напоминая звуки мената*. Собственной кожей я ощущала как горячий воздух прогуливался по открытым коридорам храма Тота, как касался исписанных историями стен, как укладывал лепестки цветов в нужном ему порядке – перед моими закрытыми глазами четко вставал образ давно изученных уголков божественной обители.

Менат* — символ древнеегипетской богини Хатхор, а также связанное с нею ожерелье — музыкальный инструмент.

Прошло очень много лет с тех пор, как я в последний раз видела послание великого бога мудрости. Я была еще ребенком, только что поселившимся в доме Верховного жреца храма Тота, когда в одну из тех густых ночей, где даже воздух становился давящим, словно пропитанным свинцовой пылью, я проснулась от сильного толчка. Подорвавшись на колючей шерсти – остатках испуганного сна или реальной шкуры, брошенной на ложе, – я заметила, что служанки уже покинули мою комнату, оставив меня одну в этом зыбком мраке. Через сонно-слипающиеся глаза, будто затянутые пеплом, мне удалось разглядеть в темном углу две сияющие точки, словно отблески закатного солнца на лезвии ритуального ножа. Они горели так ярко, так слепяще-невыносимо, что я поначалу решила – это лишь отсвет лампад.

Я была еще слишком напугана после нападения льва и встречи с меджаем, чтобы позволить себе остаться в комнате даже на мгновение дольше. Сердце колотилось, как пойманная птица, и со всхлипом, больше похожим на предсмертный хрип, я понеслась куда глядели глаза – а это оказалась открытая терраса, где ночной ветер облизывал камни, словно язык голодного зверя.

На каменных перилах сидела тогда одинокая птица. Белая, как кость, выбеленная солнцем. Неподвижная, как изваяние. Только потом отец сказал мне, что это был ибис – вестник самого Тота. Но тогда я не знала ни имен, ни смыслов. Я просто смотрела на нее, завороженная, будто передо мной разверзлась бездна тишины, втягивающая все звуки мира. Холодный пот все еще стекал по моей спине, делая кожу липкой, как после лихорадки, но я уже не могла оторваться от этого длинного изогнутого клюва, от этих черных глаз-щелочек, в которых, казалось, плавали звезды. Тогда отец и решил, что сами боги послали ему меня, поэтому после той ночи он стал готовить меня к жречеству в храме Тота.

Звон доспехов, так не свойственный тишине божественного покоя, разразился между дымом мирры, моментально возвращая меня к тяжести собственного тела. Все еще с закрытыми глазами я повернула голову к левому плечу, едва касаясь подбородком кожи, и прислушалась к дальнейшим звукам – часть меня все еще находилась в молитвенном состоянии, а такой резкий всплеск мыслей раскачал меня словно воды Хапи во время разлива. К моменту окончания моей молитвы в зале со статуей Тота вокруг не было ни жрецов, ни учеников. Моя грудная клетка медленно поднималась, наполняя ароматными смолами мое тело, а затем опускалась, даря расслабление разуму. Мои глаза слегка приоткрылись; через ресницы я глядела на красную ткань с подношениями, но никаких звуков более не последовало.

– Вам не следовало нарушать ритуал, – мой голос не был громким, но боги, чувствуя правоту моих слов, отразили его от исписанных стен так, что я заполняла все пространство вокруг статуи. Я вернула голову в прошлое положение, оставляя собеседника смотреть на мою прямую спину.

– Это плановый обход, – ответил мужчина, в чьем голосе я узнала Сатефа. Мои лопатки напряглись при мысли о том, что именно его янтарные глаза пытались отыскать в этом зале. Вчера он показался мне тем, кто идет на пути к истине через любые тернии, ставя на кон свою жизнь, что было заметно по его шрамам – а мне было, что скрывать, точнее кого.

– Вы ищете опасность в стенах божественной обители? – спросила я, хоть внутренний протест склонял меня к словесной колкости – мой отец был прав, говоря, что меджаи, элитные войны, служили прежде всего человеку, – Храмы по всему Египту были построены с осознанием, что обычный человек не сможет их посетить просто так, – мой голос был спокоен и непреклонен, когда я опустила свои ладони в чашу с холодной водой для омовения.

