Свой рай на земле

Госпожа Чёрные Крылья

XVIII

После стольких лет Элеонора наконец вернулась домой. Первый кошмарный день прожит. Второй начался. Небо скрыли тоскливые тучи, и совсем не хотелось вставать. Девушка спустилась к завтраку. За столом сидел только Николас. Он был чем-то явно встревожен, но, как только увидел дочь, сделал вид, что всё нормально. Спросил, как спалось, попытался шутить. Глаза его выдавали. С удивлением Элеон обнаружила, что у отца глаза такие же, как и у нее самой — голубовато-зеленые, грустные. Это казалось немыслимым. Раньше Элеон была похожа ни на кого, только на себя. А теперь... Николас волновался за Мэри. Супруга не захотела спуститься.

К полудню Мэри так и не вышла из комнаты. Элеон решила ее проверить. Она постучалась в дверь. Мать разрешила войти. Мэри лежала на кровати в ночной сорочке и смотрела пустым взглядом на дневник Ксандра. Элеон не знала, хочет ли мать ее видеть, поэтому остановилась у порога и несколько минут молчала. Мэри тоже ничего не говорила, только иногда вздыхала. Холодный свет от окна падал на ее лицо, и оно казалось до жути мертвым.

— Почему ты... вы... на завтраке... не бы-ла... ли... почему еще в постели? — спросила наконец Элеон.

— Я не хочу вставать, — ответила Мэри. Дневник на тумбочке возвышался над ней. — Ты меня ненавидишь, да? — спросила она.

— Нет, нет же, — сказала Элеон и подошла к матери.

Как только Мэри увидела дочь, губы ее задрожали, а глаза наполнились ужасом и болью. У Элеон чуть сердце не разорвалось.

— Это не правда, — сказала Мэри, а потом снова перевела взгляд на дневник. — Вы ненавидите меня. Я не смогла вас уберечь. Ты росла как сирота. Ксандр словно из ада вышел. А Альт и Джоуи — что они пережили? Что с ними стало? Они не хотят меня видеть. Они меня ненавидят. Я предала вас.

— Ты никого не предавала, — сказала Элеон и потянулась за дневником, но Мэри схватила его и прижала к груди. — Ма... ма, мне всё рассказал Николас. В произошедшем нет твоей вины. Никто не виноват. Просто так случилось.

— Так тебе Николас сказал? — прошипела Мэри, ее карие глаза озверели. — Ты ему не верь. Самая большая ошибка в жизни женщины — это довериться мужчине. Я тоже ему верила. И вы чуть не погибли. Он хотел, чтобы вы умерли.

— Нет же! Просто ошибка...

— Ошибка...

Мэри вдруг разревелась. Элеон ее успокаивала, но, кажется, от объятий мать рыдала только сильнее, она почти кричала. И Элеон ее оставила.

К обеду Мэри тоже не вышла. Николас и Элеон заходили к ней время от времени, но Мэри продолжала лежать на боку. Она не хотела ни есть, ни пить, и никакие уговоры не помогали ей подняться с постели.

На следующий день ситуация не изменилась. Мэри всё обнимала дневник и глядела в окно. Кажется, она даже не спала. Страшные мысли тревожили ее. Иногда душевная боль была настолько сильна, что Мэри вся сжималась и носочками рвала простыню. Женщина потеряла счет времени. Иногда к ней приходили люди. Дочь, муж, слуги, врач — это даже улыбнуло Мэри, Николас вызвал ей врача. Но они казались ей какими-то пустыми и неважными. Иногда ее переполнял ужас. Она начинала бояться за Элеон, которая сидит там, с Николасом. Вдруг он убьет дочь? Вдруг она уже мертва? Мэри хотела броситься вниз, к Элеон, но страх подняться с кровати парализовывал ее. Графиня из раза в раз прокручивала в голове одни и те же мысли и события. Дневник она больше не читала — боялась, но не выпускала из рук. Потом Николас забрал его у супруги, пока она дремала. Когда Мэри обнаружила пропажу, она неистово закричала.

На третий день у женщины поднялся жар. И если до этого Мэри можно было заставить хотя бы перекусить, теперь она не съедала больше пары ложек. Она не могла терпеть Николаса, сразу начинала орать и злиться, ей становилось хуже. Когда же видела дочь, женщину парализовывал ужас.

