Глава 8. После бури

Сознание возвращалось к Ханне медленно и неохотно, словно продираясь сквозь густой, вязкий туман кошмара. Она не проснулась от резкого звука или движения — ее просто вытолкнуло из объятий тяжелого, беспокойного сна на холодное, суровое дно реальности. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом, а во рту стоял горький привкус страха и бессилия.

В комнате царил полумрак, тот странный, ничейный час, когда ночь уже начала отступать, но день еще не осмеливался вступить в свои права. Тусклый, синеватый свет, источник которого было не определить, пробивался сквозь решетку вентиляции, окрашивая все предметы в призрачные, размытые тона. Воздух был спертым, холодным и густо пропитанным запахами — едким, лекарственным духом антисептика, сладковатым, тошнотворным металлическим запахом крови и... чем-то еще. Запахом пота, боли и человеческого страдания, который, казалось, навсегда впитался в шершавые бетонные стены.

Первым делом ее взгляд, мутный и несфокусированный, упал на кровать напротив.

Ашер лежал в той же позе, в которой его бросили — на животе, его лицо было повернуто к стене. Одна рука беспомощно свисала с кровати, пальцы почти касались пола. Он не двигался. Совсем. Та абсолютная, мертвенная неподвижность была пугающей. Лишь едва заметное, прерывистое движение его лопаток под изодранной, заскорузлой от запекшейся крови тканью пижамы свидетельствовало о том, что он дышит. Его дыхание было тихим, но все таким же хриплым и затрудненным, словно каждый вдох давался ему ценой невероятных усилий.

Потом ее взгляд скользнул вниз, на пол между кроватями. И Ханна замерла.

На сером, пыльном бетоне темнело пятно. Небольшое, но отчетливое. Темно-коричневое, почти черное, с рваными, засохшими краями и более светлым, ржавым ореолом вокруг. Пятно крови. Его крови. Оно было похоже на уродливое клеймо, которое поставило это место на их общей карте кошмара.

Что-то внутри нее сжалось, холодной, тошнотворной волной подкатив к горлу. Это был не сон. Все это — вопли, хрипы, окровавленное тело — было реальностью. И эта реальность осталась здесь, в их комнате, в виде этого безмолвного, страдающего тела и этого пятна на полу.

Она не могла больше просто лежать и смотреть. Какое-то глухое, инстинктивное чувство — не жалости даже, а скорее элементарной человеческой потребности что-то сделать, как-то противостоять окружающему ужасу — заставило ее подняться. Движения были медленными, скованными, будто все ее тело ныло от перенесенной накануне эмоциональной встряски.

Она подошла к своему шкафчику и молча открыла его. Несколько аккуратно сложенных вещей, привезенных из дома, пахли другим миром — порошком, которым стирала мама, и слабым ароматом ее духов. Ее пальцы потянулись к самой старой, самой мягкой майке из хлопка, когда-то ярко-голубой, а теперь выцветшей до блеклого, небесного оттенка. Она была немодной, немного потертой на локтях, но невероятно удобной. Ханна часто спала в ней дома. Это была ее майка-талисман, майка-утешительница.

Она взяла ее и прошла к крошечной раковине в углу комнаты. Холодная вода, побежавшая из крана, показалась ледяной, обжигающей. Она намочила майку, отжала лишнюю воду, чувствуя, как грубая ткань становится прохладной и влажной в ее руках.

Потом она опустилась на колени перед темным пятном на полу. Бетон был холодным и шершавым под ее тонкими пижамными штанами. Она замерла на мгновение, глядя на след его страданий. Затем, с тихим, решительным вздохом, она прижала влажную ткань к пятну и начала тереть. Медленно, методично, с каким-то почти ритуальным упорством. Она стирала его кровь с пола их общей тюрьмы. Стирала свидетельство того, что с ним сделали. Это было бессмысленно, это ничего не меняло, но это было действие. Ее действие. Ее маленький, жалкий бунт против безумия, которое их окружало.

Вода в майке быстро стала грязно-бурой. Она сполоснула ее в раковине, и вода окрасилась в ржавый цвет. Она повторила все снова. И еще раз. Пятно постепенно светлело, расползаясь, теряя четкие очертания, пока от него не остался лишь бледный, размытый след, почти неотличимый от общего цвета пола. Он не исчез полностью — ничто здесь не исчезало полностью — но он перестал быть таким явным, таким кричащим.

Она отжала майку в последний раз и повесила ее сушиться на край раковины. Потом ее взгляд снова вернулся к Ашеру. К его спине. К тому ужасу, который был на ней.