– Намерения бывает сложно распознать, но даже у самого праведного жреца могут появится корыстные мысли, – глубокий и обволакивающий голос Сатефа донесся легким порывом ветра до моих ушей. В ответ мои губы презрительно поджались, – я не ставлю их веру под сомнение, однако предпочел бы удостовериться в безопасности для фараона лично. –

Уперевшись ладонями в пол, я твердо встала на ноги, разворачиваясь лицом к воину. Его уверенность, так сильно порочащая священное место, стала меня сильно раздражать: – Вчера вам ясно дали понять, что ваше присутствие в храме нежелательно, – напомнила я, соединив ладони за спиной, – выполняя свой долг, вы нарушаете мой, меджай. –

Сатеф был непоколебим в своем зверином величии: он стоял почти у самого входа в зал, отбрасывая тени на исписанные стены. Позади него, у стены, была каменная лавочка, скрывшаяся в прохладе каменных колонн. Одежда его не отличалась от нашей прошлой встречи, ровно как и оружие, что он держал при себе, словно бродил по полю битвы, а не по храму – похожее на то, что явилось в моем сне. По моим плечам пробежали мурашки при столкновении взглядами с глазами, чьи очертания я увидела в солнечном отблеске камней сегодняшним утром; ровно также они напомнили мне о крови, который были измазаны мои ладони, когда я убивала его воина. Я нервно сглотнула, моментально ощущая в горле последствия долго пения без капли хека.

На его лице не было не единой эмоции достаточно долго, а пальцы сжимались вокруг рукояти хопеша достаточно сильно, чтобы я осознала насколько смертоносным выглядело его тело даже с такого расстояния, а также, чтобы учащенное сердцебиение напомнило мне о собственной дерзости, что порывисто слетела с моих губ. Мне не следовало привлекать его внимание к себе, ведь после этого разговора меня могли настигнуть серьезные последствия – мало того, что я перечила стражу фараона, так я еще и скрывала ребенка в заброшенном доме. Но, на удивление, мужчина улыбнулся, мимолетно опуская голову и взгляд вниз. Потянувшиеся уголки губ вверх, что делало его широкий рот слишком хищным, прищуренные глаза и крупный нос придавали его лицу еще больше опасности, стоящей на грани с притягательностью. Теперь и шрам на его левой брови, который едва прикрывали крупные кудри, смотрелся устрашающе – словно лев, готовящийся напасть на добычу.

– Вы не против присесть? – в его вопросе не было насмешки, однако вальяжность его тона позволила моим плечам расслабится. Его рука, отпустившая рукоять ножа, более не вызывала у меня беспокойство; теперь она была направлена в сторону скамьи.

Я засомневалась, хоть и знала, что отрицательный ответ вызвал бы еще больше недовольства и подозрений со стороны меджая, а усугублять напряженность конфликта между жрецами и воинами мне не хотелось. Проходя мимо мужчины, я напомнила ему о том, что касаться меня запрещено – хоть рядом с Сети я этим правилом пренебрегала.

– Я помню, – ответил Сатеф, присаживаясь на скамью рядом со мной. Между нашими одеждами было расстояние с размером почти как две мои ладони.

Я держалась рядом с меджаем словно натянутая струна арфы – моя спина была прямая и напряженная, ладони лежали на сведенных вместе коленях, а взгляд все еще был направлен на статую. Каждый мускул в моем теле словно окаменел, превратив меня в подобие тех каменных изваяний, что окружали нас в храме. Даже дыхание я почти задерживала, боясь, что малейший звук выдаст мои мысли. Но все же от него исходил мимолетно знакомый аромат с горечью и едва заметной кислинкой, который я не могла вспомнить.