Происходящее казалось Элеон каким-то нереальным. Она всегда хотела найти родителей. И теперь они у нее есть, но они совсем чужие. Элеон не чувствовала, что нужна им. Наоборот, было бы лучше, если бы они никогда не встретили дочь. Мать лежала уже которые сутки на кровати. Она умирала. Лицо ее похудело и побледнело. Врач ничего не мог с этим поделать. И никто не мог. Настроение неминуемой смерти витало в воздухе. Николас был истощен и подавлен. Он часто сидел на кресле, закрыв лицо руками, взъерошивал черные кудри и при малейшем шорохе супруги срывался к ней. Мэри почти всегда не хотела его видеть, поэтому он просил слуг помочь ей. Он устал спорить с доктором, устал выслушивать бред жены и вообще очень устал. Кажется, он спал еще меньше больной. Сам Николас тоже ощущал приближение смерти. Элеон же, хотя заставляла голову поверить в то, что эти люди — ее родители, чувствовала себя чужой в этом доме. Она абсолютно не понимала, что здесь делает. Это словно оказаться на похоронах незнакомца: тебе его жаль и жаль окружающих, но ты не можешь разделить с ними боль утраты.

— Знаешь, ты очень на нее похожа, — произнес Николас.

Он долго сидел в кресле и смотрел на дочь, так что ей даже стало не по себе.

— Внешне я имею в виду, — пояснил Николас. — И было так странно, когда ты зашла в наш дом. Словно молодая Мэри явилась, но Мэри сидела рядом со мной, и она так постарела. Я еще подумал: «Незнакомка больше похожа на мою жену, чем моя жена». Только волосы у Мэри не вьются. И взгляд у тебя не такой. Глаза другие. Совсем другие. Не знаю, откуда у тебя эти глаза.

— Может, от тебя? — робко спросила Элеон. Отец выглядел не таким убитым, когда говорил о чем-то.

— Возможно. Ты уже такая взрослая. Я помню, как держал тебя на руках, затем пропасть в десять лет, и вот ты здесь, но уже не ребенок, а взрослый человек со своими взглядами, — говорил он спокойным, слегка убаюкивающим голосом. Николас описывал дочери такие чувства, какими Элеон бы не поделилась просто так, но ему, кажется, было уже всё равно. Он продолжал жить, общаться с людьми, но глаза его потухли. — И я понимаю, что время упущено. А еще маленькая Элеон и ты кажетесь мне разными людьми. Ну и бред.

Девочка не знала, что ответить. Она привыкла к молчанию в этом доме, но никак не к чистосердечным разговорам. Сказать: «Я понимаю». Нет, это глупо. Она не может его понять. Хотя отчасти да. Николас не чувствует в ней свою дочь так же, как и она не чувствует в нем своего отца. Просто будто два случайных человека.

— Хотя даже в детстве ты была очень похожа на Мэри, — продолжил Николас. — Я помню, как думал порой, какой ты будешь во взрослом возрасте, и не мог представить себе ничего другого, кроме лица Мэри. — Взгляд Элеон стал заинтересованным. — Правда, глаза совсем другие... К тому же очень умные. — Он быстро усмехнулся, а затем снова стал грустным, Элеон тоже на мгновение переняла его улыбку. — С тобой еще совсем малюткой говоришь, и, кажется, будто ты всё понимаешь, хочешь дать совет, но еще не можешь. А еще ты была спокойной, почти не плакала, добрая, ласковая, как котенок, не то, что близнецы — они еще в животе пинались. С Ксандром очень любила играть, правда, он постоянно от тебя убегал — то в библиотеку, то со своей девочкой.

— А братья мои какими были? — Элеон чуть наклонилась вперед. Николас задумался, увел взгляд в сторону, затем снова посмотрел на дочь.

— Альт, Джоуи какими были? — сказал он. — Очень умными, самостоятельными и целеустремленными. Хорошо учились, причем оба. Всё на лету схватывали. Отличные маги, и эта невероятная тяга к морю! — Глаза его даже загорелись. — Сами построим лодку, сами научимся узлам. — Николас улыбнулся и завязал воображаемый узел. — При этом они были неуправляемыми, дети сами себе на уме. Если что в голову вобьют — уже переубедить невозможно. И с сильно развитым критическим мышлением. Ничему и никому не верим, а правила — для слабаков. Честно сказать, из-за этого я их даже побаивался. — Снова улыбка. Элеон улыбнулась вслед за ним. — К тому же они и первые дети. Я сам еще ребенком был, не особо понимал, какого это — быть отцом. Мэри себя хорошо поставила перед ними — они слушались ее.

— А Ксандр, тот, что написал дневник? — спросила Элеон. — Каким он был?