Осторожно, крадучись, словно боясь разбудить спящего зверя, она подошла к его кровати. Теперь, в тусклом свете, все было видно еще отчетливее. Два круглых, ужасных ожога в области лопаток. Кожа на них была обуглена, потрескавшаяся, местами отслоившаяся, обнажая влажную, воспаленную плоть под ней. По краям ран сочилась сукровица, смешиваясь с запекшейся кровью. От них исходил сладковатый, неприятный запах паленого мяса и чего-то химического.

Она вспомнила, как он втирал какую-то мазь после предыдущих процедур. Развернулась и на цыпочках подошла к его тумбочке. Открыла ее. Внутри царил спартанский порядок: сложенное белье, несколько тюбиков и баночек. Она быстро нашла ту самую, с бесцветной, гелеобразной субстанцией. Этикетки не было.

Взяв баночку, она вернулась к нему. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Что, если он проснется? Что, если он придет в ярость от того, что она посмела к нему прикоснуться? Но вид его израненной, беззащитной спины был сильнее страха.

Она снова намочила в раковине чистый угол уже почти сухой майки, тщательно отжала его и, затаив дыхание, присела на край его кровати. Матрас под ней слабо прогнулся.

— Ашер? — прошептала она так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком.

Ответом был лишь его хриплый, ровный выдох.

Ободренная его беспамятством, она начала. Осторожно, с невероятной, почти материнской нежностью, она коснулась влажной тканью края раны. Он не шелохнулся. Воодушевленная, она начала аккуратно, сантиметр за сантиметром, протирать его спину вокруг страшных ожогов, смывая запекшуюся кровь, пот и пыль. Она старалась не прикасаться к самим ранам, боясь причинить ему еще большую боль. Ее движения были мягкими, круговыми, успокаивающими. Она чувствовала под тканью напряжение его мышц, не отпускавшее даже во сне, и бугристость старых шрамов.

Когда кожа вокруг стала относительно чистой, она отложила мокрую майку и взяла баночку с мазью. Запах у нее был травяной, с горьковатой ноткой. Она нанесла немного геля на кончики пальцев и, снова затаив дыхание, начала так же осторожно втирать его в неповрежденную кожу вокруг ожогов, по линии сведенных от боли плеч. Она надеялась, что это хоть как-то поможет. Хоть немного облегчит его боль, когда он проснется.

Он вздохнул глубже во сне, и его мышцы под ее пальцами на мгновение дрогнули. Она замерла, готовая отпрянуть, но он снова погрузился в тяжелое забытье.

Закончив, она отставила баночку, встала и отошла на почтительное расстояние, как бы отдавая ему его пространство обратно. Ее работа была сделана. Теперь он был хоть немного чище, а его раны — обработаны. Это было до смешного мало. Капля в море страдания. Но для нее это было всем.

Она вернулась на свою кровать, села и обхватила колени руками, не сводя с него глаз. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь его хриплым дыханием. А внутри нее, вместо прежнего ужаса, теперь жила тихая, щемящая тревога. И странное, новое чувство — ответственности. За него. За того, кто всегда был сильнее, грубее и независимее ее. Теперь он был беспомощен. И она осталась с ним одна.

Свет за вентиляционной решеткой постепенно менялся с синеватого на серый, а затем на бледно-желтый. Где-то далеко, в глубине здания, послышались первые признаки жизни — приглушенные шаги, скрип дверей, голос дежурного, доносящийся из динамика. Обыденность, пусть и уродливая, возвращалась, пытаясь залатать дыру, прорванную в ней вчерашним кошмаром.

Ханна сидела на своей кровати, все в той же позе, наблюдая, как первый луч тусклого утреннего света упал на пятно на полу, делая его еще более призрачным. Ее тело ныло от усталости и неудобной позы, но мозг отказывался отключаться, продолжая бесконечно прокручивать вчерашние события.

Внезапно Ашер пошевелился. Не резко, а медленно, с тихим, болезненным стоном, вырвавшимся из самой глубины его груди. Он попытался повернуть голову, и это простое движение, очевидно, причинило ему такую боль, что он замер, снова затаившись, лишь его пальцы на свисающей руке судорожно сжались в кулак.

Ханна замерла, не смея пошевелиться, не зная, что делать. Просить, чтобы он не двигался? Предложить помощь? Он ненавидел слабость, а видеть его таким — это была высшая степень слабости.

Но помогать ей не пришлось. Дверь в комнату открылась, и вошла Катерина. В ее руках была не еда, а небольшая стойка на колесиках с пластиковым мешком и прозрачной трубкой. Капельница.

Холодный, бесстрастный взгляд Катерины скользнул по Ханне, затем перешел на Ашера. Ни тени сочувствия или удивления на ее лице. Просто работа. —Проснулся? — ее голос прозвучал ровно, без интонаций. — Не двигайся.

