Владыка-Змей или пропавшие в Деште-Лут. ЧАСТЬ I

Из Святого писания о Змее. Глава V, Песнь III

Вначале была только суша — мёртвая, потрескавшаяся, пыльная, как кости праотцев. И в этой великой тишине, что звенела, будто натянутая струна, явился Он — Безымянный, Ползущий по Пеплу, Первый Движущийся.

Он не ступал, но каждое движение Его тела порождало жизнь. Из-под Его чешуи забил источник. Из дыхания поднялся ветер. Из глаз — вспыхнул свет. Его кольца стали хребтами. Его следы — реками. Где касался он телом земли, начинала биться жизнь.

Он не создал человека. Люди вылупились, как личинки, из яиц, оставленных Им в забвенном песке. Они ползали, жалели себя, возводили города, приносили жертвы себе и забывали того, кто дал им право быть.

И когда всё было создано, Он ушёл вглубь — в самую сердцевину земли. Обвив себя кольцами, он уснул. И мир пошёл своим путём.

Сначала люди забыли Его имя. Потом забыли страх. Затем забыли тишину. Мир наполнился шумом, злобой, искажением. Гниль расползлась по небесам, и святые источники превратились в реки крови, отравляя землю.

И было сказано древними: когда тьма заменит свет, когда солнце станет черным, и в каждом сердце поселится яд, тогда Он пробудится.

Не по воле своей, но через плоть и кровь меченого. Через жертву, принесённую во имя очищения. Придёт Тот, Кто Несет Смерть и Жизнь. Не святой, не царь и не воин. Но сосуд, в который вдохнут дух и волю Создателя. И сквозь него сойдёт Очищение: Конец, Начало, Суд.

Ибо Змей не умирал. Он терпеливо ждал своего часа.

— Предисловие —

Вряд ли вы когда-нибудь просыпались посреди пустыни, совершенно не помня своего имени и того, как здесь оказались. Поэтому вряд ли вы меня поймёте.

Однако, кто эти «вы», если подумать? Мои воображаемые друзья, конечно! Их у меня так много, что с ума сойти можно! Рассаживайтесь по кругу, а я пока начну с главного.

Так вышло, что я давно уже мёртв.

Мне кажется, я умер давным-давно до начала всей этой истории, и, знаете в чём соль? Я действительно умер до начала всей этой истории. Вас может удивить то, что мертвецы умеют писать. Но вы сильно не удивляйтесь — мертвецы и не такое умеют.

Перед тем, как рассказать, я хочу попросить вас об одолжении. Я хочу... нет, я требую, чтобы вы увидели меня таким, какой я есть: ничтожный, скользкий, отвратительный... уже не человек. Я хочу, чтобы меня осудили. Хочу, чтобы пытали вечность, срезая плоть маленькими кусочками и засыпая раны солью. Хочу мучиться и умирать долго и болезненно.

Это всё, о чём я прошу. Вы ведь мне поможете, правда? Больше ни на чью помощь я рассчитывать не могу, да и права не имею.

Господь, если ты там, наверху, скажи, зачем ты создал людей? Зачем ты создал таких, как я? Зачем ты вообще отдал эту паршивую роль мне, никак в толк не возьму. Зато голоса в моей голове знают, почему. Постоянно обсуждают это, но со мной догадками делиться не желают. А ты, дед с облака? Поделишься?

Ах, точно. Господь ведь — теперь я. Вот так ирония! А к кому обращаться, когда ты сам и есть Бог? Теперь я высоко поднимаю своё знамя и вершу судьбу этого мира, которую собственноручно уничтожил. Смех и только.

Вот как вы думали, Бог — это всеведущее нечто, находящееся везде и нигде одновременно? Нечто, готовое помочь вам, уберечь от беды? Ха!Теперь понимаю, насколько заблуждался. Я постоянно смеюсь — не знаю, что ещё делать, когда осознаёшь уродливую истину.

На самом деле Бог несёт бесконечное бремя бессмертия. И ему ужасно больно. Всегда. Он не знает ответов на ваши вопросы, потому что слишком часто задаётся ими сам.

Выходит, я вынужден помочь себе самостоятельно. Но, увы, я умею только уничтожать.

Не знаю, кто это прочтёт.Да и прочтёт ли вообще — вероятнее всего, в этом мире больше не осталось ничего живого.

Ну и чёрт с ним!Ведь я всё ещё рассчитываю на то, что мне станет легче.

Паршивый же ублюдок, а?

Начну с самого начала.Ведь то, что случилось до, я совершенно не помню.

— I «КУЛЬТОВОЕ» СОБЫТИЕ И ПОЦЕЛУЙ СМЕРТИ —

Я пришел в сознание от болезненного жжения по всему телу, словно меня окунули в кипящий котел. Пекло стояло — будь здоров. Глаза открывались тяжело и медленно, будто ресницы слиплись от засохшей крови. Горло ужасно саднило, а кожа на губах сильно потрескалась; каждый вздох болезненно жег лёгкие. А песок... он был везде. В ушах, в зубах, под ногтями и даже во рту.

Вот это да! Скажите? Так чувствуешь себя каждое утро при пробуждении, но, увы, в этот раз всё было до ужаса реально.

Я не помнил, кто я. Ни имени, ни происхождения, ни своих привычек. Было очень больно – и это было единственным, что я знал наверняка.

Хотя, раз мог дышать, значит, не так уж всё и плохо. С трудом разлепив веки, я зашипел совершенно не своим голосом — каким-то грубым и хриплым. Болело всё тело, но особенно в районе груди, как будто туда воткнули нож по самую рукоять.

Я попытался встать, но не смог. Всё происходило постепенно: подвигал пальцами рук, потом слегка шевельнул ногами, качнул головой. В черепной коробке что-то затрещало, отдавая приказы конечностям двигаться. Так... раз... два...

По ощущениям, прошло довольно много времени, прежде чем я наконец нашёл в себе силы привстать. Песок был чертовски горяч, и моя обожжённая кожа глухо заныла. Я заозирался, ища тень, но вокруг раскинулась бесконечная пустыня и гора трупов.

Их были десятки: растерзанные и валяющиеся в неестественных позах. В воздухе стоял запах прогнившего жареного мяса. Кажется, трупы ещё не успели разложиться, но у них ещё всё-всё-всё впереди, я уверен! Понятия не имею, что здесь произошло, но надо делать ноги. В такой компании мне вряд ли станет хоть немного лучше.

Стоило отвлечься от мертвецов, как боль в груди снова остро запульсировала. Насколько мог, я опустил голову, чтобы удостовериться, что из груди не хлещет кровь. И чуть было не вскрикнул, когда увидел болтающийся из груди шнур: к солнечному сплетению присосалась живая змея, всунув клычки глубоко под кожу.

Я с омерзением схватился за её хвост, пытаясь оттащить, но стоило дернуть, как в груди снова выстрелило: змея не могла отцепиться. В панике я грубо схватил её за голову, давя на челюсти и заставляя их разжаться. Чёрный шнур послушно открыл рот, тихо зашипев, а я мгновенно откинул эту тварь подальше. Недолго думая, пресмыкающееся утонуло в песке, уползая восвояси. В змеях я ничего не понимал — и сказать, смертельный ли был укус, не мог. Как и высосать яд, при всём желании, физически бы не вышло. Хотя, можно попробовать!

Когда шея опасно хрустнула, я решительно передумал пытаться сделать невозможное. Сломал шею, пытаясь высосать яд из собственной груди — так бы обо мне написали.

Я оглянулся в поисках живых, кто мог бы помочь, но скоро убедился, что выручать себя придётся самостоятельно. В отличие от окружающей меня компании, я дышал и был способен двигаться. Изуродованные же люди поголовно испустили дух.

Трупы были одеты в одну и ту же одежду: белые накидки с капюшонами, непонятные змееподобные маски, нависающие на лицах, и светлые плетёные сандалии. Покачиваясь, я поднялся и, обжигая пятки, принялся проверять тела. Что их убило, до сих пор оставалось неясным: у кого-то оторвало руку, кто-то остался без головы, а у двух крепких мужчин вспорот живот, и внутренности вывалились наружу, смешиваясь с грязью. Человек оказалось тридцать шесть, не считая меня; среди них — и мужчины, и женщины.

Я прокашлялся. Мучала жажда, а голова кружилась. Однако прежде, чем покинуть это гиблое место, я отыскал самый незапятнанный труп и, стараясь держать себя в руках от рвущегося из желудка отвращения, стянул с него белую накидку и сандалии. Прикрыв нагое тело, накинул лёгкий капюшон и, стараясь не наступить на ошметки органов, рассыпанных по песку, обошёл кладбище в последний раз, обшаривая труп за трупом. Ничего полезного найти не удалось — у мёртвых не было ни воды, ни денег, ни припасов.

В самой середине истерзанного круга я споткнулся и полетел на чьё-то тело. Стараясь предотвратить падение, выкинул руки вперёд и за мгновение до столкновения разглядел вырванное с частью лица глазное яблоко. Оно смотрело на меня внимательно, но безучастно. Моя ладонь раздавила его в кашу, и я тут же сунул руки в песок, чуть ли не плача. Отзвуки лопнувшего глаза эхом бились в голове.

В горле заклокотало, и меня вывернуло наизнанку — желудок был пуст, и песок подо мной покрылся густой желтоватой жижей. Судорожно очистив руки, я зло обернулся на алтарь, который не заметил под тонким слоем песка. В голове проснулась догадка.

— Сами стали подношением? — Прохрипел я, снова заходясь в кашле.

Культисты всегда плохо кончают, — шепнул уже про себя, не в силах ворочать языком.

Меня снова вывернуло.

Я закрыл глаза и начал медленно считать: раз, два, три... Параллельно вытер уголок рта тыльной стороной ладони и постарался проглотить то, что оставалось внутри.

Слегка прийдя в себя, вернулся к алтарю и медленно стряхнул с него песок. Ни надписей, ни обозначений на нём не было — лишь змеиные символы, аккуратно выцарапанные на поверхности. Алтарь пропитался кровью — тут и там она стекала по краям в уже завершённой сухой картине. Сбоку что-то мелькнуло, и я прищурил глаза — яркий блик на мгновение ослепил.

Заваленное сухим песком, из земли что-то светилось, отражая солнечные лучи.

