Глава 9. Передышка

Четыре дня — не срок в обычной жизни. Они могут пролететь незаметно, слиться в однородную массу из будней и незначительных событий. Но здесь, в этом месте, где время измерялось не часами, а болью, четыре дня были целой эпохой. Эпохой медленного, мучительного восстановления.

Комната снова обрела свои очертания.

Неприятный запах крови и антисептика наконец выветрился, уступив место привычным запахам пыли, озону и едва уловимому аромату мази, который теперь стал постоянным фоном. Солнечный луч, упрямо пробивавшийся каждое утро через вентиляционную решетку, снова стал золотистым и теплым, а не зловещим и синеватым.

Самым явным признаком того, что худшее осталось позади, был... Ашер

Он снова стоял на ногах. Буквально. Утром четвертого дня Ханна проснулась от того, что он, прислонившись к раковине, медленно, с видимой осторожностью, разминл плечи. Его движения были скованными, лишенными привычной хищной грации, но в них уже была сила, а не беспомощность. На нем была новая серая пижама — такая же убогая на вид, но чистая и целая. Старую, изодранную и залитую кровью, унесли санитары на второй день.

Самостоятельно встать — это было одно. Но настоящим шоком для Ханны стало то, что произошло днем ранее. После обхода Катерины в комнату зашли два санитара с свертком в руках. Молча, не глядя ни на кого, они сняли с кровати Ашера окровавленный, испачканный мазями матрас и унесли его. А через полчата вернулись с новым. Таким же тонким и жестким, но чистым, без темных пятен и вмятин от прошлых страданий. Вместе с матрасом они оставили на тумбочке две новые, большие баночки знакомой мази.

Это была странная, извращенная форма заботы. Система не извинялась. Она не проявляла сочувствия. Она просто... восстанавливала ресурс. Чистила инструмент после использования, чтобы подготовить его к следующему разу. Новый матрас и мазь были не подарком, а технической необходимостью. Но для обитателей этого ада даже такая механическая «забота» была событием.

Ханна наблюдала за ним украдкой, лежа на боку и притворяясь спящей. Он осторожно поворачивал голову из стороны в сторону, разминая шею, потом поднимал руки, проверяя границы боли. Его лицо было сосредоточенным, а не искаженным агонией. Он ловил свое отражение в полированном металле крана, и в его глазах читалось не самолюбование, а холодная, профессиональная оценка ущерба и процесса восстановления. Он изучал себя, как изучал бы любой другой инструмент.

Когда он повернулся и его взгляд скользнул по ней, она мгновенно закрыла глаза, притворяясь, что только что проснулась. Она приподнялась на локте, делая вид, что протирает глаза. —Ты... уже на ногах, — произнесла она, и голос ее прозвучал сипло от сна.

Ашер фыркнул, поворачиваясь к ней. Движение все еще давалось ему нелегко, но он уже не стонал от боли. —А то. Небось, ждала, что я так и буду лежать, как бревно, чтобы ты могла и дальше играть в сиделку? — его голос снова обрел обычно грубоватые, насмешливые нотки, хотя и с примесью хрипоты.

Ханна почувствовала как кровь приливает к щекам..

Воспоминание о том, как она протирала ему спину, вызвало волну смущения. —Я не играла, — пробормотала она, отводя взгляд. — Я просто...

— Просто ничего, — оборвал он ее, но на этот раз в его тоне не было злобы. Была какая-то усталая снисходительность. — Забудь. Лучше скажи, что там на завтрак носят? Я с голодухи готов свой матрас съесть.

В этот момент, как по заказу, дверь открылась, и санитар внес подносы. Запах овсянки и тушеного мяса наполнил комнату. Ашер, двигаясь медленно, но уверенно, взял свой поднос и устроился на кровати. Он ел с аппетитом, которого Ханна не видела у него никогда. Он уничтожал еду быстро, почти жадно, восполняя силы, потраченные на борьбу за выживание.

Ханна ела свою сладкую кашу с бананами, украдкой наблюдая за ним. Теперь, когда непосредственная угроза его жизни миновала, ее мысли начали приходить в беспорядок. Она ловила себя на том, что ее взгляд сам по себе скользит по его рукам, когда он подносит ко рту ложку, отмечая, как играют мышцы под тканью пижамы, как выглядят его длинные, удивительно изящные для парня его сложения пальцы. Она замечала, как ее сердце делает глупый, лишний удар, когда он неожиданно поднимает на нее глаза, и ей приходится спешно отводить взгляд, делая вид, что она с интересом разглядывает трещину на стене.

Разница в росте, всегда очевидная, теперь казалась ей особенно непреодолимой. Когда он стоял, макушка едва доходила ему до шеи. Чтобы посмотреть ему в глаза, ей приходилось закидывать голову, и от этого у нее слегка кружилась голова. Он был словно скала — высокая, неприступная, и от этого еще более притягательная в своем грубом, искалеченном совершенстве.

