Глава четвертая: Сэм

По сравнению с другими магазинами центра Хармони, здание, в котором находился театр, было неприлично запущено. Колонны начала века у входа в театр были покрыты грязью от автомобильных выхлопных газов многих лет. Бетонные ступени, ведущие ко входу, потрескались. Внутри пылинки танцевали в мягком свете, льющемся из элегантных цветных стеклянных светильников на потолке.

Купив билеты в маленькой кассе, Энджи и ее друзья разговаривали между собой, пока я бродила по фойе, рассматривая галерею черно-белых фотографий. Некоторые из них были историческими снимками здания. Согласно снимкам, Общественный театр Хармони работал с 1981 года, когда Хармони был еще маленьким собранием далеко расположенных друг от друга зданий, разделенных широкими немощеными дорогами. Двуколки, запряженные лошадьми, женщины в платьях и больших шляпах с перьями пересекали широкие проспекты.

Одна длинная стена была завешана фотографиями последних спектаклей - словно покадровая съемка различных стилей, костюмов и пьес начиная с 1900-го и по настоящее время. Я замедлила шаг и стала внимательнее рассматривать снимки прошлых пяти лет. Почти на всех них был Джейден Хосслер. Он не всегда играл главную роль, но участвовал в каждом спектакле.

«И в каждом он выглядит по-другому», - подумала я.

Даже в ранних представлениях, когда юность крылась в его мягких, круглых чертах, он мог еле заметно изменить выражение лица или походку - уловки, которые превращали его в совершенно другого молодого человека в каждой новой роли.

- Отлепи глаза от этих фотографий, - сказала Энджи, потянув меня за рукав. - Пришло время полюбоваться настоящим.

Мы зашли в главный зал театра с двумя секциями мягких сидений. Когда-то бархат был ярко-красным, но теперь поблек до тусклого каштанового цвета. Красный занавес просцениума тоже видал лучшие годы. Факелы посылали лучи света, взбирающиеся по стенам на пересекающиеся своды потолка.

«Царь Эдип» уже две недели шел в этом крошечном городке, но мне показалось, что театр, вмещающий 500 зрителей, был заполнен на три четверти.

- Разве еще не все в Хармони посмотрели эту пьесу? - спросила я Энджи, когда мы заняли свои места.

- И не раз, - ответила Энджи. - Завтра последний спектакль, и все билеты распроданы. Люди приезжают отовсюду. Из Брэкстона и Инди.

- Даже из Кентукки, - заметила Джоселин, сидящая по другую руку от меня. - Театр играет большую роль на Среднем Западе.

- В университетах Огайо и Айовы есть престижные факультеты театрального искусства, - сказал Нэш. - Наш маленький город притягивает и важных персон.

Энджи потерла костяшки о толстовку.

- Мы типа очень важные.

- Если это так важно, почему они не могут позволить себе ремонт? - спросила я, ёрзая, потому что пружина в сиденье врезалась мне в зад.

Энджи пожала плечами.

- Более десяти лет назад Мартин Форд, владелец, занял место предыдущего парня, который угробил финансы театра. Почти обанкротил. Теперь Форд изо всех сил старается держать его на плаву.

- Они не могут получить грант или типа того? Какое-нибудь пожертвование?

- Уверена, мистер Форд делает все, что в его силах, - сказала Джоселин.

Кэролайн кивнула.

- Он любит это место. Он не просто владелец. Он еще и режиссер всех спектаклей.

- Большинство его актеров - наши горожане, - заметила Энджи. - Он хочет, чтобы все было органично, - она показала на мою программку. - Он тоже играет в спектаклях.

Я посмотрела на список состава и нашла имя Мартина Форда. Он играл Тиресия, слепого пророка.

- Так это он дает Джейдену все роли?

- Более того, - сказала Энджи. - Он выбирает пьесы, которые, по его мнению, лучше раскроют талант Джейдена. Джейден его протеже.

- Думаю, ты пыталась вспомнить слово «источник доходов», - заметил Нэш, рассеянно и нежно накручивая локон Энджи на палец.