Лезвие — понял я, запуская руку и вытаскивая кинжал на поверхность. Рукоять оказалась изящно выполненной змеиной головой, само лезвие — высунутым языком. Только вот восхищаться подобным мастерством хотелось мне сейчас меньше всего.

Теперь точно всё. Больше не могу здесь находиться.

Я снова взглянул на кинжал.

А может, убить себя? Ведь смерть в моем положении — лишь вопрос времени. Хотя, – поправил я себя, — это вопрос времени в любом положении.

И тогда я решил идти.

Идти, пока то, что убило этих людей не вернулось и не завершило начатое.

Нужно найти воды, если повезет — пропитание. Кому-нибудь живому я бы тоже, скорее всего, обрадовался. Любая цель казалась прекрасным предлогом заставить себя идти, лишь бы не слечь рядом с разодранными в клочья сектантами.

Я не хочу здесь умереть, — понял я, — и не умру.

***

Я шёл довольно долго. Просто шёл, без какой-либо цели добраться до определённого места, но твёрдо намереваясь выжить.

Находя тень, останавливался, оставляя воткнутую палку в песок на солнце и отсчитывая часы своего скитания. Сплошная пустыня — ни воды, ни людей, ни животных, словно петля или мой личный бесконечный ад.

Несколько раз я терял сознание — мучала жажда, но есть уже не хотелось, словно желудок проглотил сам себя. Немного радуясь тому, что могу прожить без еды ещё немного, я продолжал остервенело искать воду или хоть какой-то источник влаги.

На вторые сутки я наткнулся на кактус с объёмными, чем-то напоминающими лодочки, стеблями. Думать не пришлось: я молниеносно рванул к растению, вынимая из-за пазухи кинжал и отрезая стебель.

Вдоволь напившись вязкой жидкостью, от которой язык лип к небу, я рассмеялся. От счастья или от подстерегающего в тени безумия — уже сказать сложно.

В тот же день наткнулся на пещеру, где встретил своего нового друга — скорпиона, которого назвал Кактусом. Ничего дельного в голову не пришло, но и заморачиваться не хотелось. Кактус оказался довольно дружелюбным созданием — бегал вокруг меня, словно собака, иногда останавливаясь подле и выслушивая мои хриплые речи. До встречи с ним я старался говорить как можно больше, естественно, с самим собой, чтобы просто не сойти с ума. Описывал то, что видел вокруг, а когда надоело рассказывать об одной и той же картине, строил догадки о мертвых культистах, которых нашел по пробуждению. Теперь же у меня был верный слушатель, чему я несказанно обрадовался.

В тот же день я крепко уснул в пещере, однако выспаться не удалось: всю ночь меня мучали кошмары, чем-то напоминающие галлюцинации. Во сне меня звали по имени, которое по пробуждению вспомнить не выходило. Звали совершенно нечеловеческим голосом; это было шипение змея, язык которого я понимал, как родной. В кошмарах змеи заползали ко мне в рот и висли вокруг шеи, они обвивали все мои конечности, сливаясь со мной в единое целое. Просыпаясь в холодном поту, я также быстро уплывал сознанием обратно в кошмар, продолжая своевольно отдаваться лихорадке.

За каких-то несколько дней я сильно похудел. Зеркала найти было негде, но плотным и здоровым мужчиной я ощущать себя перестал. Хотя, когда это я чувствовал себя здоровым? Ноги тряслись все чаще и привалы приходилось делать по шесть раз на день. Одно радовало — змея, укусившая меня в межгрудную впадину, оказалась совершенно безвредной. Уверен я в этом не был, но кроме опустошения и боли в коленях, почти ничего не чувствовал, продолжая убеждать себя в том, что сильного вреда мне укус не причинил. Ложбинку часто обжигало, как огнем, но на этом весь вред заканчивался.

Путь от пещеры мы продолжали вместе с Кактусом. Он не пытался меня ужалить, а я не пытался его убить — на этом и сошлись. Находиться в пути с моим новым другом было намного приятнее, чем одному. Я придумывал истории на ходу, а скорпион молча выслушивал все мои жалкие попытки сочинить что-то стоящее, исправно сидя на плече.

Продолжая пить жидкость из уже реальных кактусов, я пришел к выводу, что основная причина галлюцинаций — как раз таки вязкая водица, которую я глотал за неимением иного выбора. Однако менять что-то было не в моих возможностях: от недостатка сна я бы умер позже, чем от отравляющей разум жажды.

Мне всегда снилось одно и то же. Полчища змей и неразборчивый шепот, зовущий меня к себе. Он не умолял и не просил, он приказывал следовать за ним, чего бы мне это не стоило. Единственное, что пробудившийся ум помнил это фразу, оборванную наполовину.

"Иди ко мне, Дитя Праха, освободи меня, сын мой (неразборчиво), яви миру воскрешение или погибель"

Я заучил эти строки, как молитву, но вспомнить свое имя, которое шепот исправно произносил после слов "сын мой", как ни старался, не мог. Бредни ли это уходящего с ума человека, узнать не представлялось возможным, но я упорно на это ставил. Ибо человек сумасшедший тот, кто не осознает, что сходит с ума. Однако же... было в этих словах что-то зловещее и я молился, как мог, чтобы кошмары перестали меня мучить. Но тем было плевать на мои просьбы и они продолжали являться, словно на зло.

Спустя шесть дней мы с Кактусом заметили низкие верхушки крыш. Издалека домишки показались соломенными и было их довольно много, что я предположил — мы набрели на деревню. Но соломенными оказались не дома, а растущие вокруг них сухие растения. Подойдя ближе, нам стали слышны милые уху звуки быта: звон посуды, голоса людей и лай собак. Тогда я собрал последние силы в кулак и отказался от привала — найдя жизнь, сердце застучало быстрее. С появлением деревни песок остался позади, тропа поселения же была выложена известняком, дома — камнем. Издали я даже разглядел макушки финиковых пальм, от чего дышать стало легче. У меня получилось. Я нашел жизнь.

Добравшись до необозначенной ничем границы деревни, я упал на колени. Хотелось плакать, но слез не было — было лишь безграничное счастье, что я дожил до этого момента. Здесь были люди, здесь была еда и мягкая соломенная постель, в которой можно было отдаться сну без кошмаров. Если будет нужно, я постучусь в каждую дверь и буду молить каждого встречного о куске хлеба. Это называется надежда. Я спасен, даже если никто не захочет мне помочь.

— Как ты там, Кактус? — спросил я у своего верного друга, — Впредь волноваться не о чем, мы и тебе еды найдем и выспаться теперь сможем.

Кактус ничего не ответил и я принял это за немую радость.

II ОН НАЗВАЛ МЕНЯ ПСОМ?

Ворот в город не было — обнесенная камнем невысокая стена прерывалась на метров пять и продолжала расти после, образуя пространство, где должны бы быть врата, которые жители либо не посчитали нужным, либо от нехватки ресурсов — не построили. Ни стражей, ни людей у необозначенной границы я не заметил, а потому мог беспрепятственно войти на территорию. Когда ноги коснулся камень, я медленно выдохнул, упираясь взглядом в свои грязные сандалии и благодаря судьбу за данный мне шанс.

Я шел по узким светлым улочкам, оглядывая маленькие домики с распахнутыми настежь дверями и людей, поглощенных бытом. Люди были слишком заняты собственными делами, чтобы обращать на меня внимание. Двое ребятишек неслись по улочке, играя в салки. Седой мужчина, сидящий на пороге дома, активно работал молотком, забивая гвоздь в ящик. А женщина на другой стороне улицы, угрюмо бормоча себе что-то под нос, развешивала мокрую одежду у своего дома.

Вода, - понял я, - у них есть вода.

Убегающий от своего товарища мальчишка споткнулся о выпирающий камень и полетел прямо на меня. Я инстинктивно выкинул руки, чтобы подхватить мальца, а когда подхватил, понял, насколько тяжело мне теперь держать что-то в руках. Мышцы высохли, а руки тряслись.

— Извините! — выкрикнул он, вскидывая голову и тихо смеясь, — и спасибо!

Я хотел было ответить ему, но стоило ему поднять голову, как глаза у мальчика округлились в праведном ужасе и он упал на землю, склонив голову так, что она коснулась камня.

— Простите, — повторил он жалобно, — прошу, простите.

Того же возраста девчонка, гнавшаяся за мальчуганом, теперь стояла в нескольких метрах от меня, как вкопанная. Она не подходила и не убегала, словно парализованная.

— Все в порядке, — хрипло заверил я мальчика, — не поранился?

— Нет, — не поднимая головы, тихо промямлил он, — простите меня.

Я настолько ужасно выгляжу? — подумал я, но тут меня осенила догадка.

— Не бойся, Кактус не жалит, — заверил я ребенка, присаживаясь рядом, — он — самая добрая душа, что я встречал.

Мой скорпион довольно щелкнул у меня на плече. Учитывая то, что из живого я встречал только злющую зубастую змею, вцепившуюся в кожу — мои слова были чистой правдой. Я постарался улыбнуться и даже мирно помахал девчонке. Та не шелохнулась.

— Кольт, — тихо позвала она, — Кольт, пойдем. Пойдем домой.

Мальчишка отполз от меня медленно и осторожно, не поднимая глаз и повторяя что-то вроде "извините, простите, простите пожалуйста". Я удивленно проводил его взглядом, а когда тот отполз достаточно далеко, чтобы достать я до него не мог, вскочил и рванул с места. Девочка побежала за ним, постоянно оглядываясь.

Как оказалось, наша сцена привлекла к себе внимание старика, забивающего гвозди в ящик. Он рассматривал меня совсем недолго, но решительно отложил ящик, встал и направился ко мне. Старик сильно горбился и опирался на трость, но по горящим глазам было видно — умирать он не торопится.

Какого же было мое удивление, когда подойдя ко мне достаточно близко, тот сгорбился еще сильнее, сгибаясь в поклоне. Ему это явно доставило боль, но тот упорно склонял голову.

— Хранитель, — поприветствовал он, — мы ждали вас.

Кто?

— Не стоит так, — замялся я, не зная, что предпринять, — здравствуйте.

С мгновение подумав, я склонился в ответном поклоне, решив, что здешние люди привыкли приветствовать друг друга подобным образом.

— Я просто путник, — продолжил я, внося ясность, — и завидев деревню, понадеялся, что смогу получить здесь помощь.

— Хранит твою душу Господь, — ответил мужчина, — позволь дать тебе хлеба.

Еще как позволю! — голодно простонал я про себя, — Спасибо, Боже, спасибо!