Его присутствие ощущалось как жар от раскаленного металла – не обжигающий, но неумолимый, проникающий сквозь ткань одежды и кожу, достигая самых потаенных уголков сознания. Я не решалась повернуть голову, но краем глаза замечала, как отражение Ра играет на его доспехах, превращая их в чешую Апопа. Его дыхание было ровным, слишком ровным для живого человека – словно он умел контролировать даже это.

– Ваш Бог когда-нибудь отвечал на молитвы? – бестактно спросил Сатеф, из-за чего вся моя невидимая борьба рассыпалась в немом шоке.

– Вы так спрашиваете, словно никогда прежде не молились, – недоуменно ответила я, бросая на мужчину осуждающие взгляды, – меджаи часто обращаются за помощью к покровительствующим богам: к Сету, как защитнику Египта, к Сехмет, как к богине войны, к Тоту, как к богу стратегий. –

– Для той, кто не покидал Хемену, вы много знаете о воинах, – слова его мне показались насмешкой, однако не я не предала этому значения, обращая внимание на то, как он потянулся рукой к мешочку, привязанному у него на поясе.

– Мне рассказали это в Доме жизни, – ответила я, следя за его действиями, – к тому же, мне довелось встречать меджаев, кто спрашивал меня о благосклонности Тота. –

В один из праздников несколько разливов Хапи назад, когда мои знания ритуалов и молитв не были так глубоки, а сердце было гораздо легче, в храм пожаловал один странник. По нему было видно, что прибыл он с юга, а как он рассказал позже – члены его семьи были меджаями еще до того, как это стало названием для элитной полиции, ведь ранее это была лишь этническая группа наемников. Мужчина не был стар, но прожитые им годы вдвойне отпечатались в складках на его коже, в тусклости его уставших глаз – прося Тота о благосклонности и спрашивая у меня детали ритуалов, он отдавал дань знаниям, что подарил ему бог, которые позволили выиграть множество боев, и мудрости, позволившей пережить поражения с достоинством.

Длинными пальцами Сатеф развязал небольшой узел, удерживающий края льняной ткани вместе, и воздух сразу наполнился медовым ароматом. Внутри, как драгоценные камни в простой оправе, лежали финики – крупные, мясистые, их блестящая кожица отливала янтарём при дневном свете. Казалось, они вобрали в себя весь жар египетского солнца, всю сладость оазисных пальм. Плоды едва помещались на развернутом свертке, который мужчина осторожно положил между нами, и я невольно прикусила губу, чувствуя, как слюна наполняет рот от одного лишь их вида.

От меджая не скрылось вожделение, которым были наполнены мои глаза, неотрывно глядящие на детскую сладость – его нахождение рядом больше не имело для меня такого значения, как медовые плоды в такой близости. Сатеф скрестил пальцы в замок и положил их на низ своего живота, спиной упираясь в стену позади. На его загорелой песчаной коже словно чернилами были нарисованы тонкие и толстые линии, некоторые из них выпирали настолько, что их хотелось коснуться. Они усиливались у шарообразной кости на запястье и заканчивались у основании указательного пальца, а по краям все еще виднелись заусенцы и следы недавних царапин – руки воина, привыкшие к мечу, но помнящие и более тонкую работу.

Аромат фиников, вернувший меня в воспоминания о безопасном прошлом, лишенном тревоги и сомнений, был далек от моей жизни, наполненной миррой и ладаном, однако прекрасно в нее вписывался. Заметив мое колебание, Сатеф медленно отодвинул один из плодов в мою сторону костяшкой пальца, от чего льняная ткань шевельнулась – я неуверенно подняла на него взгляд, теряясь в догадках от этого жеста. Это тайное подношение, граничащее с запретом на прикосновения повисло между нами и единственной связующей нитью были капли застывшего солнца – сладкие и липкие.

– Возьми, – командирский тон меджая потерялся в шелесте льна, а я подавила улыбку.

– Дары приносят храму, а не жрецам, – растянуто упомянула я, хоть кончики пальцев уже ощущали тепло от упругого плода.

