- 4 -

Я сижу в темной комнате, сжимаю в пальцах пузырек с алой субстанцией, вспоминая, как запросто Его Величество резанул свою ладонь над склянкой, даруя мне необходимую для обряда кровь.

То, что планирую сделать толком и обрядом то не назовешь, но даже в его действенности я сейчас не уверен – слишком ослаб, а серебряные браслеты, которые не дают моей силе пойти в пляс, расстегивать не торопятся. Люди, наполняющие замок, меня все равно боятся, но почему-то смотрят с надеждой, думают, что сына короля воскресить смогу по щелчку пальца.

Я, поначалу, когда Хорейс отдал едва знакомому некроманту свою кровь, хотел было пошутить о том, насколько его поступки неразумны и по-юношески наивны, но усугублять ситуацию не стал – я сейчас, наверное, в наиболее шатком положении из всех возможных и ранее представляющихся.

Стараюсь белый, почти двухметровый сверток, покоящийся на деревянной кушетке в углу, не замечать, взгляд сосредотачиваю на здоровом пауке, который под потолком натягивает свои сети. Не удивлюсь, если, выглянув в первое попавшееся окно, увижу, как та же липкая паутина оплела замок, в котором буду коротать ближайшие дни, деля комнату с мертвецом.

Труп возвращаю к жизни не впервые, но те разы были иными – тела свежие, еще не испустившие последний дух, вырванные обратно на поверхность не больше, чем на трое суток. Принца Леонеля же предстоит вернуть на гораздо больший срок.

Руки трясутся, когда убираю склянку в маленький сундучок на дубовом столе, который поставили в комнатушке, когда стягиваю с рук кожаные перчатки и подхожу к свертку, пахнущему лавандой. Лекари, кажется, растирали его маслами, чтобы скрыть трупный запах.

Собираюсь разогнуть светлую плотную ткань на лице мертвеца в момент, когда в дверь стучат. Отскакиваю от тела и разрешаю войти, выдыхаю, когда вижу на пороге «изумрудного» Дэмьена, держащего ту самую резную шкатулку, с которой в купальню утром – как оказалось – вошла Айрис.

– Протяните руки, Мервин, – просит Верховный Распорядитель, косясь в сторону тела Леонеля. – У вас есть все необходимое для обряда?

Он слишком учтив, но рассеян – дверь за собой не закрыл, глаза бегают по комнате, не могут ни за что зацепиться, а на лацкане, за который совсем недавно я цеплялся, пятно, кажется, от вина.

– Теперь, – начинаю, когда Дэмьен поворачивает маленький ключик в скважинах серебряных колец на моих запястьях и стягивает с меня металл, под которым краснеют ожоги, – точно все необходимое при мне.

Он пытается улыбнуться, но растерянность никуда не растворяется. Оборачивается, смотрит на незапертую дверь и снятые с моих рук браслеты в своих пальцах, тяжело вздыхает и устало опускает плечи.

– Боюсь, мы тянули слишком долго, – говорит вдруг, кивая на сверток на кушетке. – Я просил Хорейса поторопиться, но он слишком долго не мог решиться.

– Потому так долго держали в заточении?

– Мне это нравилось не больше, чем вам, Мервин, – морщится Верховный Распорядитель, стискивает руки в замок перед собой – нервничает. – Но мы уже много поколений не прибегали к помощи некромантов...

– Один заговорщик, а обречен на скитания весь род. В семье не без урода, – пожимаю плечами, и Дэмьен замолкает.

Я с этой мыслью свыкся и королевский двор за принятые решения никогда не судил – ошибся один, ошибку повторит и второй. Но не мы, не нынешние короли никогда не забудут, что стало отправной точкой вражды, в которую превратилась многовековая дружба.

Мы теперь – летучие мыши, которым силятся отсечь головы. Они теперь – наши палачи.

И я, кажется, могу все изменить.

– Если вам что-то понадобится, скажите им, – Верховный машет в сторону выхода из комнаты. – Я предупредил стражу, чтобы вас не беспокоили и на шум не реагировали, но, сами понимаете, – он поджимает губы. Почти виновато.

– Не каждый день приходится сторожить некроманта, пытающегося воскресить Свет Державы, – пытаюсь пошутить в ответ, но удается плохо и вместо усмешки на лице рождается маска искренних мучений. – Думаю, они повеселятся, Верховный.

