Владыка-Змей или пропавшие в Деште-Лут. ЧАСТЬ II

IV ДИТЯ ПРАХА

Я даже не успел выставить руку, чтобы защититься — а если бы выставил, то ее бы рассекли первой. Огромный ржавый меч остановился где-то у шеи с лязгом столкнувшись о какое-то препятствие.

Я сглотнул, поднимая взгляд на Стража. Того било дрожью с головы до пят — он вздрагивал рвано и непостоянно, словно его ударяло током раз в несколько секунд.

— Кактус? — услышал я за спиной голос Кессара.

Тогда я скосил взгляд на плечо — мой ручной скорпион держал ржавое лезвие клешней, не сильно при этом напрягаясь. Там, где клешня касалась оружия, что-то рябью ударяло Стража раз за разом, заставляя содрогаться в агонии. Когда тело его совсем обмякло, скорпион ужалил стража в руку и перебежал с моего плеча на его.

Страж качнулся в последний раз и начал осыпаться пеплом на землю, погребая под собой Кактуса. Тот свернулся, переставая двигаться. Когда Страж полностью исчез — пепел горкой осел на лежащего скорпиона, словно песок.

Я потянул было руку, чтобы достать своего друга из горы пепла, но Кессар мне не позволил.

— Оставь, — сказал он тихо.

— Он же задохнется... — взглянул на него я.

— Он ест, — резко выдохнул Кессар, не давая мне возможности договорить, — Ты хоть раз видел, как он ест?

Я покачал головой.

— Он вернется, — сказал Кессар, — приятного аппетита, Кактус.

Наскоро одевшись, мы вернулись в хижину. Я надел новую одежду и выпил горячего чаю — чувствовал себя свежим и словно ожившим. А ведь я реально был на волосок о смерти, если бы не Кактус.

С самого нашего возвращения Кессар не сказал ни слова. Молчал, как рыба, словно о чем-то глубоко задумавшись. Я все ждал продолжение его истории, но торопить не стал. Молча глотая горячий чай, я наблюдал за тем, как он ходил по комнате, что-то обдумывая.

— Твой скорпион... Где ты его нашел? — наконец спросил Кессар.

— В пещере, думаю, — начал вспоминать я, — немного позже моего пробуждения.

— У посланников, вроде тебя, обычно не было скорпионов. А если и был, то скорее всего, они убивали его до прибытия в нашу петлю. Тебе совсем страшно не было, когда ты его нашел?

— Это пустыня, Кессар, — ответил я, улыбнувшись.

— И я впервые увидел Стража таким агрессивным. Ну, что я могу сказать — поздравляю тебя с обретением ангела-хранителя, и похоже, ты сможешь нас спасти.

Я вопросительно уставился на Кессара.

— Петля дает сбои — и мне кажется, начинает саморазрушаться. Убьешь Змея — мы выберемся в наш мир. В этот раз все иначе, понимаешь? Мне кажется, ты последний посланник, который сможет убить здешнего Бога. Ты — другой.

— Сбои? — переспросил я.

— Страж никогда не появлялся в это время у источника — его... "вахта" должна быть у Западных врат. Это не менялось десятилетиями, что я провел в этой дыре. Все должно быть, как по сценарию. Но Страж все таки появился у источника, словно знал, что мы будем там.

Кессар задумчиво потер лоб.

— Людям здесь вбит в голову страх перед тобой. Заметил, как они себя ведут?

— Как будто смерть увидели, — пожал я плечами, — а кто-то вообще на колени падал.

— Кто-то считает, что ты несешь миру спасение, кто-то думает — смерть. Ты должен освободить Змея, но чтобы нам с тобой выбраться в мир, тебе придется убить его. Змей не дарует никакого очищения, он лишь уничтожит всю "грязь". А грязь — это мы. Люди — главная беда этого мира. Кто это понимает, те и бежали от тебя, чтобы не пасть под удар раньше времени.

— Но Страж ведь не человек, — задумался я.

— Именно, — покачал головой Кессар, — но он все же первый, кто пришел тебя убить. Все живое должно тебя бояться. Все, карме меня.

— Это еще почему? — мне почему-то захотелось рассмеяться.

И я хохотнул.

Кессар странно на меня посмотрел, а после ответил:

— Потому что этот мир сожрал меня вместо Мерьем. Меня не должно здесь быть. Я — ошибка системы, потому и имею свободу воли.

— Расскажи, что было дальше, — попросил я, — в вашей с ней истории.

***КЕССАР

В ту ночь, сразу после того, как я позвонил в дом Мерьем, пошел черный дождь. Тогда уже было сложно отрицать, что вокруг происходят сплошные аномалии — стоило мне выйти из под навеса и вытянуть руку, как на нее упали густая черная жидкость. Я растер пальцами упавшие капли: они оказались густыми, как кровь. Выйдя на свет я понял, что это и была кровь. Небо раскололось пополам и ржало кровавыми слезами.

Это было похоже на самый настоящий конец света.

Была еще одна странность — люди в том отеле исчезли. Возвращаясь в комнату я не встретил ни одной живой души: на стойке администрации тоже никого не оказалось. В голове тогда проскользнула очень неприятная мысль — словно в этом отеле никогда и не было людей. Словно отеля и вовсе не существовало. Отбросив эту мысль, я поспешил по ступеням на наш с Мерьем этаж; лифты не работали.

Я чувствовал, что приближается что-то неминуемо плохое. В эту ночь должно было случиться что-то очень нехорошее. Добежав до номера Мерьем, я тихо открыл дверь, не обременяя себя стуком.

Она стояла у окна неподвижно, как выточенная статуя. Последние дни девушка совсем не вставала с постели, словно силы ее покидали вместе с жизнью. Я тихо прикрыл за собой дверь, оставаясь в темной комнате. Ничего не было видно — только очертания ее обнаженного тела, что стояло спиной. Лунный свет огибал ее идеально выточенную фигуру, во тьме она казалось белой, цвета статуи или... мертвеца.

— Душа моя... — сказал я тихо, медленно подходя к девушке, — Как ты себя чувствуешь? Зачем разделась? Замерзнешь...

Мерьем не шелохнулась. Я на ощупь стащил с постели плед и подошел к девушке, накрывая ее тело. Случайно коснувшись ее плеча пальцем, я чуть не отшатнулся. Она была ледяная.

— Мерьем...

Я запахнул плед, накрывая ее руками сзади. Обнял крепко и по щеке у меня скатилась слеза.

Что же это? Неужели я плачу?

— Близко, — прохрипела девушка тихо.

— Что близко? — спросил я, поглаживая ее по плечам, — Сокровище мое, пошли я тебя уложу? Ты вся холодная.

— Он зовет меня, — зашевелила губами она, — Кессар...

— Да, родная?

Тогда она повернулась ко мне. Глаза ее были чернее ночи, стеклянные, но еще живые. Она скинула плед на пол и обвила меня руками, прижимаясь всем телом. Я обнял Мерьем, поглаживая по спине и словно укачивая.

— Кессар, тебе придется меня отпустить. Я не могу Ему противиться. Не могу не слышать голос. Конец близок.

— О чем ты говоришь?

Вместо ответа Мерьем припала ко мне холодными губами. Я закрыл глаза. Она целовала меня жадно, словно в последний раз.

— Я спасу тебя, слышишь? Я помогу тебе с этим справиться, хорошо? Позволь мне помочь, — сказал я, отрываясь от ее губ.

— У тебя красивые глаза, — ответила она, — похожи на янтарь. Особенно на солнце, ты знал?

Я молча смотрел на нее.

— Я люблю тебя, Кессар, — сказала она тихо, снова припадая к губам.

Когда она упала на постель, а я навис сверху, мне сложно было вспомнить, зачем мы летели в Дешт-е-Лут. Из памяти медленно стиралось все, что произошло до этого самого момента: передо мной была только Мерьем, которую я готов был защитить ценой своей жизни. Я любил ее безоговорочно и беспричинно — но так и не успел сказать заветных слов.

Наше слияние было ярким и болезненным: не потому, что для Мерьем это было первым разом, а потому, что оба знали — наша близость была последним в наших жизнях. Этому не было логичного объяснения, мы просто знали это. Мы плакали и любили друг друга до последней капли. Я отдал ей всего себя и она сделала то же в ответ.

Проснулся я ночью от бесконечного ощущения пустоты внутри. Мерьем рядом не оказалось — постель была смята, а дверь приоткрыта. Холод пробрал меня до самых костей.

Наскоро одевшись, я взглянул на часы — стрелка дергалась и не шла дальше. Все часы остановились. Из окна светило: но не белый лунный свет. Он был красным, как сама кровь. Мерьем была права — конец был близок.

Выбежав из номера, я остановился, как вкопанный. Стены осыпались пеплом — самым настоящим пеплом. В ужасе я побежал по лестнице вниз. Проклятый дождь закончился, но я слышал, как снаружи что-то происходит. Я слышал голоса и треск огня и мне стоило узнать, что происходит.

По дороге вниз я снова не встретил ни души — мир словно опустел. Выбравшись наружу, я споткнулся о порог: слишком сильно спешил. Ободранное колено выстрелило болью, но я ее почти не заметил. Поднялся и побежал на звуки огня. Я почти не обратил внимания на красное свечение — луна, налившаяся кровью, освещала мир вокруг, превращаю его в кровавую баню. Дьявол проснулся.

Обежав стены отеля, я остановился за углом, куда проливался свет. Прислушался.

Кто-то пел. И не один — голосов было много и все они сливались в симфонию смерти. Кожа покрылась мурашками от ужаса.

Я выглянул из-за угла.

Десятки людей в белых накидках стояли вокруг подожженного алтаря и пели. Дым от огня поднимался высоко в небо. Я попытался разобрать слова, но не смог. Их песня была больше похожа на змеиное шипение.

Дьявольская колыбельная.

Мне нужно было найти Мерьем и как можно скорее — я чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Терять было нечего — я должен был подойти к людям и проверить, есть ли среди них Мерьем.

Я присмотрелся: на алтаре кто-то лежал. Простонав, я быстрым шагом направился в их сторону.

Они пели, словно не замечая меня. Я подбежал к алтарю, с которого стекала кровь. Никто из людей в накидках даже не шелохнулся — они словно не заметили моего присутствия.

Склонившись над алтарем, я обнаружил обугленное тело. Но то была не Мерьем. Я был уверен. Эти люди принесли жертву, но то была не она. Вскочив, я подошел к одному из людей в накидках.

— Где Мерьем? — спросил я, — Что вы с ней сделали?

Мне никто не ответил. Песня продолжалась и никто не мог этого прервать. Одно было ясно — здесь происходит ритуал, который мне остановить было не под силу. Вне себя от злости, я скинул капюшон с поющего человека и мгновенно отшатнулся.

Под его капюшоном не было ничего. Вместо головы — сгусток черного дыма. Тогда я принялся ходить по кругу, постоянно спотыкаясь. Я скидывал капюшон с каждого человека. И под каждым находил одно и то же — пустое ничто.

— Где Мерьем? — Прокричал я им снова. Но ответа не получил.

Они продолжали укачивать мертвое тело на алтаре. Все это было похоже на сон — я перестал верить тому, что вижу и ощущаю.

В голове внезапно всплыло то, что когда-то сказала Мерьем.

"— Я оставила метку на том месте, — улыбнулась она, целуя меня в щеку.

— Метку? — переспросил я."

Мерьем оставила метку. Но где?

Моя луна рассказала мне о пещере, из которой голос звал ее. Где эта пещера?

В пустыне Дешт-е-Лут.

Тогда я побежал. Я не знал, куда направляюсь, лишь доверился чувствам, которые несли мои ноги в бесконечные пески. После дождя песок был мокрым от влаги и крови и передвигаться было в разы легче. Я бежал и бежал, пока не упал на колени посреди пустыни. Вокруг не было ровным счетом ничего — лишь промокшие пески, освещённые кровавым сиянием луны.

Тогда я и наткнулся на маленькие следы босой ноги — это были следы Мерьем, в этом я сомневаться не мог. Никто не мог ходить по этим пескам кроме нее — дождь только прекратился и кроме проклятых людей в белых накидках здесь не было никого, кроме нас.

Тогда я пошел по следам — я почти бежал, постоянно падая. Тело ломило.

Прошло много времени, когда небо снова раскололо громким грохотом, от которого мне казалось, что я в мгновение потерял слух. Следы привели меня к пещере — еще издалека я увидел маленку фигурку, платье на ней трепыхалось от ветра.

— Мерьем! — Крикнул я, но поднявшийся ветер проглотил все, что я выкрикивал.

Но прежде, чем я успел добраться до нее, Мерьем исчезла во тьме пещеры.

Шипящая песня людей в плащах доносилась и до сюда — я был за километры от отеля, но дьявольская колыбельная словно висела в воздухе. Добежав до пещеры, я заметил гранатовое дерево: сухое и разваливающееся, а на нем — кулон Мерьем. Он свисал с ветки и мерно покачивался. Сорвав кулон, я сжал его в руках.