— Ксандр. — Николас тяжело вздохнул. — Нервный, ранимый, добрый, — с каждым новым словом тяжесть в голосе сменялась на нежность, — больше других детей любил нас с Мэри. Ксандр особо не ладил с близнецами, зато за мной хвостиком таскался. Мы увлекались верховой ездой. Он был немного не от мира сего. Если близнецы повсюду носились и бедокурили: то стены красками окрасят, то мои записи используют как подстилку — с Ксандром, обычно тихим и хорошим мальчиком, такое случалось редко. Но если случалось, это было действительно что-то странное и пугающее, — голос Николас перешел на шепот. — Лет в шесть он, например, говорил, что в доме у нас живет человечек, и даже показывал в пустой угол: «Он смотрит прямо на вас». Мы пугались, просили его прекратить нас разыгрывать, а он плакал. Мы его к гадалке повели — она сказала, что он видит внеземные сущности, маг сильный из него выйдет. А когда магии начал учиться, у него вообще ничего не получилось. И...

Наверху что-то упало. Николас сорвался к жене. Момент упущен. Элеон пошла за отцом. Мэри стало хуже. Служанка пыталась ее накормить, но больная впала в ярость, уронила поднос и теперь кричала и билась. Служанка пыталась удержать ее. Николас помогал. Элеон присела возле.

— Всё в порядке, мама, — произнесла она ласково и погладила женщину по голове. Мэри перевела на дочь безумные глаза, от чего у девочки мурашки по спине пробежались, но она и виду не подала. — Они не обидят тебя. Только уберут осколки, чтобы ты не поранилась.

Мэри испугалась своего безумства. Из ярой неистовости она перешла в слезы.

— Нет, я должна умереть. Пожалуйста, позвольте мне умереть! Я так больше не могу.

Они снова ее успокаивали, пока служанка убиралась. Мэри уснула, продолжая бредить. Николас и Элеон вышли в коридор. Мужчина сел возле двери, тревожно ожидая, что вскоре понадобится его помощь. Элеон встала рядом. Николас встретился с ней взглядом и будто показал им: «Ты меня понимаешь. Ты одна понимаешь».

— Ложись спать, — произнес Николас устало. — Уже поздно.

— А ты?

— Я присмотрю за ней. У Мэри слишком тревожный сон. Она захочет пить или... не важно. Я буду рядом.

Мэри снова пробудилась и позвала Николаса, чтобы он принес ей воды.

Он вернулся к супруге. Элеон зашла в свою комнату, прислонилась к стене, чтобы слышать разговоры родителей.

— Мне жаль, что я так... — сказала Мэри. — Ты помнишь? Помнишь, мы были у тех религиозных людей... и ты тогда мне сказал: «Если нас изгнали из Эдема, мы создадим свой Рай на земле». Ты помнишь, ты так сказал. Как думаешь, это еще возможно?

Николас прошептал жене что-то в ответ, Элеон не услышала. Впрочем, уже через несколько минут Мэри снова проклинала мужа. Кое-как Элеон удалось уснуть, хотя сон ее был рваным. Время от времени она слышала разговоры и крики из соседней комнаты.

Посреди ночи девочка проснулась. Было темно и тихо. Элеон встала с постели и вышла проверить мать. В коридоре огонь почти потух. Мэри мирно спала, изредка бубня что-то во сне. Рядом с дверью сидел Николас. Он почти засыпал, голова его то падала на колени, то резко поднималась. Приход Элеон окончательно разбудил его.

— Как она? — спросила девочка шепотом.

— Пока что спит.

— Иди тоже, — предложила Элеон. Николас мотнул головой. — Тогда давай попьем чай? Я всё равно пока не хочу ложиться.

Они спустились. Дом спал. Элеон заварила чай и отнесла в столовую. Николас пытался побороть усталость, но она, кажется, одолевала его. Увидев дочь, он улыбнулся сквозь сон.

— Спасибо, — сказал Николас, взял чашечку в руки. — Ну, что расскажешь?

— Я? — занервничала Элеон. — Кажется, это ты начинал что-то говорить про братьев, когда мама уронила поднос.

— Да, — встрепенулся Николас и стал недовольным. — Я говорил о Хаокине. Этот его дневник... Я теперь порой ненавижу Хаокина, — признался он. — Как мог он, видя, что Мэри так страдает, не рассказать ей ничего, как мог издеваться над ее чувствами? Каким же ублюдком надо быть, чтобы поступать так с родной матерью! Но затем я вспоминаю, что она была так счастлива, когда он гостил у нас. Не знаю, как это у него получалось. Он пытался сделать ей больно, но вместо этого озадачивал ее своими проблемами, отвлекал от горя, шутил, болтал о том о сем. Он даже как-то свел нас вместе во время танца. Зачем? Я даже не ожидал...

Элеон усмехнулась.

— Зато когда я рассказала правду, маме стало плохо. Я всё испортила. — Девочка опустила глаза. — Лучше бы я никогда не приходила сюда.