– Храм свое получит, – усмехнулся Сатеф, – а это между нами, жрица. –

Финик оказался на удивление тяжелым в ладони, будто вобрал в себя не только солнечный свет, но и тяжесть этого странного момента. Пока я разделяла плод на две части, чтобы извлечь косточку, я невольно задумалась о том, как пальцы меджая прикасались к этому мешочку и тому, что находилось внутри него – из-за этого мой взгляд опустился в сторону, а к щекам прилил жар.

– Боги всегда отвечают тем, кто обращается к ним, – медленно начала я, отвечая на изначальный вопрос Сатефа. Сладкий и липкий сок фиников все еще стекал по моим ногтям вниз, от чего я поднесла костяшку пальца к губам и облизала ее, – однако увидеть их позволено лишь тем, кто поистине к ним готов. Просящий материальных ценностей – дома, украшенного золотом, скота по-больше, да и жениха для дочери побогаче – сконцентрирован на результате, а не на искренности своих намерений, оттого он может и не видеть знаков божьих. Бескорыстная молитва, основанная на легкости сердца, произносится как благодарность богам за их милосердие в нашу сторону, а тот, у кого чисты глаза и уши, всегда увидит след своей просьбы в мире, в котором живет, – я отложила косточку на скамью и откусила упругий плод, сладость которого заполонила мой рот.

– Даже если боги намеренно ставят его в тяжелые жизненные ситуации? – спросил Сатеф, на что я кивнула.

– От одних молитв просящий о бесстрашии таковым не станет. Он не откроет глаза с рассветом и не решит, что с сегодняшнего дня он смелый, – я смотрела на статую впереди и старалась походить на нее; мои пятки не касались пола, а спина была такая же прямая, взгляд такой же изучающий, – мы не живем среди Эннеады* или Огдоады*, но это не значит, что они нас покинули. Человек не может знать уготованной ему судьбы, а боги не будут насылать на него испытания, которые ему не в силу преодолеть. –

Эннеада*, также великая эннеада, или гелиопольский пантеон, — девятка главных богов в Древнем Египте, изначально возникшая в Гелиополе.

Огдоада* — в египетской мифологии восемь богов-демиургов по космогонической системе города Гермополя (Хемену)

После моих слов в стенах храма прозвенела тишина. Я медленно жевала финик, который меджай мне предложил, растягивая удовольствие по маленьким кусочкам, потому что более просить стеснялась. Я не знала причин его молчания: разговаривал ли Сатеф со мной как с дочерью Верховного жреца, или же искал в моих словах частицу Тота, но любые сказанные фразы впредь казались лишними. Он не упоминал прошлую ночь и я была за это благодарна, хоть и считала поведение злобного война выходящим за рамки позволенного – при мысли о нем я вновь вспоминала свой сон. Уход мужчины сопроводился его шумным вдохом и моим задержанным дыханием; я замерла, краем глаза наблюдая, как отдаляется его спина, но про забытые им финики решила не упоминать. Тем не менее, я надеялась, что никаких подозрений на счет ребенка я не вызвала.

Хоть Сети и припозднился, уйдя позже назначенного времени, мы все равно не смогли пересечься. Среди спутанных мыслей в голове, я сумела найти благодарность другу за то, что он так подставлялся ради меня, ведь данная ситуация явно лишь ухудшало его и без того шаткое положение в семье. Одинокие кошки самобытно бродили по песчаным дорогам, не следуя ни за невидимой нитью, ведущей их, ни за людьми, которые стали все реже появляться, как только я приблизилась к заброшенному дому. Пение птиц на фоне храмовой тишины, к которой я привыкла, было слишком громким, но не менее будоражащим. Я быстро перебирала ногами, пока солнце, в пике своего жара, нагревало мои темные волосы, из-за чего сзади шеи стали появляться испарины пота.