Мерьем оставила его здесь давным давно — это точно был ее кулон, ведь я не раз видел его на ее шее. он уже успел покрыться ржавчиной.

Метка? Но мы не доходили до этого места. Никогда.

Догадка обрушилась на меня, как снег на голову: она оставила здесь кулон тогда, когда мы еще были в Турции. Тогда, когда оказалась в этом месте во сне. Мерьем ведь рассказывала мне об этом. Ну почему, черт бы это все побрал, почему я не поверил ей?

Засунув кулон в карман, я бросился в пещеру. Тьма поглотила меня мгновенно — я не мог различить ничего, даже собственных рук. Я слышал, как сердце стучит в горле, а кровь течет по венам.

— Мерьем! — позвал я и мой голос ударился о стены пещеры.

Обернувшись, я не увидел ничего — выхода из этой пещеры не было. Больше не было.

Камни были острыми и пробираясь глубже, я поранился. Стук капель крови, что стекала с моей руки, было единственным звуком в этом мертвом месте.

— Мерьем! — снова крикнул я.

Я нашел ее у алтаря — выглядел он абсолютно также, как тот, возле которого собрались люди в плащах. Она тянула к нему руку, но я успел вовремя подскочить и оттащить девушку от проклятого места. На алтаре лежала змея — черная, как ночь и огромная, как толстый провод. Она была живая и мёртвая одновременно. Я не мог объяснить того, что видел.

Крепко обняв Мерьем, я оттащил ее от алтаря, прижимая к себе и трясущимися руками приглаживая ей волосы. Она молчала. Ее словно не было со мной. Ее глаза снова казались зеркалом — она смотрела сквозь.

— Нужно уходить, — сказал я тихо, — Луна моя, я вытащу тебя отсюда. Все будет хорошо, слышишь меня?

Но она не слышала.

Змея, распластавшаяся на алтаре зашевелилась. Она пошла кольцами, двигаясь и извиваясь, а ее бездонные черные глаза смотрели на нас, словно пожирая.

Не на нас. Она смотрела на Мерьем.

Я понял — мне нужно ее убить. Убить и выбраться отсюда. Улететь как можно дальше от этого проклятого места.

Со змеей в движение пришли и стены — все они извивались, и их становилось все больше. Кого "их"?

Змей.

Это не было пещерой. Это было логовом их Бога. Из-за темноты я не заметил, что стены целиком и полностью состояли из черных змей. Здесь все ими кишело.

Самая крупная змея сползла с алтаря и поползла в нашу сторону. Я посадил Мерьем на выступ. Она никак не реагировала, склонив голову, словно тряпичная кукла. Я встал перед ней, готовый драться.

Я сожгу это логово до тела, если понадобится. Я убью все, что встанет на моем пути.

У меня не было оружия, но я готов был придушить все движущееся голыми руками. Черная змея, раскачиваясь, направилась в наше сторону. В каждом ее изгибе и движении я видел угрозу. Оно хотело убить.

Однако она меня обманула. Покачиваясь и громко шипя, оно приближалось, но обманчиво медленно, а когда оказалось достаточно близко, рвануло в сторону Мерьем, обползая меня по кругу.

Я резко обернулся — черные змеи уже связывали Мерьем по рукам и ногам. Они хотели сделать из нее подношение.

Я рванул в ее сторону, когда змей с алтаря подготовился к рывку — его голова целилась в ее грудь. С сумасшедшей скоростью я бросился в сторону Мерьем — и когда змей с безумной скоростью рванул в ее сторону — закрыл ее своим телом. Острыми клыками рептилия впилась в мою грудь и я закричал от обрушившейся боли.

Мне словно вырвали все ногти и вонзили тысячи игл в кожу. Я упал на колени, когда змей мертвой хваткой принялся высасывать... но не кровь. Он высасывал жизнь.

Тогда я и услышал крик Мерьем: она словно очнулась от долгого сна, бросаясь в мою сторону.

— Кессар!

Я выл. Из глаз и рта брызнула кровь.

Змеи тут же отпустили Мерьем — движение вокруг сошло на нет и стены пещеры тут же стали самыми обычными стенами. Девушка подбежала ко мне, подхватывая мою голову и укладывая на свои колени.

— Что же ты наделал? — кричала она, пытаясь схватить присосавшуюся к моей груди змею, но та не слушалась.

Выкачав достаточно, змея изогнулась и рывком залезла в открытый от крика рот. Мое тело непроизвольно затряслось, когда змей лез по моей глотке, разрывая внутренности в кашу.

— Кессар! — вскрикнула Мерьем, роняя мне на лицо горячие слезы.

Ее рука легла на мой лоб. Теплая. Мерьем теперь была теплая, как любой живой человек. Я же был близок к тому, чтобы потерять сознание. Тело больше мне не принадлежало.

— Мерьем... — начал было я.

— Молчи! — вскрикнула она, — Я сильнее него, понял? Мы вместе сильнее. Я вытащу тебя. Слышишь меня? Кессар!

— Ты в безопасности? — сказал я последнее, что меня тревожило.

— Он забирает тебя, — простонала она, — он забирает тебя вместо меня. Кессар, зачем?!

— Обещай мне, что будешь жить, Мерьем, — сказал я, чувствуя, как кровь стекает по подбородку.

— Я вытащу тебя, слышишь? Я люблю тебя, Кессар, слышишь меня? Я люблю тебя!

— Я... — начал было я, а потом все померкло.

Это было последним, что я запомнил после того, как мир опустился во мрак.

***НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Я протянул Кессару салфетку. И не понимая своего порыва, крепко обнял его. Мужчину трясло, как в лихорадке.

Кессар был не в себе — он снова проживал все это снова и снова, но за те годы, что прожил здесь, так и не привык к воспоминаниям, что грызли его изнутри.

Спустя какое-то время, Кессар отстранился, словно стыдясь проявленной слабости. Я вытер его щеки салфеткой, но он быстро забрал ее, маша рукой.

— Я справлюсь, — ответил он, — Извини за это.

Я молчал.

Когда Кессар пришел в себя, он продолжил:

— А потом... Я проснулся здесь. В этом мире, из которого нет ни входа, ни выхода. Уже начал думать, что умер, но это не так.

Кессар поставил воду в металлическом чайнике кипятиться, словно искал, чем занять руки. Какое-то время он ходил по комнате вокруг , пока наконец, успокоившись, не сел в свое кресло.

— Я не умирал. Каждый чертов раз, когда я доводил проводника до Змея, он показывал мне то, что присходит в нашем мире. Меряем была жива — ей удалось выбраться и отец забрал ее обратно. Он говорит со мной каждый раз — и обещает, что не тронет ее, пока я исполняю свой связанный долг.

— Долг? — спросил я.

Кессар кивнул.

— Пока играю отведенную мне роль в его мире. Но я уверен — если убить Змея, то у этой петли не останется Бога. Она разрушится и я смогу вернуться. Мы сможем вернуться, — бросил он на меня взгляд, выдавливая измученную улыбку, — Тебе ведь тоже наверняка ждут дома.

Я опустил взгляд, пожимая плечами.

— Ты здесь давно, — поспешил я сменить тему, — почему до сих пор не убил его?

Кессар снял кипящий чайник, и принялся заваривать травы.

— Дело в посланниках. Я десятки раз пытался убить его, пока не перестал. Я не способен ему навредить, это могут сделать только такие, как ты. Ты — ключ. Можешь освободить его или убить, ведь в тебе сила и слабость змея. Но ни один посланник не справился.

— Расскажи, — попросил я.

Кессар глубоко вздохнул.

— Все непросто. Все посланники запрограммированы заранее. Ты — первый человек, с которым я могу говорить. В тебе нет программы. Я прошел через десятки сценариев — подбивал посланников на все, что можно. Моя роль — проводник. Я могу крутить посланниками, как мне вздумается. Одни пытались освободить Змея и мне приходилось их убить. Другие хотели убить его, но Он убивал их первым. Я даже пробовал бездействие, но и оно не помогло. Так или иначе, душа посланника тянется к Змею и встречи не избежать.

— А что случится, если мы его освободим? — задумался я.

Кессар расхохотался. Почти истерично.

— Тогда он сможет выйти в наш мир. И все люди станут такими же куклами, каких ты видел в этом мире. У них нет воли, нет желаний. Есть только сценарий, которому они следуют.

Я начал кусать губы.

— Что Он такое?

— Я лишь могу догадываться. Но в Иране есть легенда о Змее-прародителе. Я много путешествовал в свое время и наслушался этих историй, будь здоров.

Кессар рассказал, что давным-давно, задолго до того, как пустыня поглотила всё живое, в мире жил человек по имени Дахак — не чудовище, а всего лишь слишком доверчивый человек, мечтающий о власти. К нему явился странник, существо не из мира людей, и предложил величие в обмен на одно касание. Когда Дахак позволил ему приблизиться, из его плеч проросли две живые змеи, и сколько бы он ни пытался их срезать, отрубленные головы вырастали снова. Тогда странник вернулся и сказал, что змеи — его сила, и чтобы обрести её полностью, он должен кормить их сердцами людей. Так Дахак стал владыкой, чьё правление длилось тысячу лет и принесло земле голод, мрак и бесплодие. Каждый день ему приносили двух людей для жертвоприношений, и мир постепенно погружался во тьму. Наконец появился герой по имени Ферейдун, который сумел свергнуть Даха́ка, но не убил его — лишь заковал на вершине горы, где тот остаётся по сей день. Говорят, что когда он шевелится, земля дрожит, а когда вздыхает — пустыня меняет свои очертания. Змеи, вросшие в его плоть, продолжают шептать миру, и их зов слышат те, кто невольно идут в пустыню. Не все возвращаются, и некоторые, как Мерьем, продолжают идти снова и снова, будто отвечая на зов, что никогда не умолкает.

— Потому что зло нельзя убить, — сказал Кессар, — его можно только связать.

— Добро может быть сильнее, но оно всегда смертно, — ответил я, задумавшись, — а зло может быть слабее, но оно всегда циклично.

— Так и есть, — кивнул Кессар, — и что-то мне говорит о том, что наш Змей и есть Ажи Дахака — абсолютное зло. Древний демон, которого заковали в оковы. Здесь он создал свой мир, который во всем ему подчиняется. И возможно, в пространстве осталась какая-то брешь, через которую люди из нашего мира попадают в этот. Он играет с ними, желая одного — освобождения.

— Интересная история, — резюмировал я.

Кессар лишь пожал плечами.

— Эта брешь работает в одну сторону. Сколько бы я не старался, выбраться отсюда не получалось. И не выйдет, пока Змей жив.

— Он звал меня во снах, — наконец сказал я после недолгого молчания, — я понимал его язык, но это были лишь кошмары. Меня не тянет к нему и у него нет надо мной власти... Наверное. Но он продолжает звать меня.

Кессар задумался, уставившись в одну точку.

— Как он тебя называет?

— Я никогда не мог расслышать. Но он точно звал меня по имени. "Дитя Праха", вот что он говорил. И имя... Но проснувшись, я никогда не мог его вспомнить.

— Страшнее будет, если вспомнишь, — ответил Кессар, — тогда все точно будет решено. Но пока я жив, контроль над собой ты не потеряешь.

— Спасибо, Кессар, — сказал я.

Он подмигнул, сверкнув ярко-янтарными глазами и подал мне чай.

— Нам нужно выспаться. Отправимся в путь утром. И, Эш...

— Да? — Поднял я голову.

— Будь аккуратнее со своей зверушкой, хорошо? Мы не знаем, друг он нам или враг.

— Кактус — мой самый верный спутник.

— А как же я? — состроил он гримасу.

Я с чувством закатил глаза.

— И недавно он спас мне жизнь. Не думаю, что у него могут быть плохие намерения, — улыбнулся я.

Кессар улыбнулся.

— Как скажешь, друг.

V ПУТЬ В НИЧТО

Всю ночь мне снились кошмары — голова болела и я не раз просыпался в холодном поту. Змей снова звал меня. В какой-то момент я ужасно разозлился из-за того, что это чудовище не дает мне выспаться. Если честно, я не помнил ночи, когда мог действительно спокойно уснуть и не видеть никаких снов.

Под утро мне удалось уснуть — как оказалось, я проспал почти до обеда. Ночью голоса не замолкали, но с утренним светом их и след простыл. Я наконец-то смог поспать, чтобы не чувствовать себя разбитым.

Стоило мне открыть глаза, как свет из окна заставил зажмуриться. Удивительно, но я чувствовал, что полон сил. Впервые за много дней я чувствовал себя отдохнувшим, а тело — сильным.

Кассар трудился в своем саду. Зачем он копал грядки, когда на дворе конец света? Скоро я убью Змея и мы выберемся из этой петли, но Кессар словно продолжал жить свою ставшей обычной жизнь. Странный человек.

— Доброе утро, Эш! — помахал он мне, завидев в дверях.