— Это не так, — возразил Николас. — Ты нам нужна. Ты мне нужна. Ты моя дочь. И я от тебя не откажусь. И от мальчиков тоже нет. Я... выслал людей в город. Они должны на днях принести бумагу, которая подтвердит, что ты — Элеонора Атталь, моя дочь, моя наследница. Я написал и твоим братьям. Не думаю, что они ответят. Да и не сидят они на месте. Скорее всего, письма не дойдут. А если дойдут... — он замолчал и опустил глаза. — И Мэри ты прости. Она бы хотела проводить с тобой время, но... Она слишком долго считала вас мертвыми. Это превратилось для нее в какую-то своеобразную веру: повсюду иконы детей, постоянные жертвоприношения на могилы в виде цветов и особое мироощущение жизни как наказание за совершенный грех. Она и со мной осталась, думаю, для того же: чтобы я напоминал ей, что мы не спасли вас... Наверное, я должен был ее покинуть, чтобы больше не причинять боль. Но... она так страшно мучилась. Я не мог ее бросить. И теперь мучается. Всегда тяжело терять веру.

Николас замолк. Элеон тоже ничего больше не говорила. Это была длинная ночь. Темная и беспросветная. Мир точно замер, то ли готовясь к чему-то, то ли совсем позабыв о времени.

Невеста Дьявола

XVIII

Ариадна стояла на балконе. С неба падал снег, а у замка собиралась армия. Они воевали постоянно, побеждали одних врагов, чтобы на место их пришли другие. Оливера не было дома, как и других мужчин. Женщины страшно боялись за любимых, и Ариадна заражалась этим страхом. Они помирились тогда после ссоры. Ариадна любила Оливера и готова была ему простить всё, лишь бы он был рядом. Время от времени мужчины возвращались, военнокомандующие садились в зал для совещаний, а после Оливер шел в свою комнату, где его уже встречала Ариадна. Им не нужно было слов. Влюбленные порой просто сидели вместе и смотрели на падающий снег за окном. Девушка держала руку жениха и боялась, что, если она ослабит хватку, он исчезнет.

На совете уже битый час обсуждался один вопрос. Ка вместе с частью собравшихся считал, что бесполезно отсиживаться, нужно атаковать короля. Пока не убьешь чудовище, бесполезно рубить его головы — на месте одной появятся новые. Оливер был против. Он считал, что они потеряют всё, если оставят замок. В спор шли любые аргументы, но вот признания от Ка Оливер никак не ожидал.

— Может, ты еще и мир с королем предложишь? — спросил юный принц. — Мы умрем здесь, дожидаясь, пока у короля иссякнут силы с нами сражаться. Мы умрем, а он будет жить. Наши дети умрут, а он будет жить. Дети наших детей умрут, а он будет жить. И он убьет их всех.

Ка рассказал, как король пользуется переселением душ для своего вечного правления. Когда одно тело стареет, он вынимает из него сознание и помещает в тело своего ребенка, а прежнее тело убивает. И так уже много лет. И никогда король не прощает своим врагам. Он уничтожает их. А в последние годы вообще начал сходить с ума, казнить и невиновных. И он не остановится, если его никто не остановит.

Эти слова сильно подействовали на присутствующих, окончательно разделив их на два лагеря: тех, кто останется защищать замок с Оливером, и тех, кто идет на Дюжинку с Ка.

После совещания Ариадна, как всегда, надеялась пойти к Оливеру, помочь ему расслабиться, но жених был явно не в духе. И не он один.

— Вы никуда не пойдете! — кричал Оливер.

— А кто же нас остановит? — отвечал Ка.

— Ты хочешь меня предать?

— А кто ты такой, чтобы я тебе подчинялся?

— Да если б не я, у тебя бы ничего не было. Я тебя вытащил из той тюрьмы! Я тебя сделал сильным! Я тебе дал это имя! Если бы я не сказал, что ты — принц Константин, никто и слушать тебя бы не стал.

Ка рассмеялся.

— Ты зазнаешься, братец, — сказал он. — Это не твоих рук заслуга!

Оливер обнажил оружие:

— Ты никуда не пойдешь.

— Не смей приказывать мне! — Ка тоже достал меч.

— Это ты не смей приказывать мне, щенок! — сказал Оливер и нанес первый удар. Ка его отразил. Сражение началось.

— Это уже не смешно! — рассердилась Ариадна. — Вы так поубиваетесь.

Им было всё равно. Они носились по комнате, чтобы прирезать друг друга. Ариадна не знала, что делать. Она боялась влезать в конфликт и попасться под горячую руку, но и стоять в стороне тоже не могла. Девушка волновалась за Оливера. Хотя она и считала его самым сильным и лучшим, она знала, на что способен Ка. И боялась за Ка тоже, потому что он был всего лишь подростком, а Оливер — взрослый мужчина. И они махались мечами. Ариадна в ужасе начала осознавать, что Ка побеждал. Юноша уже несколько раз порезал Оливера — по плечу и в ногу.