Палка, которую утром Сети воткнул в песок, делая своеобразные часы, теперь лежала рядом – подул легкий ветер, сметая песок на оголенную кожу моих стоп, что сандали не скрывали. Я поспешила внутрь: девочка лежала под частью дома, где крыша не обвалилась, именно это сейчас могло спасти ее от головокружащего взгляда Ра, но как только я сглотнула от жажды, я подумала и о ребенке. Она плохо питалась все это время, мы с Сети давали ей то, что могли найти, но она такая маленькая, что не может есть такую же еду, как и мы, а из-за такого зноя ей могло стать плохо. Песок хрустел под моими сандалями, я держалась руками за стены, стараясь не наступить на различные предметы, которые со временем появились в заброшенном доме. Корзины с ребенком на столе не было, а открыв дверцы сооружения, похожего на шкаф, где я прятала ее с самого начала, я также не обнаружила ребенка.

Нахмурившись, я вернула все на место и, уперевшись ладонями в выступающие бедренные кости, я развернулась. Мои глаза бешено перебегали от одного угла к другому в поисках места, где мог бы лежать ребенок – я надеялась, что мой друг решил перепрятать ее, а никак не то, что наше тайное место нашли: жители или меджаи, не имело значения. Через отверстие в стене в комнату запрыгнул серый кот, он присел на задние лапы и вытянулся как струна арфы, смотря на меня своими надменными глазами, после чего стал шумно вылизываться, причмокивая. Это был Ау.

– И что ты здесь забыл, создание Сехмет? – негромко спросила я, переводя взгляд на кучу старого мусора, который лежал по углам дома. Здесь было несколько сундуков, но при прошлом моем посещении они все были полностью забиты забытыми вещами.

Ау отвлекся от своей лапы и шумно выдохнул, почти раздраженно. Он вальяжно сделал несколько шагов вперед, растягивая спину, а после подошел к одному из сундуков, потеревшись об его углы несколько раз. Устало покачав головой, я протерла мокрое лицо сухими ладонями, после чего последовала совету кота и опустилась на колени перед кучей мусора приподнимая папирусы и слои ткани. Под ними действительно оказался старый и потрепанный сундук с множеством вмятин и царапин, но гораздо важнее, что помимо причмокиваний Ау, я услышала кряхтение, похожее на ребенка. Быстро открыв крышку, я встретилась с маленькими карими глазами, которые удивленно смотрели на меня также, как и я на нее.

Девочка сильно выросла, теперь я видела, что она ни за что бы не поместилась в корзину, в которой спала прошлой ночью, а льняные ткани, которые принес Сети, теперь едва прикрывали ее тельце – я никогда не занималась детьми, практически не пересекалась с ними, но я знала, что ребенок не может так быстро вырасти, уж точно не за те несколько часов, пока я была в храме. Мое сердце сильно забилось, замечая как увеличились в размерах пятна на ее теле, которые все меньше и меньше были похожи на болезнь. Я взяла девочку на руки, придерживая ее таз своим предплечьем – я пыталась неуклюже также подхватить ее голову, ведь дети в таком возрасте не умели ее держать, однако она уверенно сидела.

Я чувствовала как на моем лбу появились складки от удивления, но это чувство быстро сменилось ощущением чего-то мокрого на моей коже, опустив голову, я заметила цветные следы, после чего все мышцы на моем лице сжались в отвращении. Поднявшись с колен, я поспешила покинуть дом, оставляя Ау, который чесал свое ухо, одного, и направилась в сторону берега Нила.

Я положила девочку на песок так, чтобы омывающие воды не касались ее тела, но чувствовала я себя при этом ужасно неловко и некомфортно. Льняные одеяния были испачканы испражнениями и пока я снимала их с ее подросшего тела, она подняла руки и ноги вверх, а движения напоминали колышущиеся водоросли. Шумно выдохнув, я опустила ткань в воду, смывая с нее грязь и причитая:

– Что же мне с тобой делать, ребенок? – негромко спросила я, в ответ получая лишь кряхтение и попытки девочки попробовать песок на вкус, – У тебя же даже имени нет. –

Я усердно оттирала лен, убирая как минимум крупные следы от испражнений – у нее не такой большой выбор в одежде, чтобы так беспечно растрачивать то, что мы имели. Девочка и так спала в сундуке под слоем мусора, чтобы ее не нашли, мне еще повезло, что она не плакала и не кричала так громко, как другие. Она в целом была достаточно молчаливо и много спала, поэтому, если так и продолжится дальше, то много хлопот она нам не принесет, однако ей нужно было найти дом как можно быстрее. Еще, меня беспокоили ее пятна, а сказать мне как она себя чувствует она не могла, поэтому было ли это болезнью или божьим знаком, мне оставалось лишь догадываться, а вот быстрый рост пугал меня по-настоящему.