— Доброе, Кессар, — потянулся я, — что ты делаешь?

Кессар уставился на меня, как на безумца.

— Грядки копаю. А что? Хочешь помочь?

— Не очень, — признался я, — но у нас, знаешь ли, важная миссия.

— А, — понял он, рассмеявшись, — вот, что тебе интересно? Эш, в жизни нет совершенно никакого смысла. И ты счастлив до момента, пока этой ужасной правды не видишь. Я буду копать грядки, даже если на нас будет лететь метеорит. Или Змей из своей норы вылезет. Покуда смысла нет — лучше самому его придумать.

Я промычал ему в ответ, не зная, что на это ответить.

— Зато я могу пить здесь кофе. Не знаю, как бы жил, если бы в этом мире не было кофе. Хочешь, сварю, как у нас принято? Пил когда-нибудь турецкий кофе?

— Не знаю, — признался я, — не помню.

— Ах, да, — широко улыбнулся он, — у тебя же амнезия. Ничего, я тебе сейчас такой кофе сделаю, что ты никогда не забудешь.

Стянув перчатки и бросив их прямо на грядки, он зашел в том, по дороге хлопнув меня по плечу пару раз. Вымыв руки, принялся варить кофе. А я сел в его мягкое кресло, наблюдая за движениями. Параллельно осмотрел комнату, которую не успел разглядеть вчера — сейчас сложилось ощущение, что здесь живет хиппи. Все, как в автомобиле на колесах. Пара конфорок, деревянные шкафчики, стены в оберегах, одежда, раскиданная по стульям.

— Мерьем просто с ума сходила по нашему кофе, — улыбнулся Кессар, — и дня без него прожить не могла. Думаю, и тебе очень понравится.

Я буркнул ему тихое "да, наверное". Кессар помешивал жидкость в турке и делал это с таким упоением, что я залюбовался и понял, это — его личный ритуал.

— А зачем тебе все эти обереги, Кессар? Я не заметил у тебя сильной любви к здешнему Богу.

Кессар долго выдохнул, качая головой.

— Как попал сюда, так они висели. Когда выбросил, они снова и снова здесь появлялись. Так что уже не питаю надежд.

— Расскажешь, как сюда попал?

— Да ничего в этом интересного нет, на самом деле, — застучал он длинной ложкой о стенки турки, — попал, как и ты, приплелся в город. Страж тогда был более разговорчивый, чем в последнюю с нами встречу, — Кессар нервно хихикнул, — сказал мне, что делать. И еще за неповиновение обещал убить. Я тогда знаешь, пошутил на счет того, что дважды не умирают, а он отрубил мне палец за эту шалость.

Я вытаращился на Кессара. Тот в ответ помахал передо мной левой рукой без мизинца.

— Незаметно, да? — ухмыльнулся он.

— Прости, — ответил я, — и правда не обратил внимания.

— Да черт с ним, друг мой. Мне уже ничего не было страшно. Мизинец — мелочь.

Я пожал плечами.

Кессар разлил кофе и нарезал хлеба с сыром на завтрак.

— Это тоже из воздуха наколдовал?

— Что? — не понял Кессар, усаживаясь за стол и жестом приглашая меня сесть напротив.

— Я говорю: еду ты наколдовал?

Кессар хохотнул.

— Нет, Эш. Еду я в городе беру. А вот там ее уже колдуют.

Я вдохнул густой кофейный запах, и уложив нарезанный сыр на теплый ломоть хлеба, откусил. Вкусно. Очень вкусно. Потом я глотнул кофе и закрыл от наслаждения глаза.

— Ну, как тебе?

— Как дома, — ответил я, не давая себе отчета в сказанном.

Кессар молча наблюдал за мной, пока я сам не понял, что сказал. Но даже осознав, не знал, что с этим делать. Лишь откусил кусок от хлеба снова и опустил глаза.

— Если ты что-то вспомнишь, ты ведь скажешь мне, Эш? — проговорил наконец Кессар.

— Скажу, — покачал я головой, — прости, Кессар. Само собой вырвалось.

Тот поднял руки, широко улыбаясь.

— Приятного аппетита.

Я по привычке закрыл глаза, чтобы произнести про себя молитву. А открыв глаза, поймал заинтересованный и слегка удивленный взгляд Кессара. Но он быстро отвел взгляд, принимаясь за еду.

— Кстати, ты сказал, что Кактус вернётся. Он показывался?

Кессар активно закивал, набивая рот и указывая мне рукой в сторону двери. Я долго смотрел в сторону, куда указывал Кессар, но так и не понял, куда конкретно мне стоит направить взгляд. Мужчина заметил мою растерянность и встал из-за стола, подходя к дверному косяку. Ткнув пальцем в угол двери, он вылупился на меня, продолжая жевать. Тогда я встал и подошел к нему.

На косяке, куда указывал Кессар, сидела длинная ящерица. Она смотрела по сторонам, пока ее взгляд на упал на меня. Тогда я протянул руку и ящерка с готовностью переползла на мое плечо.

— Кессар?

— Что?

— Это ведь ящерица. Кактус был скорпионом.

Тот закатил глаза.

— Твоя зверюга переродилась из пепла. Черт знает, сколько у этой штуки воплощений. Убьет кого-то еще, возможно, переродится снова.

— Кактус, это ты? — не веря Кессару, обратился я к крупной ящерице. В ответ та полоснула меня по щеке хвостом.

Когда с едой было покончено, Кессар принялся набивать походный рюкзак всякой всячиной. Мне собирать было нечего, так что я просто наблюдал за Кессаром, пока тот собирал вещи.

Словно мы с ним собирались в длинное путешествие, а не на убийство Бога. Закинув несколько самодельных бутербродов поверх вещей, он обернулся ко мне, словно что-то вспомнив.

— С минуты на минуту должен прийти наш кузнец. Помнишь его?

Я напряг память.

— Был старик, который дал мне хлеба. Это он — кузнец?

— Он самый. Каждый раз приходит в определенное время, чтобы передать оружие посланнику. Этим оружием ты должен будешь разрубить цепи Змея, — Кессар подмигнул, — но этого делать не надо, договорились?

Как Кессар и предсказал, очень скоро в дверь постучали. Вошел тот самый старик-кузнец, что дал мне хлеба в первую нашу встречу. Удивительно, но это было всего день назад. Ощущение, что прошла целая вечность.

Он вручил мне меч и рассказал, что нужно с ним делать. Кессар, будучи совершенно незаинтересованным в этой заевшей пластинке, быстро ретировался. Когда старик покинул скромную обитель Кессара, я посмотрел на меч — однако тот больше походил на старую и ржавую реликвию. Совсем не длинный. Я достал из стопки своих вежей кинжал, который нашел при пробуждении в песках; и, если честно, он внушал больше доверия, чем меч, который принес мне кузнец. Я спрятал кинжал и засунул меч в ножны. Интересно, получится ли у меня?

Я не знал. Понятия не имел, выйдет ли у меня убить Змея. Все, чего я хотел — это вернуть себе воспоминания и вернуться домой. Мысли мешались между собой, но я так ничего и не вспомнил. У меня был дом, точно был. Не мог ведь я свалиться с неба?

Кессар моих метаний совершенно не разделял. Он сбрил свою щетину и предложил мне сделать тоже.

Странно, но я позволил его руке с острым лезвием скользнуть по моей шее. Кажется, теперь я готов был доверить ему свою жизнь, так?

Очень скоро он сосредоточенно затянул рюкзак, перекидывая тот за спину.

— Ну что, боец, готов?

Я лишь покачал головой.

Так мы и отправились в путь. Без подготовки, без толкового плана. я все-таки надеялся, что у Кессара есть план и я услышу его по пути.

— Идти придется долго, — предупредил Кессар, — семь дней и ночей. я поведу тебя самыми безопасными путями. Змей заперт на вершине горы — поднявшись туда, тебе нужно будет отпереть врата и войти внутрь, я пойду с тобой, не переживай.

— Как мне убить его, Кессар?

— Обсудим по дороге, — отрезал он.

Так мы с Кессаром покинули деревню. Удивительно, как мир менялся. Словно декорации сменяли друг друга. Мир этот кишел всякой дрянью, начиная с насекомых и заканчивая змеями, которые попадались почти на каждом шагу. Очень скоро бесконечную пустыню пересек крупный оазис — мы нашли воду, зелень и обитающих там диких кабанов. Вооружившись каждый своим кинжалом, мы поймали и зарезали кабана, а ближе к ночи развели костер и пожарили мясо.

Кессар постоянно наблюдал за мной, но без всякого подозрения. Я постоянно чувствовал на себе его испытующий взгляд, словно он постоянно ждал, что я выдам что-то эдакое, но я не понимал, что конкретно он ждет. Подвоха? Однако я не спрашивал.

Когда темной ночью мы сидели у костра, а я жевал сочное мясо, он обратился ко мне с просьбой рассказать о том, как я проснулся и добрался до деревни. Я рассказал ему все, не упуская никаких подробностей. А когда закончил рассказ, Кессар глубоко задумался, умолкая на очень длительное время, как он часто делал после того, как я что-то рассказывал или делился с ним какой-то мыслью.

— Ты знал, что иногда ведешь себя странно? — спросил он у меня в тот вечер, — словно сейчас ты Эш, а через несколько мгновений становишься другим человеком?

— Не замечал за собой, — сказал я, глядя на Кессара.

— Это я, наверное, остро реагирую, — рассмеялся тогда он.

Кактус иногда сползал с моего плеча и уползал в песок, но каждый раз он скоро возвращался на свое исконное место — мое плечо. Я все еще не привык к тому, что мой скорпион стал ящерицей, но выбора у меня, как такового, не было. Однако я заметил, что Кессар чаще всего заводил разговор, когда Кактус исчезал в песках. Неужели не доверяет моему маленькому танцующему приятелю? Как-то я спросил его об этом, но Кессар лишь отмахнулся, прося не заострять на этом внимания.

Так я и сделал.

Время шло, день сменялся ночью, а мы все шли и шли. Находили источники; пили из них, находили пропитание и ели, когда собственная еда закончилась.

Все было не так плохо, не считая ночей. С каждым днем я чувствовал, как раскалываюсь. В моменты помешательства метка на моей груди начинала нещадно жечь. Почти буквально: после каждой кошмарной ночи, на утро я чувствовал, что мое "я" раскалывался на несколько частей. Когда мы шли, я словно пребывал во сне, но Кессар всегда встряхивал меня, помогая привести мысли в порядок. С каждым днем голос Змея в голове становился все отчетливее и голова болела все сильнее. Мне начинало казаться уже наяву, что Змей говорит со мной даже тогда, когда я не сплю.

Я пожаловался на это Кессару и тогда он предложил стеречь мой сон, чтобы будить, когда будет становиться совсем плохо. Ведь самой большой проблемой то, что теперь я не мог проснуться от кошмаров. Теперь я словно жил в них день и ночь. Змеи черными шнурами заползали мне в глаза и рот, наполняли меня до краев, а шипение вселяло дикий ужас.

— Жалеешь, что пошел? — спросил как-то Кессар.

— Нет, — ответил я, — Ничуть.

На третью ночь все изменилось. Случилось то, чего я никак не ждал — в моей голове появился новый голос, который был в разы громче шипения, что я постоянно слышал. Это был нежный голос, поющий мне колыбельную. Тогда Змей окончательно затих — всю ночь я спал, как младенец, а женский голос в голове убаюкивал, прогоняя рептилий из моей головы. Его звучание было в разы сильнее шипение, которое покорно отступило. Однако и в ту ночь мне не удалось проспать до утра: кто-то сильно тряс мня за плечи.

Разлепив глаза, я обнаружил Кессара, который смотрел на меня так, словно увидел мертвеца. Я протер глаза, поднимаясь.

— Что случилось, Кессар? Темно ведь еще.

— Ты пел, — прошептал он и голос его сорвался.

Я обернулся, расслышав шипение. Кактус остановился неподалеку, грозно на меня шипя. Я хотел было протянуть руку, но ящерица зашипела пуще прежнего, медленно переставляя лапками, пока расстояние между нами не стало таким, что я не мог дотянуться.

Тогда я обернулся к Кессару. Тот не спускал с меня глаз, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Ты пел, — повторил он.

— Да? Извини, если разбудил, — ответил я, потерев шею, — мне сегодня вроде как... удалось поспать.

— Что случилось? — спросил Кессар, медленно сглатывая.

— Мне пели колыбельную, — ответил я, и счастливая ребяческая улыбка непроизвольно вытянулась на лице, — голос в голове прогнал Змея. Странно, правда?

Кессар молчал, буравя меня взглядом. От этого стало как-то неуютно.

— А что с ним? — спросил я тогда, указывая на Кактуса.

— Да черт его знает, — сжал Кессар переносицу пальцами, закрывая глаза, — давай спать. Оставь его в покое.