– Просто Дэмьен, – отзывается и вдруг протягивает мне руку. Он правша, так же, как и я, и так же прекрасно знает, сколь чудовищен след, украшающий мою правую ладонь. «Изумрудный» терпеливо ждет, вероятно, гадая, осмеюсь ли ответить на рукопожатие, рискну ли прислониться к чужой коже меткой Барона. Он знает – я осмелюсь, я рискну.

Его пальцы горячие и дрожат, ходят ходуном так же, как мои собственные, но в разы моих сильнее – стискивают мою руку стальными тисками, боли при этом не причиняя. «Изумрудный» Дэмьен улыбается чуть шире, несколько раз кивает, не произнося ни слова и покидает комнату.

Когда выходит за дверь, вижу, как носком ботинка стирает часть все того же полумесяца, начерченного смешанным с кровью песком, который должен бы меня остановить, попытайся я вырваться из своего заточения.

Я ловлю взгляд Верховного Распорядителя, быстро брошенный на меня, но что в нем вижу понять не могу – он случайно сломал ловушку, пусть и мнимую, или вообще не хочет, чтобы я тут задерживался и делал то, что велит король?

Дверь закрывается, с той стороны ключ делает несколько оборотов. Остаемся мы: некромант, мертвый принц и восьмилапый паук в углу.

Паутина под потолком натягивается сильнее, в воздухе витает пряный запах крови, уже слышу аромат опаленной воском кожи, от которого начинает мутить. Сверток на кушетке взывает к себе, просит приступить к работе.

Приступать и вправду пора, потому шумно выдыхаю и берусь за приготовленный мел.

Кручусь вокруг своей оси, рисуя на каменном холодном полу круг – марлевые бинты под рубахой мешают толком согнуться, давят на кожу, в нее впиваются и не позволяют поднять руки. Пока могу терпеть, но знаю, что долгу не продержусь – разозлюсь и сорву их.

От меня все так же пахнет мазью из можжевельника, но завернутый в саван юноша благоухает на порядок лучше, и я молюсь только о том, что масла впитались в кожу и в ближайшие сутки мне не придется задыхаться от смрада в тесной комнатушке без окон и одной единственной запертой дверью.

Выхожу из круга, отламываю кусок черного хлеба и запиваю его куда большим количеством бренди, чем следовало бы, продолжаю медленно жевать, пока выуживаю из возвращенной мне кожаной сумки-мешка связку болиголова и черный восковой бочонок, пока лезвием короткого кинжала рассекаю левую ладонь, пока этой же ладонью, морщась, обхватываю свечу и несу ее к одному из факелов, которые служат единственным освещением в комнате.

Фитиль вспыхивает, к потолку струится тонкая полоска сизого дыма. Я знаю, через полминуты его станет больше, через четверть часа в него погрузится почти вся комната и растворится он только в минуту, когда тот, к кому взываю, откликнется.

Иду по кругу, сжимаю свечу в пальцах сильнее, заставляя кровь быстрее бежать по ее восковому стволу, капать на выведенную моей дрожащей рукой широкую белую полосу, запирая меня внутри, закрывая двери в моей разум и тело, делая меня недоступным для того, кто может разозлиться.

Пресный хлеб жую медленно, стараюсь сосредоточиться на замершем на языке вкусе бренди, чтобы после передать их принцу, чтобы заманить его обратно запахом жизни, которой он лишился.

Кровью рисую еще один круг вдоль основного и замираю. Дошел до этапа, от которого хотел бы сейчас отказаться.

Белый саван начинает тонуть в дыму, фитиль черной свечи в руках искрится, когда приближаюсь к телу и отгибаю полотно, добираясь до лица.

На закрытых веках Леонеля выступили синие вены, он бледен так же, как бледен любой мертвец, а если присмотреться, можно увидеть легкую улыбку, тронувшую тонкие губы.

Я нервно сглатываю и прикрываю глаза. Явно не мне и явно не здесь бормотать слова прощения, но без них дальше идти не готов – сжимаю свечу в руке крепче, замечаю краем глаза, как кровь из рассеченной ладони бежит по ней и льется на белую ткань, прошу душу принца простить меня за вторжение и касаюсь его ледяной руки своей черной меткой. Я знаю, Барон передаст юноше мое послание, знаю, что тот услышит то, что я прошептал еле различимо даже для самого себя.