– Не могу же я назвать тебя леопардом, – продолжала возмущаться я, хоть и желала подобрать имя связанное с тем, какие проблемы она мне принесла.

Я кинула быстрый взгляд на младенца: она схватилась своими пальчиками за стопы и, улыбаясь беззубым ртом, смотрела на меня, словно я развлекала ее тем, что отмывала ткани. Я недовольно поджала губы и отвернулась, хоть и картина перед глазами все равно вызывала трепет в груди. Пятна вовсю не хотели отмываться, но большая часть грязи ушла – я вынула лен из воды только когда стертая кожа на пальцах начала болеть. Птицы продолжали напевать свои песни, а порывы ветра склоняли верхушки деревьев вниз, добавляя своей шелестящей симфонии. Амулеты на моей шее зазвенели от резких движений: этот звук явно радовал девочку – не издавая раньше ни звука, теперь она еле слышно смеялась.

Повесив ткань на ветку в надежде, что та быстро высохнет, я взяла ребенка на руки и понесла ее к воде, чтобы помыть. Подол моего платья быстро намок, но я старалась не жалеть об этом; придерживая девочку за живот, я омыла ее кожу. Когда она начала брыкаться от холодной воды, я всучила ей в ладони амулет со скарабеем, который купила на рынке, и пока та игралась, я закончила свои дела. Я боялась, что если оберну ребенка в мокрые ткани, то она заболеет, поэтому сильнее прижав ее к себе, я выпрямилась и начала прогуливаться по маленькому кругу, выжидая.

– Какое имя тебе нравится? – спросила я, смотря в ее темные глаза, – Я не знаю по какому принципу называют детей, – призналась я. Я вообще не была уверена, что должна была выбирать ребенку имя, но время шло, а подходящей семьи я так и не нашла, я даже не бралась за это дело.

Я размышляла о том, чтобы отдать девочку в семьи, где детей не было вовсе. В храм Тота такие люди приходили редко, их молитвы чаще звучали у алтарей Исиды или Хатхор. В памяти всплывали смутные образы — женщины с опущенными глазами, мужчины, осторожно держащие подношения. Хемену кипел жизнью, но бездетные семьи оставались в тени, их горе пряталось за повседневными заботами. Возможно, среди гончаров или торговцев пряностями, может быть, в квартале красильщиков тканей — там, где жизнь текла размеренно и тихо. Доверить ребенка чужим рукам казалось неверным решением. Тот привел девочку именно ко мне, и в этом был смысл, скрытый пока за завесой будущего.

Из сумки, что лежала на песке, я достала льняной сверток, оставленный меджаем в храме, а из него – финик. Было трудно удерживать ребенка на руках и при этом очищать плод от косточки и разрывать его на мелкие кусочки, чтобы девочка могла проглотить их не прожевывая.

– Ты похожа на леопарда, – негромко сказала я, когда отдала ей финик полностью, а она стала его сосать, словно материнскую грудь, после всего того, что выплюнула до этого, – но попала в храм Тота, – продолжила я. Амулет скарабея на моей шее дергался в разные стороны, врезаясь в кожу, потому что она играла с ним.

Я долго смотрела на нее, пока имя не появилось в моих мыслях как наваждение.

– Сешат, – та, кто отмеряет годы жизни, богиня письма. Оно пришло внезапно, как первые капли дождя в сезон разлива, ясное и неоспоримое. Ее пятнистая кожа в лунном свете казалась узором, нанесенным самой Маат — не пороком, а знаком.