Старик прошел в свою хижину, а я остался стоять на пороге, не решаясь последовать за ним. Однако даже с порога я мог спокойно обвести скромной жилище взглядом. В ней не было ничего, кроме соломенной койки, собственноручно собранного стола и печки, в которой жители таких жарких краев не нуждались. Меня посетил стыд, которого я никак не ждал: старик и так жил, еле сводя концы, а тут еще голодный рот с крыльца кормить. Однако мое мнение оказалось ошибочным.

— Не смотри так, господин. Все могло быть куда хуже. Но хорошо то, что в еде я себе не отказываю. Но в моем возрасте есть уже практически не хочется.

— Спасибо, — не стал пререкаться я, когда почувствовал, что голод стыд пересиливает, — я обязательно отплачу тебе тем же.

— Мы знаем, Великий, — ответил он, разворачивая большой теплый каравай и протягивая мне, — прими мой дар. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

Благо, этот человек не назвал меня Пророком или чего хуже, Господом Богом, поэтому я не стал уточнять, за кого он меня принял. С теплым в руках караваем я поблагодарил старика еще раз и пошел дальше. Не тратя время на поиск места, чтобы поесть, я оторвал кусок хлеба на ходу. Но съел его не сразу; долго разглядывал и чувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. А потом голодно вцепился в мягкую краюху. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал. Желудок благодарно заныл.

Я настолько увлекся едой, что не разбирал дороги, куда иду. А когда умял каравай и мое внимание отчасти вернулось к внешнему миру, заметил, что люди, обратившие на меня внимание, реагируют совершенно по-разному. Кто-то спешил скрыться, у кого-то брезгливо искривлялись губы, а кто-то падал на пол, склоняя голову в молитве. Одно объединяло их всех — никто даже не пытался ко мне подойти и все, как один, затихали.

— Кактус, — тихо обратился я к своему ручному скорпиону, — как думаешь, они страшатся тебя или меня?

Тот молча топнул по моему плечу.

Очень скоро мы набрели на захудалую таверну. Ноги у меня до сих пор отдавали тупой болью от долгой дороги и я поругал себя за то, что не отдохнул на пороге у старика, предложившего хлеб.

У таверны висела деревянная табличка, потрескавшаяся и потертая настолько, что запись было разобрать практически невозможно. Но мертвым место не ощущалось: можно сказать, я инстинктивно шел на шум. Стало отчетливо слышно игру на бубне, хриплый смех и звон глиняных кружек друг о друга. В этой какафонии мужчины громко и нетрезво спорили, остальные пытались петь и в какой-то момент кто-то несколько раз чихнул. Сухой ветер разносил запахи: кислое вино, жареное мясо, копченый перец.

Я вошел неторопливо, чтобы не слишком привлекать внимание. Однако это было лишним: шаг за порог не остался незамеченным. С моим появлением все сопутствующие таверне звуки оборвались, как порванная струна. Кто-то замолк на полуслове, и все, что осталось — эхо глиняных кружек, которые спешно опускали на стол, не зная, куда деть руки. Даже муха, кружащая над кувшином с вином, словно замерла в воздухе, не издавая больше ни звука.

Внутри было темновато — солнце еле пробивалось сквозь стеклянные щели и слипшуюся паутину на ставнях. Запах внутри был в разы острее, чем снаружи. На стенах висели амулеты: когти животных, мешочки с солью, веревки, завязанные в непонятные узлы и... Змеи. Змеиных амулетов было больше всего. Меня кольнуло паршивое предчувствие, ведь теперь меня со змеями связывали очень неприятные воспоминания.

Интересно, в этой деревне тоже последователи того непонятного культа? — промелькнуло у меня в голове, — Если так, то мы с тобой попали, Кактус.

Толстый бармен, опершись на стойку, напряженно смотрел в мою сторону, не произнося ни слова, как и все не совсем трезвые посетители. Я бы смутился, будь это обычный день, но сейчас был несказанно рад видеть живых людей. И даже их косые взгляды в мою сторону не могли поколебать мой добрый настрой. Однако я не мог не заметить, что они либо избегали смотреть мне в глаза, либо все, как один, нашли что-то интересное у меня на груди. Так даже проще, однако неприятное осознание, копошащееся на краю сознания, не давало покоя:

Я не знаю, кто я. Но они — знают.

Внезапно несколько человек вскочили с мест, что я неосознанно отшатнулся. Однако нападения не последовало. Трое мужчин с раскрасневшимися щеками упали передо мной на колени, преклоняя голову. Остальные посетители не шелохнулись, напряженно замерев в ожидании. Я оторопело опустил взгляд на чуть ли не лежащих в поклоне мужчин, не зная, что сказать. Однако те сами ничего не говорили и не требовали от меня говорить что-то в ответ. Лишь замерли в ожидании.

Я обвел встревоженным взглядом людей, ища ответ на свой немой вопрос, но все они молчали, как рыбы. Тогда я медленно обошел склонившихся передо мной мужчин и прошел к стойке. Первым голос подал бармен, надрывая тишину хриплым голосом.

— Чего желаешь, Господин?

Я помедлил с ответом, придумывая, как подступиться. Скорее всего стоит попросить прямо — денег ведь у меня нет.

— Я не пил воды почти неделю, — начал я, — и прошу тебя дать мне самой обыкновенной воды, чтобы удалить жажду. Но отплатить мне тебе нечем.

— Не стоит. Ты уже заплатил за нас всех, — ответил бармен, удаляясь вглубь.

Какой же он странный. Да они все здесь не от мира сего!

Когда он исчез, я не обернулся. Десятки взглядов прожигали мою спину, но ни один не смел обратиться ко мне напрямую. Я уже было подумывал обернуться и обратиться ко всем посетителям, чтобы задать вопрос, не дающий мне покоя, но тут передо мной стукнула кружка и толстый раскрасневшийся мужчина за стойкой громко выдал:

— Не смущайте гостя, господа. Делайте, что делали и хватит тоску нагонять.

Может, он заметил мой растерянный взгляд, а может, сам напрягся от общего ступора. Я благодарно улыбнулся этому человеку.

— Спасибо, — склонил я голову, как это делали здешние люди, — За воду и... Это. Как твое имя, добрый человек?

— Барт, Господин.

— Спасибо, Барт.

Однако моего имени он спрашивать не стал. И это хорошо, ведь я его не знал.

Люди потихоньку вернулись к разговорам, но уже тише, чем было прежде. Однако даже такой незначительный гул меня успокоил.

— Ты выглядишь иначе, чем большинство думало, — обратился ко мне Барт, — я чувствую зло издалека, но ты — другой.

Я отпил из кружки, подумывая растянуть удовольствие, но не вышло: глоток за глотком я испил все подчистую и чуть было не растрогался от такого счастья. Бармен молча забрал кружку и наполнил ее снова.

— Что ты имеешь ввиду? — спросил я, когда он поставил передо мной заново наполненную емкость, — Я впервые в здешних землях.

Мужчина странно посмотрел на меня, после чего неопределенно качнул головой.

— Мы ждали тебя, — пояснил он, — долго ждали. Успели напридумывать себе невесть что, словно у тебя голова змеиная или хвост за спиной. Но ты выглядишь совершенно обычно, не считая этого, — кивнул он на меня.

— Этого? — переспросил я, не понимая.

Вместо ответа он протянул мне коричневатого цвета бутыль с алкоголем. Однако не для того, чтобы я попробовал напиток. Уставившись на свое искаженное отражение, я слегка зажмурил глаза от отлетевшего блика.

Сквозь ткань белой накидки ярко светила змеиная метка. Боль в груди, которую я уже привык игнорировать, снова прожгла во мне дыру. Я непроизвольно вскинул руку, касаясь кожи сквозь ткань. Никаких неровностей не ощущалось, но метка была самой настоящей — она светила так ярко, что я не понимал, как мог не замечать ее до сего момента. Хотя, если подумать, даже будучи не в бреду от кактусовой жижи, я бы не смог опустить голову так, чтобы увидеть искусный рисунок на впадинке меж ключицами. Я тут же вернулся воспоминаниями к своему пробуждению среди горы трупов и змее, присосавшейся к груди. Она ли оставила метку или просто тянулась к ней, оставалось загадкой. Я почти было с укором обернулся к Кактусу, чтобы упрекнуть в том, что он видел и не сказал, но тот уже перебрался на стойку и щелкал рядом клешнями, словно пританцовывая.

Вы только гляньте, ему весело!

Тут же я почувствовал, как чья-то рука легла на плечо, слабо стискивая. Кактус повернулся к человеку за моей спиной, но не ощетинился, совершенно не ощущая опасности.

— Барт! — поздоровались из-за спины, продолжая как-то по-свойски держать руку на моем плече, — Какие интересные личности заходят в твою таверну! Не перестаешь удивлять.

— А ты, стервятник, сразу неладное почуял? — потирая кружку, добродушно протянул Барт, впервые улыбнувшись на моих глазах. Однако когда взгляд бармена упал на руку на моем плече, тот недовольно и с осуждением скривился, но ничего не сказал.

— А это что у нас за чудо? — протянули сзади, когда я не выдержал и обернулся, не спеша стряхивать руку незнакомца. Однако тот отпустил меня сам.

Кудрявый парень с обильной щетиной смотрел куда-то мимо меня, словно потеряв интерес. С губ его свисала сигара, которую он не выпускал изо рта, а яркие желтые глаза ходуном ходили по стойке, словно отслеживая чьи-то движения.

Красота его была неоспоримой, но что-то в ней было жесткое и резкое, слегка отталкивающее. Хитрые глаза, очень хитрые. Я с недоверием уставился на человека, который до меня дотронулся. Значит, я не чумной и не каждое живое создание от меня будет убегать, поджав хвост.

— Ну, предлагаю пожать клешни! — обратился он к Кактусу, подходя ближе. Тот немного подумал и принялся непонятно изгибаться.

Снова он пляшет.

— Ты глянь, какой резвый! Вы же знали, что скорпионы танцуют перед спариванием? Я ему настолько приглянулся?

Парень перекатил сигару с одного края рта на другой.

— Как же тебя величать, активный наш?

Он смотрел на скорпиона, но явно обращался ко мне.

— Кактус, — бросил я, не торопясь заводить диалог. Пренебрежение, с которым он общался со мной, даже не глядя в глаза, странным образом порождало раздражение.