Тогда я решил, что Кактус почувствовал опасность. Чтобы убедиться, что мы в безопасности, я обошел периметр и не нашел ровным счетом ничего, что могло бы угрожать жизни. Вокруг было тихо — лишь колыбельная продолжала эхом звучать в голове.

Многим позже я понял, что Кактус шипел именно на меня. На то, что медленно, но верно просыпалось внутри меня.

Кессар каждый день обучал меня. Держать меч, отбивать атаки. Еще он давал советы, которые я старался запомнить, как мог.

— Не смотри в его глаза, понял? Так ты быстрее попадешь под его влияние. Избегай прямого контакта, смотри на тень, не на тело, — сказал он, жаря мясо.

— Думаешь, может навевать дымку?

— Ажи Дахак — темное божество. Вряд ли он считает ложь проказой. Не верь всему, что он будет тебе внушать.

— Но тебе он говорит правду? — спросил я.

— Мне?

— Да, тебе. Ты говорил что он с тобой говорит и показывает тебе реальный мир.

Кессар мне не ответил. Лишь повторил, что верить ему не стоит.

Еще он посоветовал довольно очевидную вещь — использовать скорость вместо силы. Змей этот должен быть огромных размеров, так что вряд ли его фишка — быстрое передвижение.

— Бей мечом туда, где самая мягкая чешуя, то есть под шеей. Но будь аккуратен, не попади им по цепям. Мы идем не освобождать его.

Я внимал каждому совету Кессара, но не мог отделаться от чувства безысходности. Зло циклично. Добро смертно. А все ли на самом деле черное и белое и ничуть не посередине?

— Раз он темный Бог, может, огонь как-то поможет? — спросил я как-то.

— Вряд ли то, что живет тысячи лет, может умереть от огня, — с сомнением взглянул на меня Кессар, — но для отвлечения внимания может, и поможет.

— Кессар, а ты не думал, что сам можешь оказаться ключом?

Мужчина посмотрел на меня, как на дурачка.

— Я не принадлежу этому миру, — сказал тогда он, — и я единственный, кто не поддается циклу. Я ведь говорил.

— Вот именно, — подхватил я, — ты единственный, кто не играет по его правилам.

— Я никогда не думал об этом в таком ключе, — присел он напротив, — но я пытался навредить змею в самом начале, когда был в отчаянии, и ничего у меня не вышло. А вот ты — сосуд. В тебе часть его силы. Кусочек божественного, понимаешь? Поэтому именно ты сможешь его победить. А я — самый обычный человек.

— Самый обычный, — закивал я.

Кессар закатил глаза.

— И, Эш. Если начнешь терять рассудок, позови меня, хорошо? Просто позови. Я — твой якорь. Верну тебя к нам, хорошо? Я прикрою твою спину.

— Я тебе верю, — ответил я тогда, улыбаясь.

На пятый день голос в голове стал громче. Мне казалось, что я схожу с ума наяву — прекратить или заглушить громкий шепот не представлялось возможным.

Змей был все ближе и я чувствовал, как рептилии шевелиться под моей кожей. Игнорировать голоса становилось почти невозможным — я прибывал в сознании, но медленно сходил с ума. Кессар старался не замолкать — рассказывал мне истории и давал советы. Еще рассказывал о тех посланниках, что были до меня и в чем те прокололись.

Я был ему благодарен — когда Кессар говорил, я мог сосредоточиться на его голове и игнорировать непрекращающееся шипение. Кактус все реже слазил с моего плеча, словно признал наконец меня своим родителем. Больше он на меня не шипел.

Последние два дня дались мне тяжелее всего. И не только мне.

Пространство постоянно искажалось и мы с Кессаром, бывало, проходили по одной и той же дороге несколько раз. Дымка словно пыталась нас запутать. Так мы и ходили кругами, пока не выбились из сил. И только когда мы ужасно устали — дорога стала ясной. Словно что-то специально старалось нас вымотать.

Меня начали мучать мигрени. Волшебный женский голос из головы пропал, а на его место вернулся змеиный шепот, въевшийся глубоко в извилины. Он звал меня. А моя ненависть росла все больше. Я собственными руками хватался за остатки рассудка, чтобы не поддаться голосу. Кессар не замолкал. Мы говорили все больше и, странно в этом признаваться — я привык к нему. Кессар очень много для меня делал и я знал, что когда придет время сражаться, то сражаться я буду в первую очередь за него. А после уже за себя.

Кессар волновался за меня. Он не подавал виду, но я знал, что он чувствует. Словно мы с ним были знакомы давным давно и я изучил его вдоль и поперек. Я знал, что он потирает переносицу, стоит ему задуматься. Еще — взъерошивает свои пышные светлые кудри, когда волнуется. Еще странно на меня смотрит, когда я смеюсь, но это больше открытие. Я привык.

Кессар стал мне новообретенным братом и был чуть ли не единственным, что помогало не сойти с ума от голосов.

На седьмой день солнце начало темнеть. Сначала просто тускнеть, а после — наливаться черной жижей. Кессар сказал, что сценарий повторяется — вот вот хлынет дождь. Черный дождь из грязной крови.

Теперь Кактус семенил лапками прямо перед нами, словно указывая путь. Его черная чешуя переливалась радужными оттенками — словно цветная лужа после дождя.

Последняя ночь оказалась для меня сущим кошмаром. Начался черный дождь и лил не переставая. Сознание мое множилось — то, что было «Эшем» словно разбивалось на тысячи осколков и все это сопровождалось дикой болью по всему телу. В какой-то момент мне захотелось убить себя— я не мог больше терпеть.

Меня разбудил Кессар. Пока я приходил в себя, он что-то быстро всунул мне в руку. Очнувшись на его коленям, я почти съехал головой на каменные плиты, но он придержал мою голову.

— Ты совсем плох, — нахмурился он.

— А я не знал, — раздраженно процедил я, сжимая пальцами виски, — Что ты мне дал?

Я поднял руку к глазам, сжимая в них что-то холодное.

— Это кулон Мерьем, что я нашел на дереве перед пещерой, — произнес Кессар, — она говорила, что это оберег. Отгоняет дьявола или что-то в этом роде. Если подумать, то все беды начались после того, как она оставила его на том дереве, хотя вряд ли это все связано.

— Ты думаешь эта железяка поможет прогнать голоса? — мой голос непроизвольно треснул и я расхохотался. На языке был привкус крови.

Спустя несколько мгновений я понял, как это звучало.

— Прости, Кессар. Я сам не свой.

— Ничего, — улыбнулся он, — тебе тяжело.

— Спасибо тебе. Поможешь?

Кессар с готовностью надел кулон на мою шею, пристегивая сзади.

Кактус, спящий на моей груди, отполз подальше. Он не шипел, но всю оставшуюся ночь держался на расстоянии.

Очень скоро мы уснули — дождь не переставал, но лучше он, чем неприятный шепот.

Возможно, кулон, подаренный Кессаром действительно возымел эффект, либо я убедил себя в этом, но тиски на висках ослабли и шепот, пусть и не исчез, но стал в разы тише.

Все семь дней прошли в обучении и, поднявшись утром седьмого дня я обнаружил, что готов. Кессар рассказал мне все, что следовало знать. И я понимал, что смогу. Когда мы купались с утра в источнике, мой друг указал мне на метку на моей груди.

— Она стала ярче, — прокомментировал он, — и как будто немного разрослась.

— Думаю, мы уже близко, — ответил я.

И мы действительно оказались близко — пустыня давно закончилась и мы уже вторы сутки шли по горам. по легенде Змей жил на вершине горы, которую мы очень скоро обнаружили.

Она ничем не отличалась от обычных гор — лишь была порядком выше. Но давление, которое мы ощущали на себе, словно говорило "уже теплее". Я знал, куда нужно идти — интуитивно, а если радар сбоил, то меня выручал Кактус или Кессар. Что тот, что второй, словно боролись за звание главного проводника.

У основания горы мы нашли каменные статуи Змей — словно то было вступительной композицией к нашему испытанию.

— Приготовляя, Эш, — Этот подъем будет похлеще лестницы в Сува-дзиндзя.

— Какой лестницы?

— Да так, махнул он рукой.

Мы подошли в выточенным у основания горы фрескам. Я подошел ближе, разглядывая картины. Всего их было три.

— Это то, о чем ты говорил? Похоже на какую-то историю.

— Это варианты развития событий, — взмахнул рукой Кессар, — давай переведу, что написано. Я же твой экскурсовод, в конце концов.

Первая: Человек режет змея — но умирает вместе с ним. Vicit, sed victus est.

— Что это?

— Классическая формула парадокса победы, — небрежно бросил Кессар, — Звучит, как: победил, но был побежден.

— Мне казалось, это больше о любовных делах, — вставил я, пытаясь разрядить тяжелую обстановку.

— Может, Он и есть принцесса, которую ты должен вызволить из высокой башни, — напряженно хохотнул Кессар.

Вторая: Человек сливается со змеем — и всё горит. Fiat voluntas tua.

— Это уже что-то на молитвенном, — указал мне на вторую фреску Кессар, — сильно же культисты заморочились. Здесь написано "Да будет воля твоя".

Третья: Человек убегает, но змеиные тени следуют за ним по пятам. Mors certa, hora incerta.

— Я же тебе говорил, что мы пробовали бездействие? И что в итоге ничего не вышло?

— Говорил.

— Так вот оно. Очередной сценарий, написанный змеем. Смерть неизбежна, только час её неизвестен.

— Меня вот, что смущает. Это ведь латынь, так?

— Так, — кивнул Кессар.

— Разве в Иране использовалась латынь?

Кессар аж хлопнул в ладоши.

— Браво, Ватсон! И ответ на твой вопрос: нет, никогда.

— Тогда почему...

— Потому что эта петля не есть Деште-Лут. Это собранные в одном месте осколки мертвых миров. Все, что находится здесь, мертво в нашем мире.

Я сглотнул. Стоит ли спрашивать у Кессара, как он вернется в наш мир, если там он — мертв? Я решил, что спрашивать не стоит. Ему лучше знать, он ведь был так уверен.

— А еще, — продолжил Кессар, — Петля уже неисправна, её "текстуры" сбиваются. И, возможно, фразы, которые должны быть на древнеиранском, появляются на латыни — все потому что петля разваливается.

Четвертая: Человек сидит на троне в одиночестве, вся земля — пепел. Finis coronat omnia.

— Это единственное, что меня смущает, — сказал он, — четвертая картина выглядит, как конец света, но надпись гласит "Конец — всему венец". Но оно должно значить то, что за все приложенные усилия ты получаешь высшую награду в итоге. Понимаешь?

— Черт бы это все побрал, — выругался я.

— Фатум, — улыбнулся Кессар, — ни одна из них не выглядит, как победа, да?

VI ЕГО ИМЯ — АЖДАН

К вершине горы вели винтовые лестницы в две тысячи ступеней. Почему именно две тысячи двадцать девять, Кессар не объяснил. Думаю, он и сам не знал, есть ли у этого какое-то значение.

Мы шли, а я держал меч наготове, чтобы отбить атаку, если она последует. Изредка нам попадались маленькие черные змеи, но они нас не трогали, словно у них были более важные дела. Я чувствовал, как стены дышат, а воздух перед нами двигается, словно покрываясь рябью. Становилось все холоднее и темнее. Солнце окончательно почернело и я снял накидку, чтобы освещать путь змеиным клеймом на груди, что по приближении к Змею светилось все ярче.

— Я помогу тебе справиться с голосами, Эш. Доверься мне.

— Спасибо, Кессар, — ответил я.

Мужчина удивленно обернулся.

— Что?

— Спасибо за твои слова, — повторил я.

— Но я ничего не говорил, — напряженно улыбнулся он, — Осторожнее, Эш. Возможно, Змей уже начал с тобой играть. Что он сказал?

Я остановился, прислушиваясь. Тишина. Чья-то рука словно легла мне на плечо. Однако Кессар стоял впереди и руки его были в карманах.

— Ничего такого, — ответил я, — голос сказал, что поможет. Но это не голос Змея. Я уверен.

Кессар поджал губы, но ничего не сказал.

— Идем, Эш, — услышал я снова.

ЕГО ИМЯ АЖДАН.

ДИТЯ БОГА, РОЖДЕННЫЙ ЗМЕЕМ.

— Эш! — услышал я два голоса.

Один принадлежал Кессару, а второй вырвался из моей собственной глотки. Но то был не мой голос. Кессар тянул ко мне руки, но внезапно отшатнулся.

— Что ты? — Спросил он тихо.

— Аждан, — ответил я уже своим голосом, — Он назвал меня по имени.

Кактус завилял хвостом, словно собака. Кессар взял меня за руку, помогая подняться; оказывается, я упал, сам того не заметив.

— Это может значить то, что мы подобрались слишком близко, Эш. Пройди вперед, я совсем ничего не вижу.

Я послушал Кессара, поднимаясь по ступеням выше и наткнулся на врата. Во тьме их совсем не было видно, но стоило подойти ближе и я увидел железные двери, с выточенными на них змеями. Полчищами змей.

— Мы пришли, Кессар.