И вот мгновение, и Оливер оказался на полу, меч его отлетел в сторону, а Ка склонился над соперником, надавил ногой на грудь, прислонил лезвие к его горлу. Ариадна среагировала мгновенно: схватила оружие Оливера, кинулась к Ка, чтобы вонзить ему меч в спину, но почему-то не смогла.

— Отойди от него! — вскричала девушка.

— Ни за что! — Ка тяжело дыша и разъяренно глядел на противника. — Пусть признает, что я его победил. Только тогда.

— Если ты не уберешь меч, я тебя убью! — закричала Ариадна.

— Признай! — настырно повторил Ка. — Признай! — заорал он и сильнее надавил ногой.

— Паршивец, — прошипел Оливер.

— Черт возьми, Ка, пусти его!

— Признай! — Ка уже приготовился убить его, но Оливер сказал:

— Признаю, победил.

Ка отошел в сторону и убрал меч в ножны, продолжая глядеть на Оливера. Оливер тоже сверлил его взглядом. Ариадна усадила любимого в кресло, села ему на колени, начала гладить голову. Подросток вышел из комнаты.

После обеда Ка с другими войнами покидал замок. Оливер не пошел их провожать. Ариадна придумала какую-то идиотскую отмазку для жениха и, сбросив туфли, рванула вниз. Девушка нагнала Ка чуть ли не на мосту, врезалась в него с объятиями.

— Константин, не умирай, как Тай.

Юноша развернулся к ней и тоже приобнял, сказал:

— Николай.

Ариадна подняла на него удивленные глаза.

— Так меня на самом деле зовут — Николай. Прощай, Адриана.

— Ариадна, — произнесла девушка, глядя ему в глаза. Ка усмехнулся.

— Не далеко мы ушли от себя, да?

Госпожа Чёрные Крылья

XIX

Дни неслись один за другим. Мэри становилось то хуже, то лучше. Николас и Элеон продолжали за ней ухаживать, но порой девочке казалось, будто она не у себя дома, а в аду. Бесконечный цикл из скандалов, слезливых вечеров и бессонных ночей. Ухаживать за больным тяжело, но тяжелее каждый день убеждать себя в том, что человек этого заслуживает. Элеон сотни раз думала убежать из семьи, но затем видела Николаса. Готов не спать и бросаться к Мэри по каждому ее зову. И как можно так сильно любить? Видимо, Мэри этого действительно заслуживает.

«Любовь — это всегда страдания, любовь — это всегда жертва», — сказал как-то Николас, и эти слова засели у Элеон в голове. Они будто идеально описывали всю сущность отца. Но разве любовь стоит того? Элеон знала, что ее родители были вместе когда-то очень счастливы — Николас ей об этом рассказывал — но разве эти недолгие райские мгновения стоили десятилетия боли и страданий? Вероятно, для Николаса стоили. Для Мэри... скорее всего, тоже.

Элеон не особо привязалась к матери. Мэри не часто приходила в себя. Ее слова обычно напоминали бред безумца. Графиня не могла свыкнуться с мыслью, что ее ненавидят те, кого они любит больше всего, и что она сама в этом виновата. Порой настоящая Мэри возвращалась, пыталась быть с дочерью, но с горечью понимала, что своей болезнью только отдаляется от нее и что для Элеон отец теперь роднее. С новыми порывами безумия эта горечь превращалась в прожигающую ревность.

А Элеон действительно привязалась к Николасу. Нельзя сказать, что она чувствовала в нем своего отца. Он делился с ней такими вещами, которыми не делятся родители с детьми. Но другом он ей стал. Николас был стойким, умным, умел любить. За это Элеон его уважала. Но, несмотря на всё это и седину на висках, Николас казался девочке сущим ребенком. Он относился к Элеон скорее, да, как к другу, хотя и называл дочерью. Наверное, он и не знал, что можно иначе, или просто не мог воспринимать эту девушку ребенком. Он мог подшучивать над ней, или издеваться, или внезапно (ей-Богу!) начать за столом бросаться едой. И чем лучше чувствовала себя Мэри, тем сильнее проявлялся этот внутренний ребенок Николаса. Наверное, ранний брак, потеря детей и десять лет скорби не позволили Николасу полноценно осознать, что он уже давно взрослый.

С матерью у Элеон всё развивалось очень печально. Как-то Мэри снова плакала и повторяла: «Вам всем было бы лучше, если б я умерла!» И Элеон, с одной стороны, жалела женщину, но, с другой...