— Интересный выбор, – насмешливо щелкнул пальцами молодой человек, щурясь, – Барт, дружище, налей нам чего-нибудь, – обратился он к бармену и без предупреждения направился вглубь таверны.

Его надменность в движениях и уверенность в словах немного выбивали из колеи. Однако когда тот заметил, что с места я не сдвинулся, то вопросительно уставился в мою сторону, в ожидании сложив руки на груди. Сигара все еще обильно пускала дым, частично закрывая лицо, и я не мог взять в толк, почему у него не слезятся глаза.

Однако... Я точно видел его лицо в своих снах.

Кактус засеменил ко мне на плечо и только когда я удостоверился, что зацепился он крепко, встал и пошел за незнакомцем. Без особого желания, если быть честным, но и не без доли любопытства. Что-то внутри противоречиво заскребло.

Свободных мест не было, и куда он собирался садиться было неясно до момента, пока он не хлопнул по плечу пьяного вдрызг коренастого мужичка и не махнул ему головой в сторону двери.

– Тебе пора, друг мой, – пояснил он и мужичок, совершенно не возражая такому вмешательству, встал и поплелся прочь.

Я никак не отреагировал, так как не знал, как вести себя в такой ситуации. Мы сели за круглый деревянный столик и совсем скоро нам принесли по стакану неприглядной на вид жидкости. Пахла она также резко и паршиво, как и выглядела. Однако парень, совершенно не морщась, мгновенно опрокинул ее в себя и стукнул по столу, тем самым требуя повторить. Когда стакан его был наполнен во второй раз, он наконец заговорил:

— Ну что, особенный, какой план у тебя?

Я повертел стакан в руках и поставил обратно на стол. Ни за что на свете к этой ядовитой жиже не притронусь. Уж лучше слизь из кактусов.

— Ах, точно, — покачал он головой, понимая, что говорить я не тороплюсь, — я даже не представился! Нехорошо это, нехорошо. Не по-человечески, — добавил он, акцентируя мое внимание на фразе, — так ты у нас человек? Стоит ли моя вежливость нашего драгоценного времени? А если нет, то людей вокруг нас — пруд пруди, можешь закусывать пойло, если горчить будет.

— Язык у тебя длинный, — сам от себя того не ожидая, выдал я, слегка раздражаясь и переходя к неформальному обращению.

— Оставь свои загадки наивным девочкам, хотел ты сказать?

Как с языка снял.

— Послушай, — посерьезнел он, наклоняясь в мою сторону и сведя брови к переносице, — я тебя не боюсь и преклоняться тоже не стану. В отличие от всего этого сброда, — ненавязчиво махнул он рукой, очертя круг, — Если у тебя вопросы... — он помедлил, пробуя слово на вкус, — не кажется ли тебе что я единственный, кто может на них честно ответить?

А я ведь не дурак и давно это понял, поэтому и пошел с тобой, хоть и не хотел. Наивный.

— Назови свою цену, — уже учтивее склонил я голову в его сторону, глядя в глаза молодому парню, сбежавшего со съемок вестерна.

Он искренне по-доброму рассмеялся.

— Хочу, чтобы ты сделал правильный выбор. Моя выгода — жизнь мира, но прежде всего моя собственная. А ты — вестник смерти, но не бери эти слова за правду, господин Безымянный. Так вижу картину я. А кто на этом свете не ошибается? Только боги, так ведь?

Я неопределенно пожал плечами, не представляя, что на это ответить.

— Боги. Боги не могут ошибиться, — кивнул он сам себе, делая очередной глоток, — и как оно, жжется?

Разговор с ним был, как работа дешевой проститутки с окраины — без смысла, но в бешеном ритме. Откуда взялось подобное сравнение, самому неясно. Но вот я уже неосознанно потянулся пальцами к метке и губы непроизвольно скривились.

Приняв мои действия за немой ответ, парень кивнул, опустошая вторую кружку и выпалил:

— Я — Кессар. Не вздумай звать меня Кесом или, упаси змей, Цезарем. Я еще жив, а значит не нуждаюсь в мавзолее и лавровом венке.

— А я не знаю своего имени, — признание далось мне легко, но не без чувства утраты чего-то дорогого.

— Осторожнее, — ухмыльнулся Кессар, облизывая мокрые от алкоголя губы, — в этих краях, если не назовешь себя сам, за тебя это сделает кто-то другой. Хочешь, дам имя? Безымянный Пророк или Святое Известие, — он притворно задумчиво постучал пальцем по дереву, — Слишком длинно. Можно просто Прах или Шрам. Без разницы, хоть как собаку — главное, чтобы отзывался.

Я с презрением смотрел в его яркие глаза, не понимая, чего он добивается подобными провокациями. Кактус молча наблюдал за развернувшейся сценой. Кессар склонил голову, изучая меня, как ювелир — мутный камень.

— Ладно, черт с тобой, — наконец пробубнил он неохотно, — я буду звать тебя Эшар. От пепла. Был у меня один знакомый с таким именем. Вечно молчал и всегда появлялся словно из ниоткуда, и взгляд был потухший. Словно сам дьявол его по пятам преследовал. Тебе подходит.

Я не сдержал раздражения.

— Пусть будет так. У меня теперь есть имя... — и хотя я был рад называться чем-то определенным, хотелось одновременно и в равной степени поблагодарить Кессара и плюнуть ему в лицо, что в свете последних дней показалось мне странным желанием, — Осталось только вспомнить, зачем оно мне.

Тот с чувством закатил глаза.

— Пройдем со мной. Здесь слишком много любопытных глаз, да и у стен есть уши.

— Я пройду с тобой, только если получу ответы на свои вопросы.

— Задавай первый и двинемся, — примирительно вскинул он руки и его кудри забавно колыхнулись.

Однако мне голову не пришло ничего лучше, чем спросить:

— Откуда в этой деревне вода, еда? И это... — с отвращением кивнул я в сторону своей кружки, — Я шел по пустыне почти неделю, она ведь нескончаемая.

Кессара мой вопрос явно позабавил, но виду он не подал.

— Караваны, — протянул он лениво, скользя взглядом по таверне, — Внизу остались города, гниют под песком, но кто-то еще копошится, торгует. Везут сушеное мясо, воду в бочках, зерно. Все, что можно из остатков мира выжать завозится в эту деревню на окраине бесконечных песчаных холмов. Не так, чтобы часто, но достаточно, чтобы мы дышали. Так что если твоя кружка пуста, то это вина не пустыни, а лишь твоей невнимательности, – он подмигнул и снова добродушно рассмеялся, а я не мог понять нравится мне этот человек или стоит держаться от него подальше.

Мы, не сговариваясь, встали и направились к выходу. Однако прежде, чем перешагнуть порог таверны, Кессар бросил на стойку несколько серебряных монет и отсалютовал Барту. Тот помахал в ответ, все еще как-то скептически поглядывая на молодого человека.

III КОРОЛЬ ЗМЕЙ

Когда мы покидали таверну, солнце начало медленно скатываться за горизонт. Этот день был самым насыщенный из тех, что я мог вспомнить, и это сильно утомляло. Много вопросов — мало ответов. Самый главный из них начинал медленно терять смысл.

Кто я? Откуда? Были ли у меня родители или я действительно просто свалился с небес на землю? Я настолько устал напрягать свои отсохшие извилины, что голова начинала трещать по швам, а глаза закатываться — хотелось уснуть, а проснуться в родном доме от запаха сочного омлета.

Я не помнил, чтобы мне довелось попробовать на вкус хоть какую-то еду за исключением краюхи, что я получил в этой деревне. Я никогда не видел снега, но знал о его существовании. Я также не знал, что такое женское тепло или братская любовь, но сердце помнило, как ускоряется дыхание и кровь приливает к щекам. Не понимал, откуда в моей голове столько полезного для выживания, но совершенно ничего — для жизни. Когда-нибудь я обязательно вспомню.

Кактус тихо защелкал клешнями у меня на плече, вырывая из угнетающих мыслей. Он провел жалом по краю моего уха, словно издеваясь, а я затряс головой, тихо хохотнув. Щекотно!

На мой тихий смешок обернулся Кессар — вам бы сейчас видеть выражение его лица! Тот словно призрака увидел.

— Сделай так еще раз.

— Как?

Он сжал губы, чтобы не прыснуть со смеху, а я уставился на него, не понимая, чего тот от меня хочет.

— Странный ты, Эш. Выглядишь, как крепкий мужчина, а повадки у тебя, как у застенчивого мальчика.

— Ведь могу и ударить, — скривился я.

— Ты себя видел? — присвистнул Кессар, вальяжно ступая по камню, — Поднимешь руку на такого, как я? И как не стыдно!

Свои габариты я ощущал, но видеть — не видел. Только хмурое лицо в отражении бутылки. Кессар же был ниже и худее меня, однако наглости у него хватало на двоих сразу. И даже то, что я смотрел на него сверху вниз, не давало мне никакого преимущества. Этот человек знал ответы на мои вопросы, что ставило его в выигрышное положение. Я готов был отдать что угодно, чтобы хоть на шаг стать ближе к правде. Однако терпеливо ждал, пока мы доберемся до места, куда он меня вел.

Кессар шел улочками и обходами, где почти не было людей, но у меня сложилось ощущение, что они просто заперли ставни, сидя за окном и прислушиваясь к каждому шороху с улицы. Я слышал их хриплое и напуганное дыхание из-за захлопнутых окон, практически незаметные шорохи по углам и шипение демонов, замаскировавшихся в котов.

Хижина его находилась на самой окраине деревни: вся в цепях и оберегах, крыша, казалось, слегка съехала набекрень от подобной тяжести. На двери его красовалась змея с неприятным оскалом и слишком живыми глазами. На секунду мне показалось, что она нападет, изгибаясь, словно с намерением впиться клыками мне в шею. Но та висела неподвижно, холодным металлом сливаясь с дверью.

— Иди за мной, но не создавай шума. И молча, — посерьезнел мой спутник, а я лишь кивнул в темноту.

Кассар вошел в хижину, я — за ним. Прикрыв дверь, он принялся закидывать в камин поленья, дабы разжечь огонь. Я хотел предложить помощь, но мой новый знакомый справился довольно шустро. Когда искры зашипели, а тепло заволокло комнату, мужчина опустился на одно колено, вытаскивая сигару из-за пазухи и принялся закуривать от резвых языков пламени. Все это время я стоял у закрытой двери, как истукан, наблюдая за его отточенными действиями. Так увлекательно наблюдать за человеком, который знает, что делает.

