22. Морковь

 – Начнем? – Агний вытащил из кармана джинсов ту книжку, что мы стянули в библиотеке.

Показалось, что она выглядела даже потрепаннее, чем раньше. Мягкая обложка точно стала более мятой.

Агний не давал мне ничего прочитать, только показывал отрывки, которые отметил закладками, сделанными из обрывков бумаги.

В каждой строке мелькали фразы, связанные с птицами, но они выглядели метафорами, а не тем, что могло подтвердить наши догадки.

– Я нашел три заговора. Один для мертвых. Там просят, чтобы птицы скорее забрали душу умершего на тот свет. Второй – это защитный заговор. Думаю, объяснять там толком нечего, а последний – против врагов, – объяснял Агний то, что мне и так уже стало понятно.

– Это все хорошо, но я не вижу тут ничего, что действительно помогло бы нам во всем разобраться.

– Да как же? – Агний махнул руками, и книга чуть не упала с его колена. – Разве не понятно, что кто-то заколдовал весь Медвежьегорск? Надо только узнать как!

– Но кому это нужно? – покачала головой я. – Да и не верится, что такое может быть на самом деле.

– Может, я точно знаю.

– Ладно. Что ты предлагаешь? – спросила я только из-за того, что Агний воодушевился прочитанным, и теперь его было не остановить.

– В книге написано, что если заговор для мертвецов сработал неправильно, и птицы забрали душу живого, то для отмены надо отправиться на тот свет...

Агний резко замолчал. Видимо, понял, насколько глупо это звучало.

– Вот только не говори, что для этого нам придется умереть, – усмехнулась я, забирая книгу.

Старые страницы противно шелестели на пальцах, и я сразу же вернула книгу Агнию.

– Нет, умирать не надо. Вход туда можно найти в любом озере в окрестностях.

– Если бы это было правдой, то люди бы не купались в озерах. Или попадали бы все время в местный ад, – я еле сдержала смешок.

Агний посмотрел на меня с недоверием, взял книгу и встал со скамейки.

– Ты сейчас хуже Роньи, – обиженно буркнул он. – Не стоило и пытаться, чтобы узнать что-то.

Агний шагнул, собираясь уйти, но я схватила его за край широкой клетчатой рубашки. Он обернулся и замер на месте.

– Послушай, я не хотела ничего такого. Просто то, что происходит... Наверно, мне сложно поверить, что дело и правда может быть в заговоре или в чем-то подобном.

– Нам надо попробовать. Все равно других возможностей нет, – Агний снова стал прежним.

– Что ты предлагаешь?

– Надо проверить озера. Хотя бы те, что близко к городу.

– Сегодня уже не успеем, – помрачнела я, вдруг вспомнив о встрече с Марией Игнатовной.

До семи вечера оставалось чуть больше получаса.

– Мне надо идти. Нужно встретиться со следовательницей. Я заходила к ней сегодня, но в полиции она со мной говорить не стала, предложила после работы, – быстро заговорила я, тоже вставая со скамейки.

– Ты про Марию Игнатовну? – рыжие брови Агния подскочили вверх от удивления.

– Да, она обещала рассказать про тех, кто умер в последнее время.

Мы уже собирались расходиться, но я окликнула Агния, когда тот поворачивал в противоположную от меня сторону.

– Держи, это тебе, – я протянула ему кулон в виде морковки, такой же, какими были мои серьги. Я никогда не носила их в комплекте, и потому кулон всегда валялся в рюкзаке.

– Спасибо, – снова удивился Агний, тут же начав вертеть миниатюрную морковь в руках.

Домой я почти бежала, не обращая внимания на еле передвигавшихся прохожих, которых приходилось обгонять. Люди возвращались с работы, некоторые из них тащили пакеты с продуктами и только шумные школьники выглядели беззаботно. Взрослые не могли ощутить всю прелесть лета. Да и я сама тоже, ведь вместо бесцельного отдыха мы с Агнием совались туда, куда не следовало, и пытались разобраться в том, что происходило в Медвежьегорске.

На перекрестке, недалеко от железнодорожной станции, стоял старик. Его лицо заросло бородой, а невесомые волосы делали старика похожим на одуванчик. Мужчина держал в руках дырявую кастрюлю и бил в нее погнутой ложкой, как в барабан. Прохожие осуждающе смотрели на старика, некоторые осыпали оскорблениями и ругательствами, но ему словно не было дела до таких мелочей.

– Медвежьегорск умирает! – кричал старик в перерывах между грохотом ложки об кастрюлю. – Скоро здесь будет птичье логово, не людское!

Он знал что-то.

Я остановилась посреди дороги. В меня врезался маленький мальчик, которого за руку вела женщина в платье, больше напоминавшем ночную сорочку. Мальчик пугливо посмотрел на меня, но его потянули дальше.

Хотелось подойти к старику и попробовать заговорить, но нужно было успеть к Марии Игнатовне. Я снова сорвалась с места и понеслась еще быстрее, чем раньше.

Когда я забежала во двор, Мария Игнатовна уже сидела на скамейке, держа в руках немного вялую ромашку. Я плюхнулась рядом, пытаясь перевести дыхание.