- Это два слова, - она наклонилась ко мне. - Нэш завидует, потому что в хитоне он так хорошо не смотрится. - Огни стали гаснуть. - Ну вот, легок на помине.

Огни потухли, и нас накрыла тьма, а когда они снова зажглись, нам открылся вид на черную пустую сцену. Огромные белые кубы и колонны обрамляли комнату. Белый пейзаж Фив был нарисован грубоватыми черными штрихами. Минималистические декорации, чтобы позволить словам захватить внимание зрителей.

На сцену вышел жрец, окруженный толпой мужчин и женщин в белых хитонах, которые олицетворяли страх, смятение и отчаяние.

Когда Джейден Хосслер вышел на сцену, среди зрителей поднялся легкий шум - поток искрящегося предвкушения.

Вот он.

Его прекрасное лицо было частично скрыто фальшивой бородой, превратившей его из девятнадцатилетнего американского парня XXI века в могущественного и всезнающего царя. Я никогда не была религиозна, но в тот момент я готова была поклясться, что свет, посланный греческими богами, падал на него. Он был божественен. Словно из другого мира.

«Неприкасаемый».

Он поднял руки, и его громкий голос требовал, нет, повелевал, чтобы мы обратили внимание.

- Сыновья и дочери старого Кадмуса,

Город отяжелел от смеси стонов, гимнов и благовоний,

Я не считал, что должен услышать об этом от посланников, но сам пришел...

Я, Эдип, которого все называют Великим.

Я уставилась на него, открыв рот.

«Эдип Великий».

- Черт побери, - прошептала я.

Краем глаза я видела, что Энджи улыбается, хотя ее взгляд был прикован к сцене.

- Говорила же...

Мы и слова не произнесли до того, как закрылся занавес. Я едва двигалась, хотя пружина в подушке впивалась мне в зад. Пожарная тревога не отвлекла бы меня ни на секунду от действа на сцене.

Как и любой ученик старшей школы, я читала Эдипа на английском с учебником Spark Notes, потому что кому какое дело до парня, который спал с собственной матерью?

Этим вечером мне было дело. Во всех отношениях. Я жила этим. Когда Джейден стоял посреди сцены, я тоже там была, в Фивах, смотрела, как разворачиваются события, и отвернуться было невозможно. Я задержала дыхание, когда Эдип бросился навстречу своей ужасной судьбе, пытаясь раскрыть тайну, которую делила со всеми присутствующими в театре. Тайну, которую я отчаянно хотела знать.

Личность. Цель. Самостоятельность.

«Правда, - прошептал голос в бесконечной тьме. - Что от меня осталось?»

Когда Эдип узнал, что путешественник, которого он убил много лет назад, был его отцом, а женился он на матери, страдание было искренним и мощным. Практически разрушительным. Его мучительное отрицание разносилось по всему театру, словно могло поколебать само его основание. Обрушить все здание на него, когда он упал на колени.

Когда Иокаста - его жена и мать - повесилась, горе и боль царя притянули зрителей слишком близко.

Когда он сорвал золотые фибулы с ее платья и с помощью них выцарапал глаза, театральная кровь, брызжущая из-под его ладоней, была такой же настоящей, как и кровь, испуганно бьющаяся в наших венах. Его агония наполнила все крики, все слоги, все слезливые ахи. И у нас не было другого выбора, кроме как тоже это почувствовать.

Я едва замечала всхлипы с соседних мест. Люди передавали платки и судорожно выдыхали. Но только когда Эдип, очистившись от ужасного веса пророчества, был изгнан из дома, я расплакалась, и слезы полились по щекам. Павший царь, низвергнутый в темноту, вынужденный бродить в одиночку.

Опустился занавес, и мы все вскочили на ноги, громогласно аплодируя. Толпа заорала громче, когда Джейден вышел на поклон. За бородой и потоками крови он казался измождённым. Потом он улыбнулся. Это была яркая, захватывающая дух, триумфальная улыбка человека, прошедшего темный путь и вышедшего на свет.

Я хлопала снова и снова и не вытирала слезы, текущие по щекам, а затухающее пламя огня во мне становилось все больше и тянулось к сцене.