Кессар обернулся ко мне, безмолвно предлагая сигару и я также молча отказался, мотнув головой. Мы играем в молчанку?

Тот, словно прочитав мои мысли, подошел к окну и, просканировав местность, задернул шторы.

— Следят и будут следить, пока мы деревню не покинем, — пояснил он тихо, — дождемся темноты и я тебя кое-куда свожу. А пока, отдыхай с дороги, друг мой.

— Кто следит? — не понял я.

Вместо ответа он провел меня к застеленной постели и махнул на нее рукой.

— И у тебя кровь на плаще, — окинул он меня взглядом с ног до головы, — да и просвечивает при свете, — прыснул он в кулак, глядя куда-то вниз.

— Уж не скажи, что мужских гениталиев в жизни не видел, — фыркнул я, принимая протянутые мне вещи, — да и выбора как такового у меня не было.

— Так откуда кровь?

Я почесал переносицу, вспоминая, где мог пораниться. И, к своему сожалению, вспомнил.

— Кровь не моя. Я споткнулся об алтарь и упал на растерзанный труп.

И раздавил его глазницу.

От воспоминаний меня всего передернуло. Уставший мозг быстро переключился с раздражения на манеру Кессара вести диалог и не отвечать на вопросы, на болезненные воспоминания моего пробуждения.

— Одевайся, — лишь покачал головой Кессар, кивая на стопку вещей в моих руках, — я сделаю чаю и мы уложим тебя спать.

— А как же "Господин"? — неосознанно съязвил я.

Мужчина от души расхохотался, оставляя меня в маленькой комнатке в полном одиночестве. Я же скинул с себя плащ и с минуту стоял раздетый, размышляя. Потом сложил стопку вещей, выданную Кессаром, на чистую постель и накинул грязный плащ снова.

Когда я показался в комнате, напоминающей гостиную, мой светлый кудрявый спутник курил сигару, развалившись на плетеном кресле. Вода закипала в котелке, а глиняный горшок был втиснут в камин, разнося по дому запах жареного мяса.

— Я бы хотел искупаться, — ответил я на немой вопрос, застывший в глазах молодого человека, — не могу одеть чистые вещи.

— Не можешь? — переспросил Кессар.

Я пожал плечами.

— Есть у нас источник, — мужчина в сомнениях кусал губы, — однако, чтобы попасть туда, требуется разрешение Стража. Попадешься ему раньше времени — глаз не спустит.

— И что? Будь я в здравом уме, уже бы накинулся на тебя, — устало вздохнул я, потирая лоб, — говоришь загадками, ни черта не объясняешь, да и спрашивать свободно не позволяешь. Из всего, что я знаю о тебе — имя, а ведь все равно пошел с тобой. Зачем ты меня привел в свой дом? Я не спрашивал, просто доверился. Не знаю, почему я тебе доверяю, но что-то в тебе есть.

Кессар долго и изучающе смотрел на меня. Он казался довольно добрым человеком, когда был не на людях и не раскидывался колкостями. И что-то было в нем странное, но я не мог выцепить что именно. Он был чужим этому месту, но в той же равной степени своим. Но почему-то я чувствовал, что этот человек — моя последняя соломинка в этом сумасшедшем мире.

— Я обманул тебя, — прервал мои мысли Кессар, затягиваясь, — нет здесь никаких караванов. Еда, вода, одежда — все просто существует. Можно сказать, берется из ниоткуда. Веришь мне?

Я молчал.

— Ты веришь мне до момента, пока слышишь то, чему есть объяснение. Когда я тебе зачитаю лекцию про наш драгоценный культ и деревню кукол, ты перестанешь мне верить. Караван с провизией звучит логичнее, чем магия покинутых богами земель? Или я не прав?

— И зачем? — вопросом ответил я, совершенно запутавшись.

— Затем, чтобы вопрос был исчерпан. Хорошо запомни, пока мы здесь: в этой деревне очень не любят вопросы. Могут и в местную тюрьму уволочь. Ты первый, кто их задает, — Кессар затушил сигару, не разрывая со мной зрительного контакта, — предыдущие посланники знали, что делают, — продолжил он уже шепотом.

— Были такие, как я? С метками? — у меня внутри что-то екнуло, но Кессар воодушевления не разделял.

— Были, конечно. Но, я надеюсь, что ты будешь последним.

Внутри меня бушевал ураган противоречий и недосказанности. Кессар еще не успел мне толком ничего поведать, но мысли уже путались между собой. Хотя, очень вероятно, что все дело в снах полных кошмаров, которыми я питался последние сутки, лежа на холодной земле в пещерах.

— Мне нужно поспать, — тихо сказал я, потирая переносицу, что начинало входить в страну привычку, которую я слишком быстро перенял у Кессараса, — но, хоть убей, не усну со всей этой чертовщиной в голове, — тут я интуитивно поднял глаза к потолку и хохотнул, почему-то вспоминая о том, что мое состояние можно было означать звездочками, парящими вокруг головы, как любили изображать головокружение создатели мультфильмов.

Только вот я не помнил ни одного.

— Как ты смеешься интересно, — прокомментировал Кессар, как-то удивленно уставившись на меня, — скажи, помнишь что-то? Что-то до того, как проснулся?

Я задумался. Нет, я однозначно не помнил ничего, но где-то глубоко внутри бродило ощущение что я все прекрасно знаю, просто позабыл. Неприятное такое ощущение, которое словно щекотало меня изнутри, заставляя воспоминаниям барахтаться на краю сознания, но не попадать в его поле зрения.

— Нет, не помню, — ответил я, — но как будто напрягусь и смогу вспомнить.

— А ты занятный экземпляр, — Кессар наконец-то поднялся и прошел к котелку в котором что-то тихо булькало, — вряд ли ты знаешь, но кроме этой деревни в этом мире ничего больше нет. Догадывался?

— Догадывался, — выпалил я, совершенно не думая. Словно этот факт был для меня очевиден всегда.

Кессар помешал что-то очень приятно пахнущее в котелке и прикрыл крышку снова. Мне пришлось сглотнуть подступившую слюну, чтобы свободно говорить с моим новым товарищем.

— Так вот, все по порядку. В этой деревне никто не помнит своей прошлой жизни. Никто, кроме меня, и, возможно, тебя. Хотя на твой счет я пока что сомневаюсь, но ты совершенно отличаешься от всех предыдущих посланников. Скажем так, я поверил своему шестому чувству и хочу тебе открыться. Цени, мой друг, ибо с прошлыми посланниками я не был так добр.

Я лишь кивнул, а Кессар насыпал чаю в кружки и залил горячей водой, протягивая мне одну. Я с легким кивком благодарности принял кружку.

— Кстати, а где ты свою танцующую рептилию оставил?

Я удивленно моргнул, удивляясь, с какой скоростью Кессар меняет тему разговора. Кактус слез с меня еще в комнате, и, вероятно уже нежился в постели. Странный он, не похожий на других скорпионов.

— Хотя, никуда он не денется, — сам себе ответил Кессар, аккуратно отхлебывая чаю. Странно было видеть это умиротворенное движение после того, как он опрокидывал кружку за кружкой в таверне, — так вот, в этой деревне давным-давно были распределены роли. Каждому создали прописанный сценарий, который просто возник в его голове. Ты можешь мне не рассказывать, как местный Плотник поделился с тобой куском хлеба. И можешь промолчать о том, что столкнувшиеся с тобой детишки ужасно тебя испугались и понеслись прочь. И можешь не спрашивать, как я оказался в той таверне одновременно с тобой. Ведь вся эта петля повторялась из раза в раз и в итоге ничего не изменилось. За этим следит Страж, который меня недолюбливает, вот и не хочу тебя к источникам через него вести. Пойдем лучше в ночь, когда он будет у Западных врат...

Я раздраженно щелщкнул зубами.

— Кессар, — обратился я к нему, прерывая длинный монолог, — я и так понимаю с половину сказанного тобой, так ты еще и тему меняешь так, что я не успеваю за твоим ходом мыслей.

— Ух, старая привычка, — хохотнул он, качая головой, — так, на чем мы остановились?

— На том, что ты знаешь все, что со мной приключилось. И что Страж тебя недолюбливает.

— Страж... Он ловил меня раз за разом в попытке сбежать. Я — сломанная игрушка Змея, — он отвел взгляд, в попытке выцепить из пространство что-нибудь стоящее его внимания, — все люди в этом пространстве —заведенные куклы, которые не помнят своего прошлого и даже не задаются вопросом, было ли оно. А я все помню.

— Расскажешь мне? — уставился я на него.

Кессар искренне удивился.

— Ты сейчас просишь меня рассказать мою историю, когда еще свою не выслушал?

Я лишь пожал плечами, что тоже начало входить в привычку. А, может, привычка эта и так всегда была моей, просто всплыла ненароком из той самой таинственной прошлой жизни.

— Мне кажется, — я немного помедлил, — что твоя история не менее важна. Возможно, она даже важнее моей. Я ведь чувствую, что вижу тебя не впервые. И... словно ты знаешь меня очень давно.

Кессар хмыкнул, не отрывая от меня взгляда. В его глазах заиграли искры. Я искренне и прямо смотрел в его яркие глаза и пытался прочесть хотя бы намек на какие-либо мысли. Но я ничего не нашел. Сложный человек, очень сложный.

Кессар не заговорил сразу. Он поднялся с кресла, подошел к огню и, стянув с крючка над камином полотенце, принялся вызволять глиняный горшок из языков пламени. Потом очень умело переставил его на круглый деревянный стол в углу и обернулся ко мне.

— Стащи с той полки посуду и давай ее сюда. Пустой желудок — главный враг хорошего собеседника.

— Кто это сказал? — спросил я больше для сглаживания диалога, чем из реального интереса.

— Я, — протянул Кессар, принимая от меня посуду, — придумал только что. Ты не обессудь, я голодный, как зверь.

Я тоже был голоден, но Кессар выставил все так, словно его инициатива была исключительно ради наполнения собственных ям. Или он не хотел, чтобы я чувствовал себя жалким?

Паренек поймал пой взгляд и добродушно улыбнулся, делая вид, что не знает, о чем я думаю. Однако он знал меня лучше, чем я сам. Это было ясно с самого начала. И сейчас я больше не чувствовал отторжения и желания его ударить. И откуда оно могло возникнуть? Я не знал.