Я прошептала имя вновь и зазвучало оно в симфонии природы, словно пробуждая древнее заклинание. Оно подходило ей странным образом — мягкое, как лепестки голубого лотоса, но с твердостью в середине, как сердцевина финиковой косточки.

Девочка остановилась. Она, беззаботна поглощающая медовый сок, теперь смотрела на меня, словно застывшая статуя, ровно также, как и я на нее. Я начинала тяготеть к ней – я чувствовала это в самой искренней части своего сердца, что это даже отзывалось во мне некоторой болью. Тяжело выдохнув, я прижала ее голову к своей груди, а на пушистую макушку положила свой подбородок. Мне стоило отдать ее в дом добрых людей прежде чем я привяжусь к ней.

Укачивая ребенка, я старалась повторять движения матерей, которые замечала на улицах Хемену. Когда лен на ветре высохла, я укутала девочку как могла, но поняла, что мне стоит принести еще несколько больших кусков ткани. Я была занята Сешат: чтобы она немного отвлеклась, я сняла с шеи амулет со скарабеем и отдала ей, поэтому не сразу услышала приближающиеся шаги.

Я напряглась, осторожно поворачивая голову в сторону источника шума, но ничего кроме густой природной растительности и некоторых насекомых не заметила. Тяжелая поступь усилилась, а вместе с ней я прислушалась и к грудному рыку. Сглотнув, я быстро схватила свою сумку и ребенка, прижимая девочку к груди, и сделала несколько шагов назад, однако из-за листьев все еще никто не появлялся. А затем раздался львиный рев и я побежала.

Я замерла, каждый мускул в теле натянулся до предела. Голова повернулась медленно, с болезненной осторожностью, шея напряглась под тяжестью этого движения. Вокруг – лишь сплетение ветвей, густая зелень, пробивающиеся сквозь нее солнечные лучи да редкие насекомые, кружащие в горячем воздухе. Но звук не исчезал. Тяжелая поступь нарастала, земля под ногами едва заметно дрожала, и к ней присоединился низкий грудной рык, от которого кровь застыла в жилах. Пальцы сжали сумку до побеления костяшек, другая рука резко подхватила ребенка. Тельце девочки прижалось к груди, ее дыхание горячим пунктиром отпечатывалось на моей коже. Я отступила назад, пятки врезались в мягкую землю, но за стеной листвы по-прежнему ничего не двигалось. И тогда раздался рев. Громовой, разрывающий воздух, наполненный такой первобытной яростью, что ноги среагировали раньше мысли.

Я рванула в обратную сторону, даже не успев испугаться. Ветки хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы, сумка билась о бедро, но руки не дрогнули, крепче прижимая к себе ребенка. Где-то сзади трещали кусты, чьи-то тяжелые лапы вбивали в землю когти. Этот звук был ужасным, он звучал в моей голове словно предупреждение и насмешка, о пережитом нападении льва в детстве. Глаза стали гореть от подступающих слез, но я боялась даже всхлипнуть. Изнутри все начало гореть, я пыталась найти место, где могла бы спрятаться среди всей растительности, но пульсирующий страх в моем затылке не позволял мне даже остановиться и оглядеться – я знала, что лев следовал за нами по пятам. В ушах стучала кровь, перекрывая все другие звуки.

Слюна, которую я сглотнула, прорезала мое пересохшее горло. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку, а в ушах стоял оглушительный гул, заглушающий все остальные звуки. Ноги, будто налитые свинцом, предательски подкашивались на каждом шагу, цепляясь за корни и неровности земли, но остановиться означало смерть. Холодные струйки пота стекали по спине, а в горле пересохло настолько, что каждый вдох обжигал огнем. Сзади, все ближе, слышался треск веток и тяжелое, хриплое дыхание хищника, его горячее присутствие ощущалось буквально в паре шагов, и от этого животный ужас сковывал тело ледяными оковами. Руки, сжимающие ребенка, онемели, но разжать их было невозможно — только бежать, сквозь боль, сквозь панику, сквозь черную пелену накатывающего ужаса, пока в глазах не поплыли темные пятна, а легкие не стали рваться на части от нехватки воздуха.