— Да никому не было бы лучше! Только тебе. Мама, неужели ты не понимаешь, что, делая больно себе, ты причиняешь ее нам? Пожалуйста, — взмолилась Элеон, — перестань мучиться! Ты постоянно твердишь, сколько мы упустили, как ты виновата, и что ты так нас любишь и хотела бы всё исправить, чтобы того страшного дня не было и мы были нормальной семьей. Но вот я перед тобой, твоя дочь! Ну исправь всё! Ну давай будем нормальной семьей! Я же здесь, так прими меня! Хватит жить тем днем, мы не можем его поменять. И папа в этом не виноват, а даже если он был бы виноват, так что с того? Он любит тебя и сожалеет о случившемся. Зачем мучить его и себя? Не лучше ли обо всем забыть и жить дальше?

— Я не могу, — прошептала Мэри. — Где-то там есть мои дети, и они ненавидят меня. И я виновата в том, что с ними случилось.

— Но я-то здесь! — чуть не вскричала Элеон. — Извини, я лучше пойду.

— Нет, прости, останься! Со мной.

— Я не могу, — прошептала Элеон и ушла в гостиную.

За столом сидел Николас. Он разбирал кучу бумаг, которая образовалась за время болезни супруги. Отец с дочерью обменялись парой слов, вроде: «Как она?» и «Да получше, но всё же...» Элеон присела рядом с Николасом и тоже начала рассматривать письма. Снова разговорились. Вечерело.

— Я тоже мало помню отца, — сказал Николас. — Только какие-то ощущения. Помню, он казался мне таким большим, но не страшным, а каким-то благоговейным. Ему было лет пятьдесят пять, когда он умер, мне три.

— Почему скончался дедушка?

— Из-за моей матери... Да, думаю из-за нее. Дело в том, что... с моим приходом в этот мир ушла она — его любимая. Он недолго прожил после ее смерти, не мог без нее. Я помню, он был очень добрым и мягким, не ругал, играл со мной, но... у него была очень грустная улыбка. — Николас покачал головой.

— А другие родственники у тебя были?

— Нет, только отец, — ответил Николас. — Я после его смерти остался один. Да, какие-то учителя и няньки — им завещали воспитать из меня настоящего мужчину, — гротескно произнес Николас. Элеон улыбнулась. — Я ненавидел их. Они запрещали мне всё. Даже общаться с другими детьми. Граф же не может играть с крестьянами! А я нарочно делал всё, что мне нельзя. Портил вещи, воровал, носился по дому и играл с крестьянскими детьми, конечно. Хотя они мне не были настоящими друзьями. Они не могли меня понять. Они не знали запретов, подобным моим. На них не сваливалась ответственность быть последним Атталем в три года. В детстве им вместо сказок не читали философские трактаты зачем-то.

На Элеон накатила грусть. Кажется, это напомнило ей о чем-то своем.

— Думаю, — продолжал Николас, — именно поэтому, когда я встретил Мэри, мы быстро сблизились. Она тоже чувствовала себя глубоко несчастной, одинокой и ненавидела взрослых. Ее мать умерла, когда Мэри было пять. То ли сама себя, то ли, как Мэри предполагает, муж убил. Я склоняюсь скорее к самоубийству — нехорошая кровь у них в роду бродит. Ее отец постоянно пил и злился — то ли, как говорит Мэри, был таким всегда, то ли стал таким после смерти жены. Воспитанием дочерей он не занимался, только лупил их и орал. Но если тетка твоя, младшенькая, уходила в себя и терпела все нападки, то Мэри... Ох эта Мэри! — воскликнул Николас. — Когда мы познакомились, она посреди ночи позвала мальчишек на речку купаться. Завела нас в самые дебри с тарзанки прыгать. А еще дразнилась: «Слабаки! Трусы! Вот как это делается!» К тому же она хорошо стреляла из лука. Меня этому специально обучали. Все-таки наши с тобой предки — драконоборцы! Мэри же хотела уметь за себя постоять. Мы были будто две половинки одной души, — с грустью произнес он, — маленькие бунтари, не терпящие запретов. Нам казалось, что вместе мы способны на всё. Мы были настолько опьяненные свободой и любовью, что не слышали никаких доводов... Мэри забеременела. Мы вдруг испугались. На нас наконец обратили внимание. Нас обвенчали. Помню, как стоял растерянный перед алтарем, а Мэри рыдала. Потом родились близнецы.

Николас замолчал, увидев удивленное лицо дочери. Кажется, он и сам понял, что сболтнул лишнего.

— Да уж, — пробормотала Элеон. — А сколько вам лет тогда было?

Николас увел глаза в сторону.