Кессар разложил аппетитно пахнущее, предположительно, рагу, по тарелкам, и уселся на полу. Столик его был низкий, какие традиционно стоят в чайханах; ты либо протягиваешь ноги под него, как делают дети, либо садишься в турецкую позу, как мужчина и поступил. Я последовал его примеру.

— Молиться, думаю, не будем, — то ли спросил, то ли констатировал Кессар.

— Не будем, — подтвердил я, чувствуя, что здешний Бог мне не по душе.

***КЕССАР

Все началось с дурацкого предложения отправиться в путешествие. Я на них собаку съел, а вот моя невеста носа из родной страны не совала. В Турции тогда, по ее словам, взгляды были построже и девушки в одиночку могли не так много — а может, так было лишь в ее семье. У меня не было сестер, поэтому знать наверняка я не мог. Родители Мерьем обо мне ничего не подозревали, ведь встречались мы строго секретно, хотя я и был против подобного. Но девушка уверяла, что пока что так будет лучше для всех. Поэтому, стоило ей заикнуться о путешествии — я потерял дар речи. У моей маленькой послушной Мерьем прорезались зубки, а фантазия довела ее аж до Ирана. Вы только представьте — И-ра-на! Произношу по слогам, чтобы вы поняли масштабы.

В тот день мы гуляли по пляжу Кемера, туристическом городке в провинции Антальи. Мерьем жила в двадцати пеших минутах от этого места, но местные сюда захаживали крайне редко, поэтому и локация была удачной для наших встреч. Жара стояла несусветная и Мерьем обмахивалась бежевым веером, расписанным красными тюльпанами, а я просто обливался потом, мечтая окунуться в воду.

— Как ты думаешь, что в пустынях Ирана? В Дешт-е-Лут, например? — спросила она совершенно не в тему.

— В Дешт-е-Лут? — я хмыкнул. — Камни, обожжённые солнцем, песок, что плавится под ногами, и ни души на сотни километров. Разве что скорпион, который посмотрит на тебя так, будто это его королевство. Сплошная романтика, как по мне.

Мерьем поморщилась, откидывая с шеи локоны себе за спину и оголяя кожу. Эта ее привычка была безумно женственной и такой прекрасной, что воздух из легких выбивало каждый раз, наблюдая ее.

— Вот знаешь, бывает же так, словно что-то в твоей жизни появляется внезапно, а потом ты понять не можешь, как жил без этого всю свою сознательную жизнь?

— Знаю, — скосился я на нее.

Мерьем тихо захихикала и быстро клюнула меня в щеку, но от темы не отошла.

— Мне приснилось место. Я уверена, что находится оно в Дешт-е-Лут, хотя никакими табличками мне в лицо никто не тыкал. Знаю, и все. Сложно объяснить.

Я кивнул, подхватывая ее руку и слегка поглаживая впадинку у большого пальца. Она обхватила ладонью мой палец и продолжила:

— Не пойми меня неправильно, но это моя личная Мекка. Что-то зовет меня в Иран и я уверена, что найду там нечто, что мне жизненно необходимо. Я не знаю, как еще описать то чувство, что теперь я заложница... Или как будто я принадлежу тому месту, а оно мне. Может это и не так, но я просто обязана найти его. Второго не дано, понимаешь? Я найду там... Найду что-то. Найду своего Бога.

Это было первым звоночком, которой я проигнорировал. — Понимаю, — прошептал я, задумавшись; разговоры о личном Боге вызвали во мне очень смешанные и противоречивые чувства, — но пустыня та ведь огромная. Как выглядит твое место?

Мерьем достала платок и промокнула мне лоб.

— Я уверена, что найду его. Выглядело во сне оно, как расщелина в скале. И это место ни с чем не спутать. Перед ним растут цветки граната, а изнутри бьет свет. Верь или не верь, но меня перенесло туда во сне. Я была там, а не в своем теле.

Я взял у нее платок и положил на ее лоб, мимолетно касаясь пальцем кожи. Моя Мерьем не температурила. Тогда что за ересь про иного Бога? Бог один и усомниться в нем значило... Хотя черт знает, что это значило. Я даже не мог обосновать своего внутреннего возмущения, но показывать его Мерьем не спешил. Разговоры о Боге всегда вводили меня в ступор. Хотя, по примеру родителей я исправно молился и верил в священность писания, однако глубоких чувств и единения с великим не испытывал. Отец говорил, что однажды я услышу, как Бог говорит со мной, но произойдет это тогда, когда у меня не останется сомнений на Его счет и я буду верить всецело и беспрекословно, до чего мне было безумно далеко. Мои молитвы больше походили на привычку, отклонение от которой было равно греху.

— Наверное, ты хочешь меня отругать, — шепнула девушка, вырывая меня из размышлений, — но я рассказала это тебе, потому что никого ближе у меня нет. И если меня не поддержишь ты, то не останется на свете человека, кто это сделает.

— Не говори так, луна моя, — поспешил оправдать я свое молчание, — я лишь размышлял над твоими словами, — я пожал плечами, — и тем, как скоро мы сможем туда отправиться.

Не успел я договорить, как глаза Мерьем заблестели и она кинулась мне на шею. Я слегка опешил, и глаза непроизвольно распахнулись. Стыдно было — думал я одно, а говорил совершенно другое.

— Я знала, что ты поймешь, — она слегка отстранилась, укладывая свои ладони на мои щеки и с чувством целуя, — я оставила метку на том месте.

— Метку? — переспросил я.

В ответ дама моего сердца лишь звонко рассмеялась. Смех у нее был особенный — заразительнее я в жизни не слышал.

***

В Иран мы отправились ровно через месяц после той встречи. Время ушло на то, чтобы сделать Мерьем заграничный паспорт, а мне — чтобы собрать вещи и накопления семьи; тут я поступил не совсем по совести: опустошил семейную казну наполовину, хотя моей была лишь одна четверть. Себе в оправдание скажу, что собирался вернуть все до последней лиры, но по возвращению. Моя семья держала туристические магазины на берегу Средиземного моря, что оказалось неслыханно прибыльным бизнесом, ведь туристы денег не считают. Два в Кемере, один в Бельдиби — эти два места друг от друга отделяла всего навсего тропинка. Мы с братом помогали родителям держать лавки, а заработанные наличные хранили в сейфе дома, часть — в банке, а остальное пачками рассовывали по общему и загородному дому. Так что половина наличных, что я забрал, принадлежала не только мне, но и брату, который не сильно следил за финансами. Он просто знал, что богат, но всем известно, что подобное "бессчетное" отношение к деньгам рано или поздно толкнет тебя ко дну. Так что я нагло воспользовался его неосведомленностью, прикидывая в уме, во сколько мне обойдется наше с Мерьем путешествие. Семья никак не отреагировала на мое заявление отправиться в пустыню Дешт-е-Лут — я путешествовал часто и много. Отец обещал подменить меня в магазине, а в обмен попросил привезти Иранской еды, какой бы она ни была.

Мерьем же никого предупреждать не стала, хоть я и настаивал. Она утверждала, что все обязательно решиться, стоит ей увидеть то самое "особенное" место из сна. В это слабо верилось, но мне лишь оставалось пожать плечами.

Перед поездкой мы выбрали для Мерьем несколько платков на голову и закрытую одежду. Будучи простыми туристами, нам вряд ли задали бы вопросы, но не постараться прижечь их на корню стало бы опрометчивостью.

Добраться одним лишь самолетом не вышло. По плану у нас было две пересадки, путь на поезде, а после — машина. И я не переставал себя спрашивать, какого черта мы делаем, но знали бы вы, какой это адреналин. Представьте только, есть только вы, ваш любимый человек, и километры над землей. Мы жевали шоколадные булочки, держались за руки и мне выпало редкое счастье наблюдать искру в глазах Мерьем. Первый самолет вылетал вечером, что оказалось сумасшедшей удачей, ведь мы наблюдали закат с высоты птичьего полета.

Все было бы просто идеально, если бы не противный скрипучий шепот на краю сознания. Сама ситуация была безумно абсурдной, но хуже было то, что Мерьем менялась на глазах. Невооруженным глазом было тяжело что-либо заметить, однако что-то в ней изменилось с момента, когда она рассказала мне про сон в пустыне Дешт-е-Лут. Она все больше тонула в своих мыслях, а если улыбалась — то механически, словно заведенная кукла. Когда я напомнил ей о том, что родители забьют тревогу, потеряв дочь, она посмотрела сквозь меня остекленевшим взглядом и улыбнулась, покачав головой. Я начал беспокоиться слишком поздно — был занят своими делами и совершенно не подумал ни о девушке, ни о ее семье. И тогда я понял, что не был мужчиной. Я был озорным мальчиком, которому до лампочки чувства других, а что хуже — родных людей, пусть и еще незнакомых. Я твердо решил сделать Мерьем предложение, но позаботиться, как оказалось, был все еще неспособен.

Время от времени Мерьем тонула в себе, а потом несколько часов вела себя, как ни в чем ни бывало. Глаза ее искрились, смех был таким же звонким, как обычно. И я снова терял бдительность, списывая все на "женские перепады", ведь тогда термин "эмоциональные качели" не был настолько популярным.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что чем ближе мы были к Ирану, тем хуже становилось Мерьем. Она не выглядела больной, не казалась грустной. Все было с точностью наоборот: ее настроение было до безумия прекрасным, а во сне она улыбалась так широко, словно улыбку на ее лице вырезали ножом. Был еще момент, который я тогда счет милым, но сейчас меня пробивает холодным потом от осознания, что ее тихий шепот во сне был ничем иным, как шипением-молитвой. Змей звал свое дитя.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

— Что значит "свое дитя"? — уточнил я, впитывая историю Кессара, как губка — воду.

— Все вы дети Праха и души ваши были проданы Персии, как земле, давным-давно, — Кессар сделал глоток уже остывшего чая, взглядом прожигая стену.

Я ничего не понял, поэтому молча позволил Кессару закончить мысль.

— Я не уверен на счет тебя, — сказал он, — потому что ты не похож на того, кого создал Змей. Если только он не начал извращаться, опускаясь до человеческого. Все дети Змея — урожденные Дешт-е-Лут. Давным давно там почитали Бога-змея по имени Аждахак. Три головы, три рта, вечный голод. Но он не ел хлеба или мяса. Он пожирал воспоминания. Люди забывали, кем они были, и жили только ради его сна

— Ты не урожденный Ирана, — прокомментировал я.