Я почувствовал, как его рука ложится на мое плечо.

И я толкнул двери.

VII СТРАННО, КОГДА ДУША РАЗВАЛИВАЕТСЯ

Мы оказались ни в чем ином, как в логове, кишащим десятками тысяч змей. Однако стоило мне ступить внутрь, как они расступались, расползаясь по сторонам и освобождая путь. Первым полз Кактус, Кессар шел прямо за мной, я же вытащил меч, будучи готовым к внезапной атаке.

Впереди во тьме притаилось что-то огромное. Я чувствовал кожей, как оттуда на меня что-то смотрит.

Что-то. Или кто-то.

— Аждан, — услышал я шепчущий голос, и меня словно парализовало, — Дитя Мое. Наконец-то ты пришел.

Говорил Змей спокойно, но его голос звучал не в логове: он звучал в наших с Кессаром головах. Во тьме что-то медленно зашевелилось, но здешнее Божество не спешило показываться.

— Ажи Дахак, — ответил я, выставляя меч перед собой.

— И ты здесь, Кессар. А кто это у нас здесь третий...

Я было решил, что Змей обращается к Кактусу, но тот снова куда-то исчез.

— Кессар, ты ведь так просил встречи со своей любимой. Неужели даже спасибо не скажешь?

Кессар не шелохнулся.

— Дитя Мое, я ждал тебя. Ты принадлежишь мне с самого своего рождения. И ты наконец-то пришла ко мне.

— Пришла? — прошептал Кессар.

— МАРАШТА! — торжественно прогремел голос, — НЕ ПРЯЧЬСЯ ЖЕ, ПОГОВОРИ СО МНОЙ, ДИТЯ!

В моей голове что-то щелкнуло. Меч выпал из рук и я почувствовал огненное жжение под ребрами. Пальцы непроизвольно нашли на груди метку, но ухватиться за сознание не вышло. Оно словно раскололось надвое.

— Здравствуй, Отец. — Услышал я женский голос, когда губы мои зашевелились.

***МЕРЬЕМ

Странно, когда душа разваливается.

Ощущаешь, как внутри что-то треснуло и в мгновение разбилось на тысячи мелких осколков. Сознание и есть душа — оно одно целое, на мой взгляд. Одно без другого существовать не может.

Я слышала этот голос почти с самого детства. Рожденная Марашта, ставшая Мерьем. Не скажу, что одно из имен мне чужое. Я в равной степени и та и другая, просто первая глубоко заснула, ожидая своего часа.

И час пробил.

Иногда я думаю, что зря влюбилась. История не стала бы такой трагичной, будь я одна. Марашта уснула давным давно и я забыла о ее существовании. Как люди забывают о том, какой на вкус страх, пока не почувствуют его горечь на языке и шевеление под ребрами снова.

Но что случилось, то случилось. Я полюбила. В итоге любовь всегда кончается смертью, как бы сильно ты не любил. Говорят: она вечна, как и душа. Смерть — не есть «конец». Странно, правда? Что останься от нее после смерти? Прах и только.

Родители увезли меня далеко-далеко в надежде, что расстояние способно бороться с самим Богом. И знаете, что интересно? Человек действительно сильнее Бога. Но не сильнее мира, в котором живет. Ведь мир — как заведенная шарманка, Макабр, в конце концов.

Пляска смерти.

Змей воззвал ко мне. Я пыталась бороться, но он — мой Отец. Наш Отец. Я была рождена на его земле, под его солнцем, из его плоти. Все было решено с самого начала и я перестала бороться.

Единственное, о чем жалею, так о том, что почти добровольно отдала ему свое сознание. О том, что обманула Кессара. Что позволила ему умереть.

Мир все равно умер — и что бы я не сделала, мы бы в итоге все равно сравнялись с землей. Конец света тоже цикличен. Как сказал Эш — зло циклично. Но зла не существует. Есть только конец и начало, остальное туманно и неопределенно. Даже словами не описать.

В какой момент я начала сходить с ума? Не знаю. Может, с самого рождения была сумасшедшей. Как бомба обратного отсчета.

В тот роковой день Владыка воззвал ко мне. Он звал меня в свои объятия. Во сне, но наяву. В том самом сне я сорвала с себя последний оберег, последнюю цепь с шеи — кулон. Часть моей души осталось в том сне, где я и повесила его на гранатовую ветвь.

— Отец? — позвала я, спускаясь в пещеру.

— Я здесь, дитя, — ответил он.

Там же, на алтаре я нашла его первое воплощение. Черного змея, кольцами вьющегося на исписанном символами камне. Я протянула руку и он заполз мне на плечо.

— Прими его, — сказал Владыка, — Вахназ защитит тебя и укажет путь.

Но Отец не был до конца честен. Его кроха души стала глазами и ушами. Я променяла талисман, удерживающий меня на земле, на тот, что лишь сильнее привязал меня к Змею. Вахназ — его первое воплощение, в переводе "Несущий волю Змея" или "Проводник Змея" остался со мной до самого конца.

Когда Кессар погиб на моих руках от этого самого талисмана, я возненавидела Змея. Возненавидела то, что он сделал с человеком, которого я любила до глубины души. До того момента я была готова слепо верить Отцу. Отдать ему то, что ему принадлежало по праву: себя. Теперь же я собиралась убить его.

Когда Кессар отдал за меня свою жизнь, оковы Змея на время спали. Я перестала слышать шепот, ведь петля замкнулась: бреши больше не было. Тогда я поняла, что цикл не закончится, пока я его не сломаю. Когда тело Кессара пеплом осыпалось на мои руки, оттуда вылез Вахназ — живой и невредимый.

Тогда я взяла его за хвост и вынесла из пещеры. Вахназ пытался вырваться — больше он не стремился меня защитить. Ведь я отреклась от Владыки, и рассудок утонул в желании убить его. Я собиралась лишить Змея его глаз, уничтожив Вахназа. Я знала, что смогу. Но все пошло не так, как я планировала.

Ажи Дахак не получил, чего хотел — моя душа все еще оставалась моей. Он по ошибке забрал Кессара, заткнув брешь душой, которая никак не могла освободить его. Душа Кессара представляла ценность только для меня и я собиралась вернуть его во чтобы то ни стало.

Так я пошла по своим следам обратно и добралась до первого алтаря. Вокруг выстроились люди в белых плащах, которых я совсем не заметила, когда выходила на зов. Если подумать, я вообще ничего не видела, кроме собственного желания освободить Отца.

Я дотащила Вахназа до алтаря. Тот не переставал вырываться и громко шипеть. Он боялся меня. Ведь та рука, что способна спасти, может и убить. Во мне была Его сила. Его жизнь и кровь. И теперь я могла убить.

На алтаре лежало обугленное тело довольно крупного мужчины, из груди которого торчал наточенный кинжал. Песня культистов оборвалась, стоило мне приблизиться. Кровь на алтаре смешалось с той, что лилась с неба.

Прежде, чем уничтожить Змея, я сотру с лица земли его последователей, которые раз за разом открывали брешь, принося в жертву человеческую душу. Мужчина на алтаре давно сгорел и его обугленное тело вот-вот собиралось превратиться в прах.

Кровь залила мне взор. Я с ног до головы ей пропиталась. И я сделала то, что подсказало мне сердце. Убила.

Вытащив из тела кинжал, я принялась остервенело резать людей в плащах. Это оказалось проще простого — словно я рубила тряпичных кукол, у которых отобрали волю. Я покромсала каждого на маленькие кусочки, отбирая самое ценное, что у них было — душу. Это были самые обычные люди, отдавшие свою жизни за Змея. Неужели не могли меня тронуть из-за того что я — Его дитя?

Лишив жизни людей в плащах, я полоснула Вахназа по чешуе, пуская его кровь на обугленное тело посреди алтаря. Кровь громко зашипела, впитываясь в мертвое тело. Я поднесла его к губам, глотая свежую кровь.

И тогда настала моя очередь. Я знала, что делать. Ведь воплощение Змея бессмертно. И испив его крови, я вобрала в себя силу Отца. Я убила Вахназа, отрубив ему голову. Извивающийся шнур упал к моим ногам.

И через мгновение я ударила себя проклятым кинжалом в грудь, принося в жертву.

Я знала, что очнусь в мире, куда попал мой Кессар.

Так и случилось.

***НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

— Мерьем? — послышался голос Кессара за спиной.

Я обернулась. Габариты этого тела сильно отличались от того, к чему я привыкла. Мужское тело, оказалось, очень неудобно.

— Кессар, — прошептала я.

Змей молчал. Даже шорох его чешуи о каменные стены затих.

НАБЛЮДАЙ.

НАБЛЮДАЙ, АЖДАН.

Кессар сделал шаг навстречу.

— Ты кажешься ниже, — улыбнулась я.

— Как ты вообще туда попала? — прошептал Кессар, протягивая руку.

— Это тело, что я нашла на алтаре, — ответила я, — мое осталось в нашем мире. Всяко лучше, чем ничего, да?

Я позволила Кессару коснуться щеки. Не совсем моей, правда, но что поделать? Как будто у меня был выбор.

— Ты спас меня, — взяла я руку Кессара в свою, — Пришла моя очередь. Мы убьем Его, уничтожим петлю и вернемся домой.

— А как же Эш? — нахмурился Кессар, — Мерьем, что происходит?

— Он внутри. Осколок моей души попал в это тело. Глупо звучит, правда?

Это действительно было так. Когда я убила себя, моя душа рассыпалась на множество осколков. Самый крупный укрылся в ближайшем теле, что дышало жизнью. То самое, на алтаре, что впитало божественную кровь.

Кессар был растерян. Он уронил слезу, упираясь головой в мою широкую грудь.

— Смешно со стороны наверное выглядит, скажи? — рассмеялась я, прижимая Кессара к себе.

— Совсем, — глухо ответил он, — я рад, что ты в порядке.

— Ну не совсем, знаешь ли, — рассмеялась я, жестом указывая на собственное тело, — Но целоваться будем, когда вернемся домой. Не думаю, что выйду за тебя замуж после поцелуя с мужчиной.

Кессар расхохотался. Я погладила его по кудрявым волосам.

— А я понять не мог, откуда у Эша твои повадки. Ты не могла показаться раньше?

— Моя душа в его теле неполноценна. Тебе придется собирать ее по кусочкам, когда вернемся. Я не могу пробуждаться по щелчку пальца. Трудно объяснить...

Кессар качнул головой.

— Не утруждай себя. Давай убьем его и выберемся. Ты знаешь, что делать?

— Знаю, — улыбнулась я ему, доставая меч из ножен, — Кессар, держись за мной, хорошо?

— Мерьем...

— Да плевать, как это выглядит. Я ведь избранная. — Я рассмеялась. — Я знаю, что делать. Прошу, доверься мне. Ты уже спас меня однажды.

***КЕССАР

Я почти не понял, что произошло — Эш качнулся, чуть не выронив меч. А потом замер.

В этот момент в моей груди что-то шевельнулось — словно желудок кувыркнулся. А потом я услышал голос Мерьем. Голос моей Мерьем.

— Здравствуй, Отец, — сказала она.

Мысли мои в мгновение перемешались. Мерьем все это время была в теле Эша? Как она выбралась в этот мир, неужели Змей все-таки добрался до нее и моя жертва была напрасна?

Да плевать в чьем она теле. Главное, что жива и здорова. Надеюсь, Эш жив и он тоже в порядке. Я успел было привязаться к этому здоровяку. Было ли дело в его повадках, которые так напоминали мне Мерьем, либо в том, кем он был на самом деле.

А кем он был на самом деле?

Да понятия я не имею. Но я готов доверить ему свою жизнь. А он мне — свою, я уверен. Обычно таких людей называют друзьями. Ха-ха! Неужели за столько лет у меня появился первый друг? Никогда не умел общаться с людьми. А он и не человек, если так ставить вопрос. Или человек?

Черт, думал ведь изначально, что придется его использовать. Натравить на Змея, думал еще «да что я потеряю»? Либо Змей его убьет и все по новой начнется, либо он его прирежет и я смогу выбраться. Выбраться к Мерьем.

Мерьем...

Она пришла за мной. Я вспомнил, как лежал на ее коленях, кашляя кровью. Она тогда сказала, что во что бы то ни стало вытащит меня.

Моя луна не переставала меня удивлять. Пусть она и заперта в теле Эша, но в ней появилось что-то еще. Она уже не тот нежный цветок, каким была когда-то. Теперь она твердо стоит на ногах и готова поквитаться с тем, что посягнуло на ее жизнь. На нашу с ней жизнь.

Я ведь так и не успел сказать ей, как люблю ее. Все же, как она попала сюда? Змей показывал мне то, как она благополучно вернулась домой. Как она спаслась. Как горевала по мне. Я все это видел собственными глазами.

Или хотел видеть?

Голова разрывается. И все-таки она здесь. Я чувствую себя таким счастливым. Пусть прямо перед нами во тьме — тысячелетнее зло во плоти, но даже он замолчал. Само великодушие — не стал мешать воссоединению заблудших душ.