— Вы хотя бы были совершеннолетними? — Вновь молчание. — Старше меня? — Молчание. — МЛАДШЕ?

Элеон сидела в ужасе.

— Но так же не... делается, — произнесла она неуверенно.

Николас рассмеялся.

Внезапно на лестнице появилась она — в сорочке, с растрепанными волосами и будто глазами впалыми внутрь. Николас встал с места, хотел подойти к Мэри.

— Я всё знаю! — закричала она. — Ты меня травишь, чтобы убить Элеон! Ты втираешься к ней в доверие и ждешь, когда я потеряю бдительность, чтобы убить!

— Милая, тебе нужно снова лечь. Тебе хуже, — сказал Николас и подошел к жене.

Мэри метнулась к тумбе, схватила вазу и бросила в мужа. Тот пригнулся. Сосуд с тяжестью свалился на пол и разлетелся вдребезги. Один осколок поранил щеку Элеон. Мэри не заметила этого, она продолжала кричать на Николаса. Он же увидел царапину у дочери, хотел подойти, но Мэри буквально откинула его в сторону, прижала девочку к себе, а затем снова отпустила и бросилась на супруга. Элеон пыталась переубедить мать, но это только сильнее выбешивало Мэри. Николас выгнал дочь из комнаты: «Взрослые сами разберутся».

Элеон оказалась по ту сторону двери — растерянная, злая и испуганная. Она слышала, как Мэри кричит на отца, он старается ее успокоить, быть ласковым. А к голове девочки приливала кровь. Как можно так говорить? Как можно всё это терпеть? Элеон хотела сорваться с места, разнять эту драку, но продолжала стоять. В голове ее пульсировало, в глазах всё расплывалось от злости.

«Хватит с меня этих психов! Хватит с меня этого гребаного дома!» — Элеон побежала к входной двери. Плевать на родителей! Плевать на эти болезни! Плевать на всё! Лишь бы не быть здесь! Больше никогда! Элеон начала доставать пальто, но от злости тряслись руки, и она не могла снять с вешалки петельку, порвала ее, накинула на себя кое-как пальто и побежала к двери.

Вдруг остановилась, тяжело дыша. Мэри всё кричала как резанная... Это кошмарно. Почему он не уйдет? Почему он просто не уйдет?

Но Николас не уйдет. Он жену любит. Он знает, что ей плохо, знает, что Мэри больна и нуждается в помощи. И Элеон не уйдет. Она им нужна. Она вернулась в комнату.

Девочка подошла к матери, обняла ее, сказала: «Никто меня не тронет, я буду с тобой», проводила ее наверх, уложила в кровать. Когда мать наконец уснула, Элеон вышла из комнаты. Николас сидел у двери. Элеон остановилась, тупо уставившись на него. А затем села рядом.

Помнишь, ты как-то сказал: «Если нас изгнали из Эдема, мы создадим свой Рай на земле». Как думаешь, это еще возможно?

...да, я думаю, да...

Невеста Дьявола

XIX

Посреди ночи Ариадна услышала что-то и проснулась. Перед ней мелькнул силуэт. Она среагировала мгновенно, и, когда охрана прибыла в комнату, Ариадна уже сидела на кровати с опустошенным взглядом. Рядом с ней лежали трое убийц: один со светильником в брюхе, другой задушенный простыней, а третий всё еще шевелился — он был повешен на занавеске.

Инцидент не прошел мимо Оливера. Он был взбешен и испуган тем, что кто-то пробрался в его дом и чуть не убил его невесту. Поэтому Оливер решил отправить Ариадну для безопасности в одну деревню в горах. Девушка не хотела ехать. Она не знала, сколько будет длиться эта чертова война, но осознавала, что, уехав сейчас, может уже не увидеть Оливера. Ариадна согласилась на это только при том условии, что жених проводит ее.

И вот они тайными тропами проехали к этой деревне — будущей тюрьме Ариадны. Полная бледная луна освещала унылую местность. Повсюду горы, лес. Здесь круглый год лежал снег, при этом снега всегда было мало — пару сантиметров, да и только, а из больших построек — церковь и баня: женись да отмывайся. Оливер проводил Ариадну до дома. Пора прощаться.

— Я не буду прощаться с тобой невестой, — сказала девушка. — Только женой.

— Предлагаешь обвенчаться? — сказал он. — Здесь?

— Мне уже плевать где.

Молодые пошли в церковь. Оливер уговорил священника поженить их. Ариадна готовилась к процессу в комнатушке, почти что в подвале. Зеркало, свеча, шкаф с коробками. Ариадна стояла в белом платье, которое досталось ей от бабки Оливера, Алексии. Оно было странным: позади длинное, а впереди ноги открыты до колен. Вообще короткие платья считались в Элевентине и Феверии неприличными, и вот это платье было довольно откровенным. Но для Ариадны это уже не имело значения. Она содрала один слой юбки и сделала из него фату, прикрыла лицо. Да. Раньше платки прятали только ее волосы, теперь они скрывают даже глаза. Девушка тихо напевала:

И вся моя душа теперь в пыли.