— А я и не слышал голосов, — грустно улыбнулся Кессар, — что же на счет тебя?

Я опустил глаза в пол, не желая даже мыслями возвращаться к тем кошмарам, что звали меня во снах.

— Оно и странно, — промычал он, — голоса ты слышишь, но все еще не поддаешься им. Прежние посланники знали, что делают. В отличие от тебя. Повторюсь, мы в петле, созданной здешним Богом — Змеем. Люди с метками, такие, как ты, появляются здесь раз в пятьдесят лет. Здешних лет. На земле, по словам змея, год равен месяцу.

— Ты говорил со Змеем? — перебил я его.

— О да! — Кессар заскрежетал зубами и махнул рукой в беспомощном жесте, — Мы говорим с ним каждый раз, когда я довожу посланника до цели. Но тебе лучше проглотить все вопросы и дождаться, когда я расскажу все. Потом задавай, сколько влезет.

Я неохотно, но с голодным желанием узнать больше, кивнул.

***КЕССАР

Стоило нам ступить на земли Ирана, как погода ужасно испортилась. Тучи не сходили с неба и периодически гремел гром, а дождь лил нескончаемо. Длилось это около двух недель, на протяжении которых мы буквально не вылазили из отеля. Дешт-е-Лут — самое жаркое место на Земле. Представьте же, каково нам было посещать Иран в самый разгар лета, и чувствовать все прелести природной сауны на себе. Смерть начинала казаться выходом, ведь мы буквально задыхались.

Местные были явно не в восторге от резкой смены погоды. Для здешних мест подобные проявления являлись аномалией, ведь дожди в Дешт-е-Лут шли раз в несколько лет, а любого рода влажность была незнакома этому месту. Персонал не переставал бурчать себе молитвы под нос и возносить руки к небу, что казалось безумием наяву.

Место я снял одно из самых дорогих — там было все, начиная от пятиразового питания и заканчивая бассейном и спа-центром. Комнаты были раздельные, и ночевали мы порознь, как и полагается незамужней паре, но лишь первые три дня. В полночь на четвертый день Мерьем постучалась ко мне с просьбой составить ей компанию. Моя луна дрожала, как осиновый лист, обливаясь холодным потом. Я тут же пустил девушку к себе, укладывая на постель.

— Что с тобой? — тихо спросил я, стаскивая с тумбы платок и промокнув ее мокрый от пота лоб.

— Кошмары, — прокомментировала Мерьем совершенно безучастно, словно говорила с мертвецом. Или была им. — Я думаю, нам стоит вернуться, — в который раз я заводил этот разговор, но каждый раз он оканчивался истерикой Мерьем, — тебе все хуже, а время приехать мы выбрали не самое удачное.

— Не смей, — только лишь прохрипела девушка, падая на постель.

Тогда я принес ей воды и сидел у изголовья, пока моя роза не уснула. С самого нашего прилета она вела себя странно и я не мог понять, чем вызваны ее резкие смены настроения, вспышки гнева или внезапный хохот на ровном месте. В ту ночь я услышал, как Мерьем с кем-то разговаривает на непонятном мне языке и принял то, что она одержима. Она нездорова. Ей действительно плохо, и мне стоит взять ситуацию в свои руки. Все выглядело так, словно я выкрал свою же невесту, не поставив в известность совершенно никого. И что по моей вине ей становится все хуже, а я не знаю, как быть. Стоило нам с Мерьем наведаться к местному знахарю, как девушка расцвела и запрятала все симптомы в дальний ящик. Ее притворство было настолько реальным, что я начинал сомневаться в своем здравомыслии.

— Ты говорила во сне, — как-то спросил я, — и не на турецком. Ты знаешь какой-то еще язык?

Мерьем лишь отстраненно хихикнула, пожав плечами.

— К сожелению, нет. Начинала учить арабский, но шел он из рук вон плохо. Забросила в итоге.

Когда Мерьем прибывала в приятном расположении духа, мы с ней гуляли по территории отеля. Чаще всего оставались в номере и писали истории про то, как странствуем по миру вдвоем. Стоило мне только коснуться темы о возвращении, девушка менялась в лице и упорно настаивала на том, что нам стоит дождаться, пока дожди прекратятся и аномалия пройдет, чтобы отправиться на поиски ее особенного места.

— Я никуда не поеду, — в очередной раз обрывала она мои доводы, — прошу, дорогой, дождись со мной. Меня ждут здесь, я нужна именно здесь, — она чуть ли не срывалась на крик, а я беспокоился все больше.

По прошествии двух недель Мерьем перестала вставать с постели. Она лежала, уставившись в потолок стеклянным взглядом и не отвечала ни на какие вопросы, лишь изредка бросая в воздух непонятные мне реплики. Когда я переспрашивал, она лишь раздраженно шикала в мою сторону.

— Что ты сказала? — повторил я уже громче, опускаясь над ее лицом и хватая за плечи, — радость моя, что ты сказала?

Стоило мне приблизиться к ее лицу, как Мерьем вскинула руки и вцепилась в мое лицо, царапая и намереваясь добраться до глаз. От неожиданности я чуть было не позволил ей лишить меня зрения, но тело рефлекторно среагировало, прижимая тонкие женские руки к постели.

— Я говорю с отцом, не мешай мне, — извиваясь, шипела она, глядя сквозь меня с нескрываемой злобой.

Тогда я и решил позвонить ее родителям и во что бы то не стало вернуть невесту домой. Когда Мерьем заснула, я перевернул весь номер в поисках ее сумки. Нашел старый телефон-раскладушку и принялся листать контакты. Как же мне повезло, что смартфоны только начинали появляться и паролей на телефоны никто не устанавливал. Не знаю, что бы я делал в ином случае. У нее не было отдельных номеров, лишь один с подписью "ДОМ". Я нашел международный таксофон в гостинице, купил карту и долго стоял в нерешительности.

Я был такой тряпкой. Стоял и боялся взять ответственность за свои же действия, а что хуже — быть осужденным чужими мне людьми. А потом были гудки... Долгие гудки, после которых — тишина. Лучше бы они кричали. Трубку подняли, и тогда я представился. Сказал, что Мерьем жива и практически здорова. Мой голос постоянно менял высоту, то теряясь, то поднимаясь непозволительно высоко. Мне было страшно и нервы острыми иглами впивались в затылок.

Телефон поднял ее отец, голос матери же я слышал на заднем плане, кричащий и воющий, словно раненое животное, и был еще один, мальчишеский и довольно высокий, успокаивающий женщину.

— Не плачь мама, сестра вернется, все будет хорошо!

— Моя девочка должна вернуться целой и невредимой, Саид, прошу, сделай что-нибудь! Где моя Мерьем? — вопли матери заглушали все остальные звуки в трубке.

— Замолчи, мать! — рявкнул отец, возвращаясь к трубке, — Мы этого и боялись, — услышал я его голос, звучащий твердо, но нервно, — ты, Кессар, наше самое большое наказание. Моя девочка не должна была ступать на родную землю. Тебе стоило нас предупредить. Неужели не видел, что она не в себе? Хватило же наглости назвать себя ее женихом, когда никто ваш чертов брак не одобрял. Ты погубишь нашу девочку быстрее, чем я успею что-либо предпринять.

— Что значит "родную землю"? — зацепился я за его слова, сжав трубку мертвой хваткой.

На этом хорошей связи пришел конец. Голос отца Мерьем начал ломаться и помехи глушили половину речи. Виной ли тому паршивая погода, либо тема, которую мы затронули... сказать было сложно. Я не верил в сверхъестественное, но случившееся подкосило бы кого угодно.

— Как же мы боялись это...кхххх..., — проигнорировал вопрос ее отец, скрежеща зубами, — я приеду за моей дево..кххх..., а до кххх...мента носа не суйте за пределы... где вы кхх...новились?

Я назвал адрес гостиницы.

— Ты себя погу...кхххх! — послышался очередной женский крик, от которого сердце заледенело, — Саид, не кххх... лезть в это пекло, я от...кххх... с тобой.

— Пустоголовая! — рыкнул отец, снова отдаляясь от трубки, — сына нашего кхххх....обой возьмешь? Хочешь его сиротой кхххх....?

Ответом ему был лишь вой убитой горем женщины и тихие мальчишеские возгласы.

— Мама, прокхххх..., не плачь...

— Послушай меня сейчас внимательно, — с нескрываемой тревогой и безысходностью в голосе продолжил ее отец, возвращаясь к трубке, — то, что происходит в кххх..., ад на земле. Ты религи...кххх...?

— Молюсь, — в тему или нет ответил я, уходя я от ответа и не понимая, к чему он клонит. Связь нещадно проглатывала половину его речи.

— Мерьем роди.. в Кермане. Ее судьба кхххх...пределена, стоило ей только кххххххх...в жизни звук. Предопределена лю...кххх..., от которых стоит держаться пода...кхххх.... Нашу девочку с...кххх...кххх...ить на алтарь и пропитать его ее кровью, дабы кхххх....ыл доволен. Плащи этих л...кхххх...питаны кровью, а души черны, как обугленные кости. И ты привел кхххх....рямо в их руки.

— Что вы говорите? — не выдержал я, силясь разобрать его речь в помехах, — вашей дочери плохо, просто знайте, что я привезу ее в целости домой, просто дождитесь! Прошу, не усложняйте все эти...

— И кххх... не ступайте за пре...кхххх..лы гостиницы, — взревел отец, ударив рукой по чему-то твердому. Послышался звон разбитой посуды.

— Мы вас дождемся, — сдался я, качая головой, — я позвонил, потому что волнуюсь за вашу дочь. Было ли с ней подобное раньше?

«Тебе ли не знать, кретин? Год с ней встречаешься, а знаешь лишь имя, да форму лица. Даже цвет глаз не вспомнишь...», — скрипуче захихикало у меня на задворках.

Мой вопрос снова остался без ответа.

— Не спускай с не...кххх... глаз, просто ждите кххх... там, где вы кхххх...сть. Защи...кххх... ее це...кхххх... жизни, если придется. Не дай моей девочке умереть, ина...кхххх.... выпотрошу тебя собственноручно.

— Я позабочусь о вашей дочери, — ответил я, — и верну ее вам в целости.

— Береги..кххх... твоя собствен...кххх... тень не предала тебя раньше време...кххх... Змей не знает пощады...