Отхожу от тела, подхватываю связку сухого болиголова, поджигаю ее в нарисованном кровью и мелом кругу и опускаюсь на колени внутри, траву кладя на пол перед собой: ее дым скроет меня от глаз Леонеля, когда он придет.

Свеча в руке коптит, воск собирается у фитиля, готовится перелиться через край, а я выставляю вперед руки, раскрывая правую ладонь и располагая свечу над ней. Комнату заволакивают темно-серые облака.

Голова кружится. Цепляюсь за остатки сознания, стремительно меня покидающего, сбивчиво бормоча призыв, который знаю наизусть, который проверял уже не раз и который всегда срабатывал, а сам думаю только о том, как бы не выпустить из левой руки свечу, раскаленные капли воска которой опускаются прямиком на мертвую кожу в центре черной метки на правой ладони.

Она моя связь с ним – божеством, лик которого при жизни не увидеть, которого не понять и не обуздать, который молитвы принимает так же, как возведенные в лик святых, который на зов откликается так же, как те, кто привык внимать ходящим по земле.

Барон. Барон, который сейчас ведет за руку Леонеля.

Губы сохнут, жажда дерет горло, а я все продолжаю читать призыв, стараясь игнорировать боль в ладони, сосредотачиваясь на куске белой ткани, которая еле проглядывается через глухой дым, на торчащей рядом руке, которая из поля зрения постепенно пропадает. На череп давят, затылком чувствую, как за спиной кто-то стоит, пытаюсь расслабить плечи, вспомнить, что я в кругу, в безопасности.

Судорогой сводит раскрытую ладонь, кожу которой сильнее прожигает заговоренный воск, а я прерываю призыв, чтобы протяжно зарычать сквозь зубы, набрать побольше воздуха и продолжить с новой силой.

Переносицу ломит, вниз по губе, бежит тонкая струйка, собирается в капли на подбородке, и, с него срываясь, разбивается о каменный пол.

Свеча дымит сильнее, ей вторит болиголов, почти догоревший, опутывающий меня запахом свежего хлеба, ароматом забитой табаком трубки и лавандового мыла – тем, что близко ему.

Барон задает немой вопрос – вижу черные глазницы, в которых ничего кроме пустоты не рассмотришь, которые на фоне гигантского тела кажутся двумя маленькими пропастями. Он мне не верит. Не верит, что я – потомок преданных – готов вернуть к жизни потомка предателей.

Хотя кто из нас предатель – еще разобраться.

Повышаю голос и почти срываюсь на крик – горло саднит, руки уже не могут держать свечу, а капающий на ладонь воск, кажется, разъедает кость. Пот заливает глаза, которые не закрываю только усилием воли, а незримый и неощутимый ветер вдруг толкает меня в спину, разворачивается, бьет под дых – раскачивает меня как прохудившуюся лодку на волнах.

Спина покрывается липким потом, сильнее ударяет в нос запах мази из можжевельника, а комнату заволакивает смрадной туман, в котором выжить смогу разве что я, в котором пришла пора просыпаться мертвому принцу.

Силы на исходе и когда пропадает вдруг голос, я замолкаю.

Барону этого достаточно – заговоренная свеча потухает сама, на полпути засыхают на ее стволе капли воска, больше не стремясь к моей коже, рассеивается дым, забирая с собой и запахи хлеба и трубки.

Через просветы и выступившие на глазах слезы вижу белый сверток – лежит все так же, неподвижно, не шевелится и оживать не собирается. Усмехаюсь про себя, еле держусь, чтобы не податься вперед и не уткнуться носом в каменный пол, продолжаю из стороны в сторону раскачиваться, сидя все так же на коленях, мысленно умоляя Барона дать мне силы встать.

Болиголов затухает, к потолку стремится последняя темно-серая тонкая струйка, дрожащее пламя факелов выравнивается и все приходит в норму, а через полураскрытые веки вижу поданную мне раскрытую ладонь.

Мерцающую, нечеткую, полупрозрачную. Не живую. Не мертвую.

Поднимаю глаза.

– Здравствуй, Мервин, – говорит юноша, продолжая тянуть мне руку. – И стоило оно того?