После завтрака он встал и, немного скованно, потянулся. —Пойду, пошевелюсь. А то залежался, — бросил он через плечо и вышел из комнаты, оставив ее одну с ее смутными, сбивающими с толку мыслями.

Она осталась сидеть на кровати, чувствуя, как жар разливается по ее щекам. Что с ней не так? Это место, страх, стресс? Или что-то другое?

Что-то, что заставляло ее сердце бешено колотиться не только от страха, но и от одного его взгляда..

Решив отвлечься от странного беспокойства, Ханна отправилась в зону рекреации. Там царила почти что мирная атмосфера. После вчерашней бури наступило затишье, и все, казалось, старались использовать его по максимуму.

В дальнем углу, у того самого полуразваленного тренажера, собрались парни. Ашер был среди них. Он не занимался сам, стоял прислонившись к стене, но уже не как беспомощная жертва, а как наблюдатель, старший, дающий советы. Он что-то говорил высокому блондину, Лео, который пытался сделать жим. Его слова были короткими, лаконичными, и Лео слушался их беспрекословно. Вид Ашера, уже почти оправившегося, стоящего в кругу своих, вселял в остальных какую-то странную уверенность. Если он выжил, значит, и они смогут.

Ханна устроилась на диване рядом с Оливией и Кларой. Клара, как всегда, была поглощена своим отражением в осколке стекла, но сегодня ее критика была менее язвительной. —Смотри-ка, наш грубиян уже на ногах, — заметила Оливия, кивая в сторону мужской компании. — Живуч, черт. Я уж думала, в этот раз он не оклемается.

— Ему же дали новую мазь, — ответила Ханна, неожиданно для самой себя вступаясь за него. — И матрас новый.

Оливия подняла бровь, и в ее глазах мелькнуло что-то понимающее и немного насмешливое. —О-о-о, я смотрю, у нас появился личный эксперт по Ашеру, — протянула она, и Ханна снова почувствовала прилив краски к лицу. — Не заглядывайся слишком сильно, а то обожжешься. Он не для девочек из хороших семей. Да и есть тут уже одна прилипала к нему.

Прежде чем Ханна успела что-то возразить, ее внимание привлекла другая пара.

В противоположном углу зала, почти забившись за большой шкаф с настольными играми, сидели Исаак и Мия. Они не играли и не разговаривали. Они делали что-то странное.

Исаак, обычно такой собранный и строгий, сидел на полу, вытянув ногу. Его лицо было бледным и напряженным. Мия стояла на коленях перед ним, и в ее руках был... кусок чистой, белой ткани, очевидно, оторванный от чего-то. Она с невероятной, трогательной осторожностью промокала им его колено. Ханна присмотрелась и увидела, что на его серых пижамных штанах, чуть ниже колена, проступало небольшое красное пятнышко.

— Что случилось? — тихо спросила Ханна у Оливии.

Та махнула рукой. —Да Исаак, как обычно. Вечно в своих мыслях, на углу шкафа напоролся. Рассек коленку. Мия, наша паникерша, тут же ринулась на помощь, будто он ногу оторвал.

Но в словах Оливии не было насмешки. Было какое-то умиление. Потому что то, что происходило в том углу, не было просто помощью.

Мия что-то шептала Исааку, ее лицо было искажено от сочувствия и беспокойства. Она промокала крошечную царапину с такой концентрацией и нежностью, будто оперировала на открытом сердце. А Исаак... Исаак не отталкивал ее. Он не ворчал, не говорил, что все в порядке. Он сидел, затаив дыхание, и смотрел на нее. Его обычно острый, колючий взгляд стал мягким, растерянным и полным такого обожания, что от этого зрелища захватывало дух. Он смотрел на ее руки, на ее склоненную голову, на ее губы, шепчущие слова утешения, и казалось, что для него в этот момент не существовало никого и ничего, кроме нее.

Он что-то сказал ей в ответ, тихое, всего одно слово, и она подняла на него глаза. Их взгляды встретились, и между ними пробежала искра — такая яркая и очевидная, что ее, казалось, можно было потрогать. Мия мгновенно покраснела, как маков цвет, и опустила глаза, ее пальцы задрожали. Исаак тоже отвел взгляд, и на его щеках появился легкий румянец. Но он не отодвинул ногу. Он позволил ей продолжать, и в воздухе вокруг них повисло напряженное, сладкое, полное невысказанных слов молчание.

Они ухаживали друг за другом. Тихо, стеснительно, абсолютно не умея выразить то, что чувствовали, кроме как через эти маленькие, нелепые и оттого еще более трогательные жесты заботы. В этом мире боли и жестокости их робкая, зарождающаяся привязанность была похожа на хрупкий цветок, пробивающийся сквозь асфальт.