На этом трубка сорвалась и я остался один на один со стучащим по мокрому песку ливнем. Пусто, темно и сыро. Всяко лучше, чем на душе.

***НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Кессар прервался, откладывая кружку с остывшим чаем в сторону и опускаясь к камину, чтобы снова зажечь сигару. Глаза его стали красными, словно от сухости, а на лбу появилась морщинка.

Я молчал. Что-то в его истории сквозило такой тупой болью, что у меня в груди необъяснимо заныло.

— Темнеет, — сказал Кессар, выдыхая клубы дыма в потолок, — собери вещи и пошли к источнику. Страж уже должен был закончить обход.

Я взял в руки пустую миску, намереваясь вымыть, но Кессар заметил мое движение и махнул рукой.

— Не стоит, оставь, где есть. Тебе понравилось?

Я хотел ответить, но не смог. Сам не понимая, в чем дело, коснулся кадыка. В нем словно завязался узел: такой же, как и в груди.

— Эй, здоровяк, что с тобой?

Я поднял глаза на Кессара. И словно в мгновение потерял зрение: черты его лица не представлялось возможным разглядеть. Все плыло, словно я открыл глаза под водой.

Его силуэт в мгновение ока оказался рядом со мной. Он схватил меня за плечи и слегка встряхнул.

— Дышать можешь?

Я покачал головой. Липкий страх холодом пробежался по позвоночнику. Вдохнуть не получалось. Выдохнуть - тоже. Перед глазами заплясали темные точки, смешанные с чем-то мутным.

Кессар с нажимом усадил меня на пол. Я чувствовал, как хочется забиться в угол и закричать, но лишь молча сверлил пространство перед собой невидящим взглядом. Я не мог двинуться.

— Слушай меня, — я почувствовал, как Кессар взял мои руки в свои и уложил мне их крестом на плечи, — слушай меня и больше никого, хорошо?

Я кивнул. Постарался сосредоточиться на голосе Кессара, но услышал глухой стук капель. Что-то стекало по подбородку и капало мне на ноги.

— Я говорю "раз" и ты стучишь рукой по плечу и делаешь короткий вдох, понял? Говорю "два", ударяешь рукой по второму плечу и выдыхаешь. Услышал меня?

Внутри у меня что-то билось, пытаясь вырваться наружу. Я чувствовал, как тело начинало трястись, отзываясь на внутренние метания. Как же, мать его, страшно.

— Все будет хорошо, слышишь? — сказал Кессар, придерживая меня за плечи, — Поехали. Раз!

Я хлопнул по плечу, пытаясь вздохнуть. Получилось плохо. Я зажмурился.

— Не останавливайся, слушай меня. Ты в безопасности. Два!

Я стукнул ладонью по второму плечу, коротко выдыхая.

— Молодец, здоровяк! Раз!

Руки Кессара стиснули мои предплечья и я снова мягко ударил ладонью по собственному плечу и сделал вдох. Получилось немного лучше.

— Два!

Воздух вышел из меня со скрипучем свистом. Через некоторое время я мог медленно вдохнуть полной грудью и долго выдыхать. Страх отступил, оставляя место угнетающей слабости. Все еще мерно дыша и следуя инструкциям Кессара, я открыл глаза. Открыл и наконец-то понял, почему ничерта не мог увидеть. Это были слезы —такие обильные, что заволокли весь взор и стекали по щекам и подбородку, падая на мое грязное одеяние и оставляя мокрый след. Кессар вглядывался в мои помутневшие глаза и продолжал давать инструкции.

— Не останавливайся, Эш. Продолжай дышать и смотри на меня.

Я молча сделал вдох, ударяя рукой по плечу. Стало легче. Когда страх полностью отпустил, я провел по лицу не совсем чистым рукавом, стирая влагу и прочистил горло.

— Что это было? — прохрипел я ему.

Кессар похлопал меня по плечу, поднимаясь и наливая мне еще теплой воды. Я в мгновение осушил стакан.

— Что-то, несвойственное этому месту, — ответил он, снова зажигая сигару и беспрерывно сканируя меня своими янтарными глазами, — Паническая атака.

— Спасибо, Кессар, — сказал я, замолкая. Пот ручьями стекал со лба и глаза начинало щипать.

Мужчина достал из шкафчика кухонное чистое полотенце, протягивая его мне. Я промокнул лицо, но полотенце не убрал.

— Эш, — произнес Кессар, — тебе лучше?

— Рагу было очень вкусным, — усмехнулся я в полотенце, — не думал, что ты на такое способен.

Мужчина тихо хмыкнул, но ничего не ответил. Он больше не задал вопросов — лишь молча наблюдал за мной, отчего становилось слегка не по себе.

Как и велел Кессар, я собрал чистые вещи и вышел в гостиную. Кактуса в комнате не оказалось и я старался внимательно смотреть под ноги, чтобы ненароком не наступить на скорпиона. Но тот, как сквозь землю провалился.

— Нам нужно пробраться к источнику тихо и незаметно. Не хочу ни на кого наткнуться, ибо наше купание явно противоречит сценарию. Прижми-ка ты одежду к метке, а то светит она слишком ярко.

Я прижал стопку белья к груди.

— Так?

Кессар несколько секунд пробуравил меня взглядом.

— Сойдет.

Мы тихо выбрались из его скромного жилища и юркнули в темный переулок, словно воры. Я беззвучно следовал за Кессаром по пятам, прижимая ткань к метке и приглушая свет. А на краю сознания все еще сидело противное, словно слизь, чувство стыда. Мне было стыдно за проявленную слабость, но Кессар забыл все, словно по мановению руки. Или притворился, что забыл.

Удивительно — но мы совершенно никого не встретили по дороге к источнику. Двери каменных домиков были плотно закрыты, как и ставни. Все звуки исчезли — словно кто-то щелкнул пальцем и мир внезапно уснул вечным сном. Ни звуков больше, ни света — совершенно ничего, что доказало бы, что жизнь в этой деревне существует.

Источник было видно издалека — что-то словно подсвечивало его изнутри. Однако в воде совершенно ничего не отражалось.

— Откуда идет свет? — шепотом спросил я Кессара, — я не вижу луны или... Не знаю.

Мужчина на мгновение обернулся, но тут же продолжил пробираться сквозь заросли к воде.

— У нас нет источника света, — ответил он также тихо, — днем есть солнце, оно на все миры одно. Но ночью здесь ничего нет. Ты просто видишь и неизвестное нечто просто светит. Оно, как и пропитание, существует, и все.

Мы пробрались через обильные заросли к самой воде. Вокруг уже не было песков, словно мы оказались в совершенно ином, процветающем и полном жизни мире. Словно все мертвое закончилось там, где я пересек границу этой деревеньки.

— Не поддавайся иллюзиям, — покачал головой Кессар, похоже заметив, с каким воодушевлением я смотрю на воду, — все это неправда. Но что поделать, — мужчина стянул с себя одежду, откидывая ее прямо на сухую траву, — выбирать не приходится.

Он первым вошел в воду, ныряя с головой. Было жарко: я почувствовал, что не успею полностью выбраться из воды, как обсохну. Вода оказалась довольно странной на ощупь — теплой и обволакивающей кожу, словно ртуть. Тело словно освобождалось от всей грязи, что я нес на себе последние дни. Пришлось окунуться с головой и остаться под водой, отсчитывая секунды, чтобы прийти в себя.

Когда я выбрался из воды, Кессар уже обсыхал на траве, взъерошив свои кудрявые космы так, что стал похож на гриб. Я поймал себя на мысли, что уже видел его таким и не раз. Но вместо догадок решился задать вопрос прямо.

— Кессар, мы ведь были знакомы?

Тот по-мальчишески сложил руки на согнутые колени и уставился на меня снизу вверх.

— Не знаю, Эш, не знаю. У меня множество теорий, но я ничего не могу сказать наверняка. В этом мире слишком много иллюзий, чтобы так просто верить своим глазам или мыслям.

— Пока все, что я понял — так это то, что мы в кармане.

— Ах, точно, — улыбнулся он, — садись.

Я сел рядом с ним. Внезапно мир словно померк и пошел перед глазами рябью. Кессар надавил на мое плечо, заставляя сесть.

— Смотрика-ка, — нервно усмехнулся он, — да у нас неполадки с системой!

Я моргнул, тряхнув головой. Картина перед глазами встала на место.

— Что произошло, Кессар?

— С этим миром что-то неладно, — ответил он, — но я пока не понимаю, в чем дело. Возможно, цикл подходит к концу.

— Такое было раньше?

— Никогда, — отрезал он.

Мы быстро высохли. Сушились молча, каждый думал о своем. Я настолько утонул в собственных мыслях, что не заметил, как Кессар больно сжал мою руку, грозно шипя.

Я взглянул на мужчину, но он смотрел мне за спину.

— Убирайся, пока не поздно. Черт бы его побрал, что он здесь делает...

— Кто? — удивился я.

— Страж, — прошипел Кессар.

И тут я услышал. Медленные шаги и скрежет оружия о землю. Такой, словно он волочил меч по полу, медленно стуча железными ботинками. Я застыл. Шаги стали быстрее.

ТОП-ТОП-ТОП-ТОП-ТОП

— Я сказал, беги! — взмолился Кессар, глядя мне в глаза, — Он очень быстрый, двоих догонит сразу. Я отвлеку его, а ты спрячься.

Я оглядел Кессара: он не был крупным парнем, а вот я был. И с чего бы он решил меня защищать?

ТОП-ТОП-ТОП

Страж уже почти бежал. Я обернулся.

У него была огромная паучья голова с множеством черных глаз, разбросанных даже по затылку. Я не рассчитывал увидеть то, что увидел — он был почти в два моих роста. Руки и ноги у него были человеческие, но вместо кожи росла чешуя. Неприятное зрелище — словно его слепили на скорую руку из найденной на свалке мелочи. Широко раскрыв каждый из своих глаз, он быстро приближался. Слишком быстро, чтобы мы смогли убежать. Я встал перед Кессаром — в конце концов у меня есть что-то вроде метки: может, поможет?

Все произошло слишком быстро — Страж приблизился почти вплотную и резко занес надо мной меч, и я понял: не увернусь.

Зачем я вообще пришел в эту деревню? Вроде, чтобы выжить?

А в итоге умру и смерть эта не будет иметь совершенно никакого смысла.

— Умри, — услышал я клокочущий из глотки голос стража, когда тот опустил меч.