— Я знаю, что делать. Прошу, доверься мне. Ты уже спас меня однажды, — услышал я от Мерьем.

— Я такой дурак, — ответил я ей, — Вернемся домой и я искупаю все свои грехи перед тобой. Ибо во всей этой мороке только моя вина.

— Не твоя, — ответила Мерьем, махнув мечом в сторону темноты, — его.

— Вряд ли бы ты дошла до Ирана пешком, — вырвалось у меня.

— И то верно, — рассмеялась она. Смех ее был до невозможного заразительный, как обычно. — Я убью тебя, — выкрикнула Мерьем, делая шаг вперед, когда мы услышали шипение.

Однако шипел не змей. Шипело что-то под ногами. Мы синхронно опустили головы. Ящерица, названная Кактусом, обозленно пятилась от Мерьем. И в этот момент ее голос дрогнул.

— Вахназ? — спросила она.

***НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

— Ты слышал все, Дитя? — спросил Змей.

Я не ответил.

Все-таки, странное ощущение, когда сознание раскалывается на несколько частей. Только что был Эш, а потом его место заняла она.

Я не понимаю, что я.

— Сосуд, — услышал я Змея.

— Я слышал ее мысли, — сказал я, — Увидел ее глазами, что произошло. Вахназ...

— Мое первое воплощение. Девчонка не знала, что он бессмертен. Мы живем циклами, Аждан. И после конца всегда следует новое начало.

Я оглянулся. Темно. Я словно упал в бездну или оказался в невесомости; вокруг — ничто. Лишь голос Змея слышен в моей голове.

— Ты обманывал Кессара? — спросил я, — он говорил, что видел, как Мерьем вернулась домой. Ты показал ему это.

— Я показал ему то, что он хотел видеть. Хочешь взглянуть, как все было на самом деле?

— Я хочу убить тебя, — ответил я.

— Торопишься, — я услышал в его голове ухмылку. Или мне показалось?

— Я знаю, что ты такое, Дитя. И знаю, как все было на самом деле. Еще знаю, как все закончится.

— Твоей смертью, — огрызнулся я.

— Ты совсем меня не слушал, — резюмировал шепот.

Я почувствовал, как пространство вокруг меня начало двигаться. И только когда тьма уступила место чешуе, я понял, где нахожусь. Прямо в объятиях Ажи Дахака. В самом центре его огромных колец.

У Змея было три головы размером с дом каждая. Один его глаз был размером с человека. У меня перехватило дыхание. Я испытал дикий ужас и... благоговение.

Он был прекрасен.

— Прекрасен? — услышал я его шепот, но его рот не двинулся. Голос был только в моей голове.

— Что ты делаешь в моей голове? Убирайся.

— Я — везде. А вот ты действительно совсем меня не слушал.

— Я слушал. Говоришь, что знаешь, что я такое? С какой стати мне тебе верить, когда я знаю, что ты обманул Кессара?

— Дело твое. — просто прошипел он в ответ.

Но он точно знал всё. Змей был абсолютным: его не было нигде и в то же время он был везде.

Его не было в том логове с самого начала. Он был лишь только в моем сознании. И в сознании Кессара. И в сознании людей в деревне.

— Знаешь, как звучит пророчество, Аждан? Дитя, восставшее из праха и вобравшее в себя души верных и неверных, продолжит цикл.

И что он делает? Пытается подогреть мой интерес?

— Меня больше волнует, как тебя убить, если ты бестелесный. — Произнес я.

— Торопишься. У нас много времени. Все потому, что здесь его не существует.

— Расскажи мне, кто я. — Попросил тогда я.

Змей некоторое время молчал.

— Я покажу. Посмотри мне в глаза.

Кессар ведь предупреждал меня. Однако Змей не уговаривал меня. Еще — он не выглядел абсолютным злом. Я чувствовал в нем родной сердцу хаос, который словно заполнял пустоту, которую чувствовал со своего пробуждения в песках.

Мне даже не пришлось вскидывать голову — оба огромных желтых глаза оказались прямо передо мной.

И тогда я поднял глаза.

VIII Daxma ahūraya. Прах Владыки

Вначале была только суша — мёртвая, потрескавшаяся, пыльная, как кости праотцев. И в этой великой тишине, что звенела, будто натянутая струна, явился Он — Безымянный, Ползущий по Пеплу, Первый Движущийся.

— Кессар рассказывал мне легенду о тебе. Неужели все то — ложь?

— Ложь? Лишь слово. Реальностей столько же, сколько легенд в этом мире.

— Он сказал, что тебя заперли на вершине горы за то, что ты грозился уничтожить мир.

— Мир справился и без моей помощи. Смотри.

Картины сменяли друг друга с сумасшедшей скоростью, словно Змей листал летопись этого мира одной силой мысли.

— Ты создал нас, — произнес я.

— Первые мои дети до сих пор крепко со мной связаны. Есть давно написанная история, которую нельзя переписать.

— Мир давно шел к самоуничтожению, — ответил я, — Я не хочу видеть то, что ты мне показываешь, Ажи Дахака. Покажи то, что случилось со мной на самом деле. Расскажи, что случилось с Кессаром. Покажи мне, почему выбрал меня.

— Ты не видишь и не хочешь видеть всего. Тебе придется очень тяжело, Дитя.

— Ты обещал показать мне, кто я, а не показывать историю сотворения Вселенной.

— Это и есть ты. Память этого мира.

И тогда я увидел обугленное тело на алтаре. Марашта собственноручно вылила божественную кровь на это тело, а миру пришел конец несколькими мгновениями после.

— Вахназ — то, на чем держится мир. Мои глаза и уши на земле. Мое первое воплощение.

— Вахназ? Мой Кактус?

Я вспомнил: та змея, что поставила мне метку при пробуждении. Скорпион, найденный в пещере. Ящерица, следующая за нами. Вахназ.

— Ты следил за нами через него?

— Зачем же? — услышал я в его голосе что-то вроде улыбки. Разве змеи улыбаются?

— Убив Вахназа, Мерьем уничтожила мир?

— Вахназ — лишь символ. Не вини ее в этом, — ответил Змей, — она не знала, что делает. Мир лишь воспользовался ее руками, давая тебе жизнь. Но людей убил ты, Аждан.

Я?

Десятки. Потом сотни. Потом тысячи. Миллионы смертей. Смерть мира была предрешена давным давно.

— Зачем ты тешишь Кессара надеждами на счастливое воссоединение? — спросил я, — Всех людей в мире стерло очень скоро после его смерти. Он ведь даже не знает, что Мерьем умерла очень скоро после него.

— Я даю людям то, что они хотят. Кессар сам себя обманул, глядя в мои глаза.

Снова картина перед глазами: Мерьем вонзает в себя кинжал и тело ее становится прахом. Что-то светится, словно маленький драгоценный камень, вылетая из груди.

— Что это? — спросил я.

— Часть тебя. Смотри, Аждан. Сейчас ты увидишь, что ты такое.

Погибшие и даже не осознавшие этого люди в мгновение стали пеплом. Из каждого показалось свечение. Миллионы огней, словно звездопад, направились в одну сторону.

— Жизни? — спросил я.

— Души, — ответил он.

Все души мира собрались в одно большое светило, что с грохотом из ярких фейерверков ворвалось в обугленное тело на алтаре.

Так и появился я.

Дитя Праха. Аждан.

— А ТЕПЕРЬ БЕГИ.

Не ведая, зачем, я побежал.

Что я чувствовал? Не знаю. Пол под ногами рушился и я продолжал бежать, чтобы не стать ничем. Падать в бездну — страшно. Еще страшнее то, что никто не спасет. Даже Отец.

Ирония в том, что я был всем и ничем одновременно. У меня не было личности; была лишь память мира и миллионы душ, собранные в одно целое в одном теле.

Пусто.

Помоги мне, Кессар. Прошу, вытащи меня отсюда. Я не знаю, что я. Помоги мне выбраться, мне кажется, я теряю себя.

«И, Эш. Если начнешь терять рассудок, позови меня, хорошо? Просто позови. Я — твой якорь. Верну тебя к нам, хорошо?»

— Кессар! — закричал я из последних сил, не переставая бежать.

— Интересно, — прошептал Змей в ответ.

***НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Я упал на колени. Голос Мерьем добровольно отступил, а я снова взял контроль над телом в свои руки.

Кессар стоял возле меня, сжимая руками плечи.

— Ты здесь, ты снова со мной. Мерьем помогла мне вернуть тебя к нам. Ты в порядке?

— Змей лгал тебе, Кессар. Мне нужно так много тебе рассказать. Мы должны закрыть эту петлю как можно скорее, понимаешь?

Кессар хлопнул меня по плечу, счастливо улыбаясь. Он не знал ровным счетом ничего. Даже о том, что они погибли с Мерьем в один чертов день. О том, что мир был разрушен.

МНОЙ.

Послышалось шипение.

Мы синхронно обернулись. Ящерица начала вытягиваться и видоизменяться до змеиных размеров, не прекращая угрожающе шипеть.

— Вахназ. — Сказал я.

— Вахназ? — Переспросил Кессар, — Это...

Кессар в мгновение побледнел.

— Это тот самый Змей, что убил меня.

Кессар поднялся, мгновенно доставая кинжал, и я почувствовал его желание убить его.

— Мерьем тебе поможет, Эш. Вы сможете вместе убить Змея, она знает, что делать, а я займусь этой рептилией. Черт, знал же, что этот твой Кактус какой-то необычный. Надо было довериться чутью и придавить его еще тогда.

Ничего бы у Кессара не вышло. Вахназ — бессмертный символ петли.

— Его не убить, Кессар, — сказал я.

В голове послышался голос Мерьем и я позволил ему вырваться.

— Я уже убила этого сукиного сына, какого черта он снова здесь?

— Мне нравится новая Мерьем, — присвистнул Кессар, — Я убью его снова, — достал он из кармана сигару и зажег ее от факела на стене. — Просто займитесь Змеем.

«Эш, ты меня слышишь?» — пронеслось в голове.

«Слышу», — ответил я так же мысленно.

«Я знаю, что делать», — прошептала Мерьем и я почувствовал, как ее руки невидимым прикосновением взяли мои руки в свои, — «Доверишься мне и мы сможем победить. Не верь тому, что он тебе говорит и показывает. В Змее нет правды.»

«Мерьем», — прошептал я мысленно, — «Змей показал мне, кто я. Мир умер сразу после твоей смерти. Наша битва бессмысленна — твое тело стало прахом в нашем мире.»

Тут моя рука ударила меня по щеке. От неожиданности я чуть не вскрикнул.

«Я сказала, не слушай то, что он тебе шепчет, чем ты слушаешь?» — возмутилась она.

Опасная женщина. Лучше с ней не спорить.

«Змей — лжец!» — повторила она.

«Как скажешь», — выдохнул я, игнорируя шипение на краю сознания, взмахивая мечом, — «что ты о нем знаешь?»

«Знаю то, что Кессар — единственное, что помогает тебе... нам оставаться в рассудке. Он то, чего здесь быть не должно. Якорь. Ты должен защищать его, если Змей захочет напасть, понял?»

«Понял, — сказал я, — как нам убить его?»

«В тебе его сила и ты способен его ранить. Попробуем мечом для начала?»

«Он же бестелесный...»

«ОН — ЛЖЕЦ! Пустая ты голова, Эш. Все вы мужчины об одном и том же. Слушаете все, что можно, кроме здравого рассудка!»

— Да что ты говоришь! — не удержался я.

— Что у вас там? — крикнул Кессар, наступая на Вахназа.

— Ты уверен, что справишься с ним? Вахназ уже однажды убил тебя, — сказал я.

— Безоружного и в темной пещере? Пошел ты, Эш! Так и скажи что не веришь в меня.

Кессар махнул мне рукой с сигарой.

— Идите уже.

Я зашагал прямо во тьму.

За всей волокитой я совсем не заметил главного — Змей все также прятался в тени, совершенно ничего не предпринимая. Словно наблюдал за представлением. Во мне была его кровь — я знал, что могу его почувствовать. Но Змей был молчалив и спокоен.

И мы нашли его.

Тьма дрогнула.

Не как туман — как живая кожа. Она отпрянула от нас, и гигантская голова Змея медленно поднялась из мрака. Две другие скользнули следом, окружая меня полукольцом.

Его голос ударил в череп, как раскат грома:

— Ты не победишь, Аждан.

«Он давит на нас. Эш. Дыши. Дай мне руку.»

Мерьем сжала моё сознание своей волей — холодной, стальной.

Лезвие в моей ладони засияло. Метка вспыхнула огнём.

— Ты ошибся, — сказал я. Но голос был двойным. Мужским и женским. — Это мы тебя убьём.

Змей рассмеялся — как будто горы рушились.

— Попробуй.

Одна из голов рванулась вперёд. Я едва успел выставить меч. Удар был таким сильным, что меня отбросило к стене. Камень треснул подо мной.