Босые ноги зацепились за высокие ветки кустов, и прежде чем я успела это осознать, я уже падала вниз. Я успела перевернуться на бок, чтобы защитить Сешат, но рука, на которую пришелся вес всего моего тела, сильно пострадала. Сглотнув, я стала ползти назад, из оставшихся сил придерживая ребенка – сумка осталась где-то позади, мои ноги были полностью в грязи и ссадинах, а платье вновь было испорчено. Моя спина уперлась в крепкий ствол дерева, и тогда я наконец в полной мере смогла ощутить как сильно у меня билось сердце, внутри все было настолько горячо, что стало леденеть. Мое дыхание было прерывистым, я не могла даже наполнить грудь воздухом на небольшую часть, как Шу вставал поперек горла. Я видела их – яркие светящиеся глаза, точно так же выглядывающие из-за зеленых листьев как в тот день, когда я покинула свой дом.

Этот громкий рык развадался у меня в голове, он заполнять все пространство вокруг, усиливая дрожь в моих конечностях. Я прижала Сешат еще ближе, полностью закрывая ее голову и часть тела своими руками. Я крепко сжала губы, не издавая ни звука, но всхлипы было невозможно сдерживать. В поступи хищника не было ничего похожего на грациозность Ау, это были тяжелые шаги огромных лап, острые когти которого вонзались в землю. Он приближался медленно, наслаждаясь своей добычей.

Я прижала колени к груди, когда львиная шерсть стала достигать моей кожи - грубая, горячая, пропитанная запахом крови и прелой листвы. Его дыхание, сбивавшее прилипшие к моему лицу кудри от пота, обжигало шею частыми прерывистыми выдохами. Я зажмурилась, чувствуя, как когти зверя впиваются в землю по обе стороны от моего тела, отрезая путь к отступлению. В горле стоял медный привкус страха, а сердце колотилось так, что, казалось, его удары слышны даже над хриплым рычанием хищника.

Девочка на моей груди зашевелилась, ее крошечные пальцы вцепились в мое платье с инстинктивной силой новорожденного. Лев ткнулся влажным носом в мое плечо, и по спине пробежали мурашки – я отвернулась от его огромной морды. Мое лицо все сжалось, из под закрытых век через ресницы вниз стали течь дорожки слез. Я чувствовала дыхание льва на своей щеке, изуродованной шрамами от такого же как он – запах крови из его пасти пронзил меня. Горячий воздух вырывался из его глотки волнами, смешиваясь с запахом гниющей плоти, застрявшей между его клыками. Его шершавый язык скользнул по моим старым шрамам, будто узнавая родственную метку, оставленную другим зверем. Я задержала дыхание, пока хищник изучал меня, не двигалась вовсе и молила Тота, чтобы Сешат была такой же тихой.

Малышка не издала ни звука – будто и правда находилась под защитой богини письменности. Её крошечные пальцы сжали складки моего платья, но даже это движение было беззвучным. Я слегка приоткрыла левый глаз, следя за движениями животного. Лев отстранился, его янтарный взгляд, наполненный неизвестной мне силой, заставил его сделать шаг назад, а затем еще один. Его грива колыхалась в горячем воздухе среди напряжения, каждая прядь будто купалась лучах солнца. Внезапно он повернул голову к густым зарослям, уши настороженно дернулись, а затем он развернулся и исчез в зарослях.

Я обмякла у основания дерева. Только тогда я позволила себе выдохнуть – долго, дрожаще, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм. Сешат не двигалась, она неотрывно смотрела на меня. Я разжала пальцы, только сейчас заметив, что ногти впились в ладони до крови. Теперь природа была тихой, ни птицы, ни Шу не создавали свою симфонию, а Ра был слишком ярок для моих усталых глаз. По моим щекам все еще стекали слезы, падая на льняное одеяние ребенка.