– Я уже уходить собиралась, – сказала Мария Игнатовна, не выпуская из поля зрения цветок. – Что ты хочешь узнать?

– О том, кто еще пострадал от птиц. Были ли выжившие?

– Ни одного, – покачала головой Мария Игнатовна. – Всех находили за чертой города. Первый случай произошел примерно три месяца назад. Пострадала девочка-спортсменка, ее хоронили всей школой, даже администрация города была. Потом умер мужчина, судимый ранее. Все думали, что он с собутыльником подрался, но травмы нехарактерные заставили отбросить эту версию. Через две недели после него нашли труп подростка. Он был живодером. Помню, люди собирались устроить самосуд, но не успели. Об остальных ты знаешь.

– Костя выжил, но он в коме. Вы сможете спросить у него, что произошло, когда он поправится, – внезапно вспомнила я.

– Не смогу, – мягко улыбнулась Мария Игнатовна, наконец, переставая рассматривать ромашку. – Я работаю последние две недели, вчера написала заявление об уходе.

– Вас расстраивает это? – спросила я, заметив, что глаза Марии Игнатовны покраснели от сдерживаемых слез.

– Немного, но я не хочу закончить как Ворохов. Мне нельзя оставить сына сиротой, – Мария Игнатовна смахнула слезы, поднимая взгляд на безоблачное небо. – И ты же не просто из любопытства спрашиваешь обо всем?

– Мы с Агнием узнали кое-что, но не слишком много, и все это выглядит безумно.

– Не заходите слишком далеко. Я чувствую, что происходит что-то ненормальное.

Мы попрощались и разошлись по квартирам. Я видела, как Марии Игнатовне почти с порога передали ребенка. Похоже, Елизавета Никитична проводила с ним время не из любви к детям, а потому что больше никто не соглашался сидеть с источником постоянного шума.

Чем выше по лестнице я поднималась, тем сильнее в уши били звуки, доносившиеся из квартиры Тани. С каждым днем они все меньше напоминали бытовой шум. Если раньше уши резало от пьяных разборок, песен, звука магнитофона и разного грохота, то теперь мы целыми днями слушали невнятный гул, отдаленно напоминавший звуки ремонта и рык крупных животных.

Мимо проскочил Василий с набором инструментов в мозолистой руке, но обернулся и на удивление приветливо заговорил со мной:

– Что, тоже по ночам не спишь? Вон, какие у тебя мешки под глазами, картошку складывать можно.

– Спасибо за комплимент.

– Да ты не обижайся, у меня такие же, – Василий указал на свои глаза свободной рукой. – Я с этими алконавтами и разговаривать пытался, и бить их, а толку все нет. Теперь даже не открывают.

– Моя мама тоже пыталась разговаривать. Одного раза ей хватило. Первые пару недель она даже дома почти не появлялась, уходила работать в кафе, а теперь все время ходит по квартире в наушниках. Попробуйте, может, вам так тоже станет легче.

– Не люблю я музыку, да и наушники мои давно сломались. Ты, это... Маме привет передавай, а я пошел.

И когда Василий стал настолько приветливым? Наверно, хороший день выдался.

Уже издалека я увидела пакет, висевший на ручке входной двери. Стоило снять его, как руку резко потянуло вниз. Похоже, пакет с трудом выдерживал этот вес. Даже не открывая, я чувствовала смешение запахов, исходивших изнутри. В нос били то травянистые, то древесные, то совсем непонятные для меня ароматы, но одно я понимала точно: все они были приятными.

Руки сами потянулись к узлу, на который завязали пакет. Развязать его оказалось непросто, но у меня получилось. Человек, который мог распутать наушники, пролежавшие в рюкзаке неделю, был способен и на большее.

Внутри находились цветные бруски, замотанные в пищевую пленку. Они напоминали то ли желе, то ли леденцы слишком большого размера. В самом низу виднелся лист бумаги, который я еле вытащила.

«Прости, что так нескоро. Надеюсь, тебе понравится мыло. Все кусочки с разными запахами и добавками.

Оставляю пакет тут, потому что мне никто не открыл.

Прогуляемся как-нибудь?

Таня».

На душе потеплело, и я улыбнулась записке, но тут же погрустнела. Заходя в квартиру, думалось только о том, что я все меньше общалась с Таней. Конечно, у нас с Агнием были дела, вытеснившие все остальное, но разве могла я сказать такое Тане? Она же решит, что я просто не хочу общаться с ней, а это было совсем не так.

Мамы дома не оказалось. От недовольства я пнула дырявое ведро, которое мы собирались выбросить. Оно жалобно звякнуло и укатилось дальше по коридору. Пришлось ставить на место.

Мне, значит, по вечерам уходить не разрешалось, а мама могла делать все, что захочется!

В животе урчало от голода, и первым делом я пошла на кухню. На холодильнике висела записка, прилепленная магнитом-бананом.

«Настя! Меня позвали на встречу выпускников. Вернусь поздно, ужин в холодильнике. Не скучай без меня».

Я обреченно вытащила тарелку с морковным пюре и куском вчерашней лазаньи. Одиночество, так одиночество. Можно подумать, у меня был выбор.