«Влево!»

Я повиновался, даже не думая. Чешуйчатая морда ударила там, где секунду назад было моё лицо. Камни разлетелись.

«Он тяжёлый. Он медленнее нас. Эш, слушай меня.»

— Слушаю, — выдохнул я, уклоняясь, перепрыгивая змеиные кольца, чувствуя как тело двигается на пределе возможного.

— ЛОЖЬ, — прорычал Змей, резко уводя голову вбок и пытаясь сбить меня хвостом.

«Прыгай!»

Я прыгнул. Хвост прошёл под ногами как удар катапульты. Воздух загудел.

Меч снова вспыхнул — так ярко, что змеиные глаза зажмурились.

— Огонь...? — прошипел он.

— Твоя кровь, — сказал я. — Она во мне.

Я ударил.

Клинок вошёл в чешую Змея на миг — и вырвал из него крик. Чёрный дым вырвался из раны, словно из треснувшей печи.

«Ещё! Пока он слеп!»

Я ринулся вперёд.

Две головы обрушились на меня одновременно — я нырнул под одну, отпрыгнул от другой, и на мгновение почувствовал синхронность с Мерьем: мои движения — её. Её ярость — моя.

Мы были идеальным оружием.

Клинок сорвался вниз, разрубая одну голову пополам — что-то вязкое и обжигающе-холодное забрызгало руки.

— Н-НЕТ! — рявкнул Змей.

«Он уязвим. Его тело — здесь. Давай, Эш!»

Вторая голова попыталась впечатать меня в стену. Я присел — камень над головой разлетелся.

Я взрылся вверх, прыгнув на его огромный рог, перебираясь по черепу.

«В глаз. ВГЛУБЬ.»

Я вонзил меч.

Жёлтый глаз вспыхнул белым огнём. Змей взревел так, что лёд в венах лопнул.

Он бился, крутился, сбивал меня хвостом, швырял о стены — но меч не выпускал. Он был будто прибит к ладони.

Крик стал глухим хрипом.

Оставшаяся голова метнулась вперёд, пытаясь откусить меня вместе с мечом. Ярость, паника, страх — всё смешалось.

«Сейчас! Пока он ослеп!»

Я развернулся и ударил в самое основание черепа.

Под чешуёй что-то хрустнуло.

Горло Змея разорвалось ревом — и вдруг затихло.

Его гигантское тело дрогнуло.

Потом — обмякло.

Потом — рухнуло, заглушая всё вокруг.

Трещины пошли по полу.

Воздух прогудел.

Тьма расступилась.

«Мы... сделали это...» — прошептала Мерьем.

Её голос дрогнул.

Она впервые плакала от облегчения.

Я стоял среди обломков гиганта, меч вибрировал в моей руке, а вокруг поднимался лёгкий, серебристый прах.

— Молодец, герой. — Услышал я голос Мерьем. — У меня есть младший брат. Вы с ним очень похожи. По идее ты и есть мой брат — по непутевому отцу только.

Я почувствовал, как она кладет мне призрачную руку на голову.

Пепел ещё кружил в воздухе, оседая на волосы, ресницы, на тёплую кожу.

Мы дышали тяжело — и счастливо.

Боже, как же давно я не слышал, чтобы Мерьем смеялась так... легко.

— Мы справились? — спросил я.

— Конечно справились, дурачок. В тебе — кровь змея. Метка, в конце концов.

— Я думал, она исчезнет после его смерти, — признался я.

— Я помогу тебе избавиться от нее, хорошо? Веришь мне?

— Верю, сестренка, — хохотнул я, — Теперь вы сможете быть счастливы.

— Мой Кессар так сильно скучал, что все уши тебе прожужжал, да?

— Есть такое, — сказал я, усмехаясь. — Ты не видела всего, так?

— Отрывками, — призналась она, — душа просыпалась и снова засыпала. Было тяжело. Моя душа неполноценна в тебе — есть только та часть что все время тянулась к Кессару. Остальное... — она запнулась.

— Не думай об этом, — сказал я, — Если твоя душа смогла поселиться в моем теле, то сможет переселиться обратно. Мы найдем способ.

— Найдем, — я почувствовал, как она улыбается, — всё самое тяжелое позади, мальчик мой. Пошли обратно.

Я взглянул на свой меч, весь в черной крови бывшего Бога.

Мы победили.

— Вижу, вы справились, — крикнул Кессар.

Я пригляделся. В одной его руке был кинжал с которого стекала черная кровь, во второй — обезглавленнле змеиное тело Вахназа. Сигара его сгорела на две трети.

— Как и ты, — улыбнулся я.

«Позволишь?» — тихо шепнула мне Мерьем.

«Валяй, — также тихо прошептал я, отдавая ей контроль над телом.

И она побежала. Я чувствовал как она шла сначала медленно — тело ныло, дыхание рвалось, руки дрожали.

Но чем ближе становилось сияние факела впереди, тем быстрее мы шли. Шаг, ещё шаг... и вот уже почти бег.

Наше тело двигалось огромными мощными шагами, но внутри бежала она — маленькая, хрупкая, любимая.

Она сама вела каждое движение.

— Кессар! Мы спасли мир! — смеялась Мерьем, — Ты снова куришь? Брось эту гадость!

Он раскрыл руки, откидывая кинжал и труп Вахназа в стороны. Те с треском упали на каменный пол, лишаясь движения. Расхохотался, сплевывая сигару прямо на пол.

— Идите сюда, — широко улыбнулся он, — Я ждал этого момента много лет.

Мерьем звонко рассмеялась.

И тут в сознании что-то щелкнуло. Словно внутри черепа со скрипом отворилась большая железная дверь. Отняла волю и отодвинуло сознание в сторону.

Чем шире раскидываешь руки, тем проще тебя распять.

— Эш? — выдохнула Мерьем на бегу, — Эш, нет! Нет-нет-нет!

Но руки больше не повиновались. Ни меня, ни ее.

Ты ведь совсем меня не слушал, Дитя.

Меч вошёл в его грудь так мягко, будто лезвие вошло в воду.

Глухой звук. Тёплая кровь брызнула на лицо. Кессар дёрнулся вперёд — не от удара, а... потому что всё ещё шёл навстречу, чтобы обнять.

— Мерьем? — спросил он, падая в мои объятия.

Я прижал к себе Кессара, когда лезвие вышло с обратной стороны. Прижал так крепко, как мог.

IX ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ

Кессар продолжал стоять. Почти упрямо удерживая себя на ногах, будто мог оттолкнуть смерть силой одной гордости. А когда стало невмоготу, начал медленно оседать.

— Черт! — закричала Мерьем, — Не трогай меч, Эш, не трогай!

— Классно подрезал, — усмехнулся Кессар, кашлянув кровью, — Прямо, как я учил.

— Заткнись! — ответил я, оседая с ним на пол.

— Второй раз не умирают, — закатил глаза он, — это просто я в рубашке родился. Испытать такое дважды, надо же!

— Он же сказал тебе заткнуться! — выпалила Мерьем, — Эш, у тебя есть, чем перевязать? Знаешь, как остановить кровь?

— Что за напасть! — кашлянул Кессар, — Оставьте это, не жилец я.

— Я НЕ МОГУ ПОТЕРЯТЬ ТЕБЯ ВО ВТОРОЙ РАЗ! — Сквозь слезы прокричала Мерьем.

Я чувствовал то же, что и она. И если у меня могли быть чувства, то они ложились поверх ее.

— Кессар, — я коснулся рукой его лица, — Прости меня, Кессар, — губы мои задрожали.

— Это не ты, — шепнула Мерьем.

— Ты все-таки посмотрел в его глаза? — хохотнул Кессар, — Любопытный ты, Эш. Говорил ведь не смотреть.

Струйка крови стекла по его подбородку.

— Мерьем, моя кровь поможет? Кровь Змея? Разрежь мне вену, дай испить ему крови. Может, выйдет?

— Не выйдет, — прошептала она, — он не принадлежит Змею. Его существование в этом мире — простая ошибка.

Мерьем опустила руки. Я почувствовал, как душа ее в моем теле ослабевает. Опускает руки.

— Кессар, прошу, посмотри на меня, — попросила Мерьем.

Кессар и так смотрел на меня. Но его взгляд словно копнул глубже, находя там Мерьем.

— Осколок души, что привязан к тебе. Умрешь ты — умру и я. Мы будем вместе, слышишь меня?

Тогда уже Кессар отвел взгляд. Глаза его наполнились слезами.

— Я так и не смог тебя спасти, — прошептал он. — И тебя, Эш. Я и тебя спасти не смог.

— Кессар, — обратился я к нему, — прошу, не уходи. Я убью Змея и сломаю петлю, хорошо? Поживи еще немного, мы что-нибудь обязательно придумаем. Мне столько всего нужно тебе рассказать!

Кессар плакал. Кровь алой лужей медленно растекалась вокруг его тела. Я подложил ладонь под его голову.

— Ты стал мне другом, Эш...

— Ты дал мне имя, — мой голос надорвался.

— ...Я бы даже сказал — братом. Чего ты рыдаешь? Эшар! Утри слезы, еще не все потеряно.

Дыхание сбилось.

— Я уйду с тобой, милый, — шепнула Мерьем.

Кессар протянул бледную руку к нашему лицу и погладил по щеке.

— Этот обломок души всегда рвался к тебе, — продолжила она, — потому у меня и получилось добраться и увидеть тебя снова. И я не смогу удерживать его в этом теле, если ты уйдешь.

— Знаешь, Мерьем. Прошлый раз я умер и не успел сказать, что люблю тебя. Всем сердцем и душой. Я буду любить тебя даже после смерти. И если мы когда-нибудь переродимся, я найду тебя снова. Я люблю тебя, луна моя.

— И я тебя люблю, — улыбнулась она, стирая кровь с его подбородка.

Я почувствовал, как душа ее медленно угасает в моем теле.

— Эш, у этой битвы не могло быть ни победы, ни поражения с самого начала. Просто не опускай руки. Борись до последнего, — шепнул Кессар,когда кожа его стала бледнее мела, — Я вытащу тебя, если ты сойдешь с ума. Просто позови, понял?

Я кивнул.

— Прощай, львенок, — услышал я отголосок Мерьем и почувствовал, как чьи то губы касаются моего лба в невесомом прикосновении. — У тебя все еще есть осколок. Он поможет тебе.

А потом голоса затихли. Я снова остался один.

Послышалось шевеление сбоку — я обернулся: голова у Вахназа отрастала снова, но он больше не хотел напасть. Просто зализывал раны, свернувшись кольцами неподалеку.

Все было зря?

А когда Вахназ медленно подполз ко мне, запуская клыки в бледную шею Кессара, я услышал шепот на краю сознания.

— Кессар раз за разом мешал истории мира свершиться. Он — ошибка, которой в этом мире быть не должно. Ты уверен, что хочешь сразить меня?

— Ты убил и Мерьем. А ведь она — твое Дитя. Ты убиваешь все, что тебе дорого.

— Это ТЫ убиваешь все, что тебе дорого, — ответил он.

Тело Кессара начало осыпаться пеплом в моих руках, погребая под собой Вахназа. Новая смерть — новое перерождение.

— Теперь ты готов увидеть, как все было?

Голоса в моей голове становились все громче. Они не принадлежали Змею — это были голоса душ, погребенных во мне с концом мира. Они кричали наперебой, заставляя черепную коробку трещат по швам.

— Зачем ты это сделал? — спросил я наконец.

— Ты — новый Бог, Дитя. Человечность тебе ни к лицу.

— Я убью тебя, — прорычал я.

— В человеческой оболочке? Никогда.

Голоса в голове становились громче. Как заставить их умолкнуть?

Их все больше.

Мне кажется, я не вынесу.

Я тут они прорвались наружу.

— Где мой сын? Где он?! Верните его!

— Я не хочу умирать! Пожалуйста, умоляю...

Женщина держит ребёнка, воду по пояс, ребёнок не дышит.

— Ты был должен защитить нас...

— Я замёрз, мама... так холодно...

— Кто ты? Почему ты носишь моё лицо?

Солдат в пыли без лица — обгорел — протягивает обломки фотографии.

— ¡Ayúdame! ¡por favor!

— Тише, тише, тише, всё будет хорошо, малыш...

— Не отходи! НЕ ОТХОДИ!

Старуха на крыше дома, что поглощает вода, шепчет молитву на фарси.

— Почему горит небо? Почему?

— Я видел Бога. Его глаза были пустыми.

— Мы погибнем, брат. Мы уже погибли.

Девочка в пышном платье бежит от падающей стены — не успевает.

— Стой! Не бросай меня! Я всё ещё жив!

— Убегай! УБЕГАЙ!

— Господи, прости меня...

— Папа, ты вернёшься?

Слишком много крови на стенах. Словно их рубили без разбора.

— Я помню тебя... Ты был палачом.

— Ты — тьма, что дышит нами...