И волны бьются друг о друга.

С закатом солнца ты меня забыл,

Хотя любили мы друг друга...

И знаю я, тебя любить нельзя,

Но почему-то плачу снова.

Чего хочу, совсем не знаю я.

Сердечко, полюби другого...

Пора. Ариадна вышла и словно оказалась в сказке. Это была очень красивая церковь: темная, как пещера, а в ней — сотни и сотни свечей. Они горели повсюду. Девушка увидела Оливера, взяла его за руку, и они вместе пошли к алтарю.

Ариадна ощущала и восхищение от красоты вокруг, и ужас, пробирающий до глубины души. Ноги подкашивались, девушка не могла сама идти и опиралась на Оливера, но ее уже настолько трясло, что она не понимала, за кого держится. Ариадна нервно глядела то на одну свечу, то на другую, смотрела на их пылающий огонек. Он был таким маленьким, но свечи стояли повсюду, так что и огонь горел везде. Девушка чувствовала жар пламени, чувствовала, что потеет, видела, как красные языки растапливают воск и как этот воск плавится и льется. Священник что-то говорил, но Ариадна не слушала, только глядела на то, как на стены медленно стекает горячий воск. Оливер встряхнул ее: «Что же ты молчишь?» Ариадна не сразу поняла вопрос, лицо жениха расплывалось перед глазами.

Должно быть, светила полная луна. По крайней мере, Ариадне казалось, что она чувствует силу луну. Внезапно девушка заверещала: «Мы сгораем!»

В церкви стало происходить что-то странное, огонь передался на стены, на вещи. Оливер схватил Ариадну на руки и потащил из помещения, у священника вспыхнула мантия.

Они еле успели выбежать. Церковь горела. Языки пламени возвышались до небес. Оливер старательно тушил одежду Ариадны. Фата осталась где-то в здании.

Платье обуглилось, но потухло. Ариадна ударилась в истерический смех, гуляя вокруг себя.

— Адриана! — Оливер ее встряхнул. — Это ты сделала? Я видел: это ты сделала. Ты же хотела пожениться. Зачем?

Невеста глядела на него как сумасшедшая и была не похожа на саму себя. Внезапно красные ее глаза остановились на Оливере, а губы произнесли:

— Да я не люблю тебя.

Эта фраза привела Ариадну в дикий восторг, она засмеялась Оливеру в лицо. Он ужаснулся и отпустил ее. Всё еще пылала церковь. Разбуженные люди тушили ее. А Ариадна смеялась! Смеялась. Ей было смешно. Ее красивое платье почернело. И всё это забавляло ее.

Ариадна побежала прочь от церкви, от жениха. Девушку не волновало, что там будет дальше. Главное, что теперь она освободилась.

Ох как же давно она этого не чувствовала! Запах свободы — морозящий, свежий. Это всё было так ужасно и оттого так прекрасно на самом деле! Ариадну поражало это. И восхищало это. Ночь казалась ей такой чудесной: падал пушистый снег, в небе светила луна. «Розы на белом снегу я для тебя соберу...» — напевала Ариадна.

«Розы на белом снегу я для тебя соберу», — звучал ее звонкий голос среди гор. И Ариадне нравилось это, она нарочно пела всё громче и громче. Ощущать свой голос как нечто прекрасное — наверное, особый вид наркотика. Девушка думала о том, чем не могла заниматься раньше в несвободе, думала о том, как же сильно ее сковывало вот это вот всё и что теперь она может делать, что хочет. Ариадна остановилась. А чего она хочет больше всего на свете?

Отомстить колдуну! Снять его проклятие — доказать всему миру и самой себе, насколько сильна простая женщина! Ну, Хаокин! Ты еще узнаешь, что значит связываться с Ариадной!

Девушка рассмеялась, побежала в гору, всё вперед и вперед. «Розы на белом снегу я для тебя соберу!» Она словно опьянела. Всё выше и выше, быстрей и быстрей... Дорога кончилась, и Ариадна на миг оторвалась от земли и оказалась наравне с луной, а затем снова почувствовала, что падает. Внизу живот ее насквозь пронзил острый камень, позвоночник сломался. Кровь хлынула и окрасила снег в красный.

Розы на белом снегу я для тебя соберу... Светила белая луна. Было тихо. Больше не звучала в горах песня. На камнях лежала мертвая Ариадна.