Ханна наблюдала за ними, и в ее груди защемило от чего-то теплого и грустного одновременно. Она снова посмотрела на Ашера. Он все так же стоял у стены, наблюдая за тренировками, его лицо было серьезным и неприступным. Между ними лежала пропасть. И она не знала, можно ли ее вообще перейти.

День тек медленно и мирно. После обеда — снова доставленного в комнаты — Ханна вернулась к себе. Ашер был уже там. Он сидел на своей кровати спиной к ней, снял пижамную куртку и втирал ту самую новую мазь в свои плечи и спину. Он делал это сам — медленно, тщательно, с привычной практичностью. Ему больше не нужна была ее помощь.

Увидев ее, он лишь кивнул в знак приветствия и продолжил свое занятие. Ханна села на свою кровать, взяла книгу — потрепанный томик, выменянный у Исаака, — и сделала вид, что читает. Но слова расплывались перед глазами. Ее внимание приковывал к себе он. Мускулы на его спине играли под кожей, пока он работал руками, и она ловила себя на том, что наблюдает за этим, завороженная сочетанием силы и уязвимости.

— Через два дня твой черед, да? — неожиданно спросил он, не оборачиваясь.

Вопрос застал ее врасплох. Она так старалась не думать об этом, загнать страх подальше. —Да, — выдавила она, и голос ее прозвучал сипло. — Тест на толерантность к токсинам....

Он закончил с мазью, надел куртку и повернулся к ней. Его лицо было спокойным. —Не умрешь, — констатировал он. — С первого раза почти никогда не умирают. Будит тошнить. Голова будет раскалываться. Будет противно. Но не больно. Не так, как... — он не закончил, лишь махнул рукой, явно имея в виду свою собственную процедуру. — Главное — не паникуй. Паника усугубляет все. Дыши глубже. И не смотри им в глаза.

Его совет был простым, практичным и лишенным всякого сочувствия. Но для Ханны он значил больше, чем любые слова поддержки. Это было руководство к выживанию от того, кто знал в этом толк. —Хорошо, — кивнула она. — Спасибо.

Он пожал плечами, словно говоря «не за что», и лег на кровать, уставившись в потолок. Комната снова погрузилась в тишину, но на этот раз она не была напряженной. Она была почти комфортной.

Вечером, перед отбоем, они снова оказались вместе в комнате. Ашер стоял у раковины, умываясь. Ханна переодевалась в свою домашнюю футболку, повернувшись к нему спиной. —Эй, Бекхарт, — окликнул он ее.

Она обернулась. Он вытирал лицо полотенцем и смотрел на нее. Его зеленые глаза, почти полностью восстановившие свою пронзительность, казались темными в тусклом свете. —Тот самый заяц... он у тебя там? — он кивнул в сторону ее тумбочки.

Ханна, удивленная вопросом, кивнула. —А что? —Возьми его с собой. После процедуры. — Он сказал это так, будто советовал взять с собой носовой платок. — Помогает. Иногда.

Он отвернулся, снова делая вид, что это была просто случайная мысль, не стоящая внимания. Но для Ханны это было... много. Это было признание. Признание в том, что он заметил ее зайца. Признание в том, что он понимает ее страх. И совет, который шел вразрез со всей его грубой, пофигистичной натурой.

Она не знала, что сказать. Слова застряли у нее в горле комом. Она могла только кивнуть, чувствуя, как по ее щекам снова разливается предательский румянец.

Он увидел это. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. —Ладно, спать, — бросил он и потушил свет.

Они легли в своих кроватях. Темнота была не такой давящей, как обычно. Страх Ханны перед будущим никуда не делся, но теперь он был приглушен чем-то другим. Чувством, что она не совсем одна. Что у нее есть... ну, не друг. Не точно. Но что-то вроде союзника. Странного, колючего, непредсказуемого, но союзника.

Она повернулась на бок, лицом к его кровати. Он лежал на спине, которая уже не так болела на новом матрасе, и в свете луны, пробивавшемся сквозь решетку, она видела его профиль — прямой нос, упрямый подбородок, темные ресницы, лежащие на щеках. Он был красивым. Жутко, опасно, по-варварски красивым. И в этот момент, глядя на него, она почувствовала не страх, а что-то другое.

Что-то теплое, тревожное и щемящее, что заставляло ее сердце биться чаще.

Она закрыла глаза, пытаясь прогнать эти мысли. Ей через два дня на процедуру. А ему... ему через 2 месяца снова на его личную пытку. У них не могло быть ничего общего. Это было безумием...

Но даже осознавая это, она не могла уснуть еще долго, слушая его ровное дыхание и думая о том, как его глаза выглядели в темноте, когда он говорил о ее зайце.