— 죽지 마! 안 돼, 제발!

— Я не хотел войны... честно...

— Мы умирали так долго... так медленно...

— Почему ты взял наше имя? Верни... верни...

— Пей мою кровь. ПЕЙ.

— Твоё сердце — наше сердце...

— Aš mirštu... šalta... šalta...

Оторвало руку. Одну, потом вторую. Странно, но я их все еще чувствую.

— Я видел, как рушился город... да, да, помню... помнишь?

— Он не спасет тебя. Никто не спасет.

— Аждан... Аждан... Ты наш дом... наш гроб...

— НЕТ! НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ СНОВА!

— Твоё тело — обман. Твоё имя — ложь.

— Убей нас... убей... или освободи...

— Я помню море... Большую воду... после неё — только тишина.

— Где моё имя? Как меня звали?..

— Больно. Так больно... Ты чувствуешь? Ты должен чувствовать!

Сотни рук тянутся вверх — потом исчезают.

— АЖДААН.

— ПОМОГИ.

— УНИЧТОЖЬ.

— ВОССТАНЬ.

— УМРИ.

— ЖИВИ.

— СЛИШКОМ МНОГО ГОЛОСОВ—

— ТЫ — ПАМЯТЬ. ТЫ — ПЕПЕЛ.

— ТЫ — МЫ.

«Эш... Эш, держись. Не отпускай. Не дай им сломать тебя... пожалуйста...»

Мерьем.Тонущая среди миллиардов мертвецов.

Пальцы мои задрожали и я почувствовал, как жилы на шее вздулись.

ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ.

Время шло не линейно. Слои прошлого накладывались на настоящее.

Я увидел Кессара падающим в двух, трёх, двадцати версиях смерти. То позже, то раньше. То сейчас, то никогда.

Я видел рождение Мерьем и её последний вздох одновременно.

Я видел обугленное тело на алтаре, и миллионы светящихся душ, влетающих в него, и дитя из праха, и самого себя, смотрящего на всё это извне, как на чужой сон.

И в мгновение все голоса слились в один, напевающий дьявольскую колыбельную — песню начала и конца одновременно.

УНИЧТОЖЬ. СРАВНЯЙ С ЗЕМЛЕЙ.

И тогда я позволил им вырваться.

Мир рухнул не сразу — он начал рассыпаться с едва слышного треска, будто кто-то провёл лезвием по самому позвоночнику реальности. Вначале я думал, что это звук внутри меня, очередная попытка сотен голосов прорваться наружу, но потом понял — трещит само пространство.

Земля под ногами дрогнула.Долина, ещё недавно такая живая, вдруг стала выгибаться, как будто её толкнули изнутри. Почва пошла волнами, каменные пласты вздувались и рушились, словно их разрывали руками. Трава сначала почернела, потом мгновенно испарилась, оставив после себя только обугленные следы прожилок.

А затем всё сорвалось.

Я почувствовал, как одна душа внутри меня зажглась огнём, потом другая, третья — и вскоре весь мой внутренний мир вспыхнул, будто получил команду пробуждения. Они не кричали — они пели, разноязыким, разодранным, невыносимым хором. Пели так, что каждый звук ломал воздух вокруг, превращая его в ножи.

И я перестал быть телом.

Мой силуэт вытянулся, разорвался по швам, стал чем-то полупрозрачным, рвущимся вверх. Я был похож на столб ветра, на вихрь света и тени одновременно, на нечто, чему не нужны ни кожа, ни кости.

Я стал движением.Стихией.Откликом миллионов смертей.

Когда я взмыл, долина подо мной поползла, как высохшая глина. Трещины разошлись в стороны, каждая — будто ответ на моё дыхание. Я промчался над землёй, и всё, чего касалась моя тень, разлеталось на пепел: камни превращались в пыль, реки — в пар, мосты — в обломки света, которые гасли ещё до того, как успевали упасть.

Горы впереди поднялись, закрывая горизонт, как стены крепости. Но стоит мне приблизиться — и их вершины трескались, рушились, осыпались гулкими лавинами. Целые хребты стирались в одно короткое мгновение, будто кто-то чертил линию по глине и ломал её пополам.

Я летел дальше — и мир отступал.

Города — обрушивались, как карточные. Каменные башни, избы, купола, храмы — всё съёживалось в себя, проваливалось и исчезало. Стеклянные окна лопались с тихим щелчком, будто давали миру последний знак капитуляции. Улицы горели от одного моего приближения; плиты мостовых разрывались на сотни тонких пластин и улетали в пустоту, словно кто-то срывал их ветерком.

А дальше — леса. Огромные, густые — исчезающие в одно дыхание. Деревья вспыхивали от корней до верхушек, превращались в искры, и тут же гасли, не успев обернуться пеплом. Я видел, как звери растворяются в воздухе, даже не доходя до собственного крика. Всё живое исчезало настолько быстро, что мир не успевал испытывать боль.

Надо мной трещало небо.

Трещины расползались по облакам, будто небесный свод стал стеклянным и кто-то бил по нему изнутри. Свет звёзд дрожал, гас, угасал совсем — и между трещинами появлялись полосы пустоты, что были чернее ночи.

Чем быстрее я нёсся, тем стремительнее рушилась вселенная. Небо ломалось, как потолок, земля — как подгнивший настил, горы — как соль под молотком. Я летел между мирами, и каждый мир, каждый слой пространства трескался, гнулся, скручивался спиралью и исчезал, будто был лишь страницей книги, которую кто-то рвал пополам.

Голоса внутри меня поднимались в экстаз — это была не боль, не ярость, не мольба. Это было торжество.

Мир давно перестал существовать, но я почувствовал это только сейчас — когда последняя пелена звука упала, и наступила оглушительная, беспощадная тишина. Всё живое, всё мёртвое, всё, что когда-то дышало, шло, верило или страдало, осыпалось мягким тёплым пеплом. Я стоял в его центре, и казалось, будто я — единственное оставшееся движение в замершей реальности.

И среди этой пустоты, выжившим вопреки самому смыслу выживания, стоял он — Змей.

Его исполинское тело трескалось, словно он был не существом, а древним идолом, удерживающимся на земле только силой привычки. Чешуя обуглилась, головы поочерёдно опускались и поднимались, но в его взгляде было странное спокойствие. Удовлетворение. Почти радость.

— Значит, вот так... — произнёс он, разглядывая меня так, будто видит наконец то, чего ждал тысячелетиями. — Ты уничтожил всё, Аждан.

Я ничего не ответил. Голоса душ внутри меня замолкли — впервые. Мир внутри и мир вокруг стали одинаково пусты.

Змей медленно поднял ближайшую голову, её тень прошла по пеплу.— Ты же сам сказал, что зло циклично.

Голос его теперь звучал мягче, глубже, будто он собирался рассказать мне секрет.

— Знаешь, в чём правда? Убивший меня... встаёт на моё место.

Он вытянул шею чуть вперёд, как будто приглашал меня ближе, и улыбнулся своей древней, изломанной улыбкой.

— Так было всегда. И так будет всегда. Это не ты разрушил мир. Это роль, которую ты принял. Та, что была твоей с самого начала.

В ту секунду, когда я услышал его слова, всё, что он показывал мне раньше — разрушение, огонь, пепел, гибель — вдруг стало ясным. Это были не воспоминания прошлого. И не пророчества будущего.

Это были я.Это было то, что я уже сделал.То, что я должен был сделать.То, что сделал до этого — бесчисленное количество раз.

Змей чуть склонил голову, словно благословлял меня.

— Наконец-то я могу умереть, — сказал он почти ласково.

Я не поднимал меч.Не делал ни шага.Не двигал рукой.

Он умер от одного моего взгляда.

Тело Змея разверзлось, как под гнетом невидимой силы, рассыпалось на огромные пласты и разлетелось прахом, смешавшись с тем, что остался от мира. Последнее, что я увидел в его глазах, — удовлетворение. Настоящее. Глубокое.

Он хотел этого.Он ждал меня.

И я стал тем, кого он вырастил.

Когда его прах лёг на землю, пространство вокруг дрогнуло. Пепел поднялся в воздух, словно слушая только мой внутренний ритм, и начал медленно собираться во что-то.

Он поднимался из праха, складываясь под собственным весом, словно мир сам создавал мне место. Я смотрел на него, не пытаясь остановить. Просто понимал: это — часть цикла. Часть роли. Часть меня.

Когда трон был готов, я сел.

Пепел подо мной тихо хрустнул, как засохшая земля под первым шагом.Я оглядел мир — точнее, то, что от него осталось.Пустоту.

Бесконечное серое море, где нет ни ветра, ни звука, ни тени.

И только тогда в голове прозвучал мой собственный голос — спокойный, ровный, чужой:

«Теперь... я жду посланника.Того, кто сможет убить меня.»

Я замолчал. Пепел оседал на мои плечи, словно тяжесть короны, которой у меня никогда не было.

«Но в мире... — я огляделся ещё раз, медленно, как будто надеялся увидеть хоть что-то живое, — ...в мире больше никого не осталось.»

И тишина стала моей единственной компанией.

X ЭПИЛОГ

Я не знаю, сколько времени прошло. Здесь, в прахе и безвременьи, дни неотличимы от ночей. Мир молчит — не потому что спит, а потому что его больше нет. Я сижу на троне, который сам же и создал: насыпь из серой золы, перемолотых костей и сгоревших судеб. Говорят, короли сидят на золоте. Я — на прахе. Под стать тому, кем стал.

Смешно. Когда-то я проснулся в пустыне и не помнил даже собственного имени. Теперь я помню слишком много: миллионы голосов, миллионы жизней, миллионы смертей. Память мира. Бремя мира. Проклятие мира. То самое, от которого Змей так долго пытался избавиться.

И он избавился. Перед смертью Ажи Дахак только и сказал:

«Убивший меня встанет на моё место.»

Вот я и встал.

Забавно. Стоило мне стать Богом — и я наконец понял, что значит быть по-настоящему одиноким. Не в том человеческом смысле, когда сидишь в темной комнате и ноешь о несчастной судьбе. Это смешно. Настоящее одиночество — когда не существует комнаты, мира, людей, времени, когда нет ничего, кроме тебя самого... и праха, которым ты задыхаешься.

Миллионы голосов тихо ворочаются у меня в голове. Они как мухи. Как черви. Как горячие иголки.Шепчут, ворчат, ноют, рыдают.Иногда смеются — моим смехом.

Но двое... двое всегда громче.

Кессар.Ты все еще там. Я чувствую. Пряный, упрямый, яркий. Всё дерешься. Даже мертвый — дерешься. Твой смех звенит в моей черепной коробке, как ложка о стенки глиняной чаши.

Мерьем.

Ты шипишь в моей крови, как огонь на масле.

Ты была первой трещиной. Первой искрой.

Ты рвала меня изнутри,

и все равно держала за руку,

И тут я понимаю —

это не они.

Это я сам их придумал.

Чтобы не сойти с ума окончательно.

Смешно, да? Бог, который умоляет хоть кого-то войти в его мир-пустоту.

Но вдруг...

Издалека, будто изнутри тьмы, донёсся тихий шелест. Я подумал, что снова слышу остаточные эха душ, но нет — это было что-то иное. Что-то живое. Живое в мёртвой вселенной.

Я поднялся с трона из праха — впервые за всю вечность.

Там, где когда-то стояла гора, где был алтарь, где погиб и мир, и мы, — в серой пустоте лежало что-то маленькое. Искра. Крошка света. И когда я подошёл ближе, она дрогнула. Задрожала. Раскрылась, будто яйцо.

И из треснувшей оболочки поднялось... пламя.

— Вахназ? — позвал я.

Он поднимался из горки праха Кессара, что я не смел коснуться рукой.

Птица. Маленькая. Обугленная. Но пылающая изнутри так, как не пылает ничто в этом мире. Она встрепенулась, расправила крылья — сначала из пепла, затем из огня — и посмотрела на меня.

Феникс.

Порожденный из праха мира, из праха душ, из той самой петли, которую я разорвал. Или создал заново. Кто знает?

— Ну и дурак же ты, Эш, — услышал я насмешливый голос.

Он взлетел, едва заметно коснувшись моего плеча крылом, будто благословляя или прощаясь. После этого птица взметнулась вверх — в пустое небо, куда больше никто не поднимался.

Я долго смотрел ей вслед, пока огненная точка не исчезла в бесконечности.

И вот что странно: впервые за вечность в моей груди не было боли. Только тишина. И мысль, что, возможно... возможно, даже в мире, где больше нет людей, может снова быть начало.

И всё же...

Я остаюсь здесь. Сижу на своём троне. Смотрю на место, откуда взлетел феникс.

Жду; жду того, кто придёт. Того, кто повторит мой путь. Того, кто сможет убить меня.

Потому что зло... циклично.

А пока... пока я буду рассказывать историю. Мою, их, мира. Обрывками, кусками – как умею.

Может, вы её услышите, а может — нет.

Но мне всё равно легче, когда я говорю.