Она подкатила стойку к его кровати, ее движения были точными и выверенными. Она не стала переворачивать его, не стала беспокоить раны на спине. Вместо этого она взяла его свисающую руку, быстрым, профессиональным движением протерла сгиб локтя антисептиком и ввела иглу в вену. Ашер лишь глухо крякнул от боли, но не сопротивлялся. Его глаза были прикрыты, но по напряжению его челюсти она поняла, что он в сознании и все понимает.

— Обезболивающее и питательный раствор, — сухо проинформировала Катерина, регулируя скорость подачи жидкости. — Лежи. Двигаться тебе нельзя как минимум сутки.

Она повернулась, чтобы уйти, и ее взгляд упал на влажную майку, висевшую на раковине, и на баночку с мазью, стоявшую на тумбочке рядом с кроватью Ашера. Она на секунду задержалась на них, потом перевела взгляд на Ханну. Ни похвалы, ни порицания. Лишь короткий, ничего не значащий кивок. И она вышла, оставив их вдвоем с тихим шипением капельницы.

Теперь в комнате было трое: она, он и это приспособление, которое должно было облегчить его боль и поддержать в нем жизнь до следующего раза.

Прошло еще несколько минут в гнетущем молчании. Ханна не знала, что сказать. «Как ты?» — звучало бы как издевательство. «Мне жаль» — было бы бесполезно и унизительно для него.

Первым нарушил тишину он. Его голос был тихим, хриплым, едва различимым, и каждый звук, казалось, давался ему ценой невероятных усилий. —Убирайся.

Это не было злым или грубым. Это было... пустым. Лишенным всякой энергии. Просто констатацией факта. Он не хотел, чтобы его видели таким. Не хотел свидетелей своего унижения.

Обычно ее бы такая фраза обидела или заставила бы съежиться. Но сейчас она услышала за этими словами не злость, а бездонную усталость и стыд. Она молча встала и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Коридор был пуст. Воздух все еще пахл озоном и чем-то пригоревшим, словно echo вчерашней процедуры все еще витало здесь. Она побрела в сторону зоны рекреации, чувствуя себя выжатой и пустой.

Девочки уже были там. Оливия, Клара и Мия сидели на своем привычном диване, но на этот раз они не смеялись и не листали журналы. Они сидели тихо, и на их лицах читалась тревога. Когда Ханна подошла, они все посмотрели на нее с немым вопросом.

— Ну? — первой нарушила молчание Оливия. Ее голос был тише обычного. — Как он?

Ханна только покачала головой, опускаясь на свободное место рядом с Мией. Она не могла найти слов, чтобы описать это. —Плохо, — выдохнула она наконец. — К нему поставили капельницу. Он... он даже говорить нормально не может.

По лицам девочек пробежала тень. Они понимали. Все они понимали, что значит «плохо» в этом месте. —Это всегда так... после его процедуры? — тихо спросила Ханна.

Оливия кивнула, глядя куда-то в пространство перед собой. — Да. Почти всегда. Иногда... немного легче. Но редко. — Она обняла себя за плечи, как будто ей стало холодно. — Его процедура... она не просто болезненная. Она... ломающая. Физически и... морально. После нее он всегда несколько дней... не в себе. Молчаливый. Злой. Но не по-настоящему злой, а... — она искала слово, — опустошенный. Как будто из него вынули все до последней капли.

— А почему вчера всех так рано загнали по комнатам? — спросила Клара, и в ее голосе, для разнообразия, не было и тени ее обычного высокомерия, лишь искреннее любопытство и страх. — Раньше же не было такого.

Оливия помрачнела еще сильнее. Она переглянулась с парнями из «клана» Ашера, которые сидели поодаль и мрачно перебрасывались парой слов. —Потому что вчера была ЕГО процедура— прошептала она, наклоняясь к ним так, что ее рыжие волосы упали на лицо. — Так...всегда происходит, когда в процедурной он...— Она сглотнула. — В такие дни... дети могут не сдержаться. Его крики... они сводят с ума. Кого-то из младших в прошлый раз аж затрясло в истерике, пришлось колоть успокоительное. Поэтому теперь... всех заранее изолируют. Для нашего же блага, — она закончила с горькой, кривой усмешкой.

Ханна слушала, и ей становилось все хуже. Она смотрела на своих подруг, на их испуганные лица, потом на "старожилов" и вдруг с ужасной ясностью осознала, что они все уже давно смирились с этим. Они жили в этом аду по своим правилам, со своим расписанием боли. Они привыкли. И эта мысль была страшнее любого крика.

Она не могла больше здесь сидеть. Эти разговоры, эти знающие взгляды — все это давило на нее. Ей нужно было вернуться. Туда, где хотя бы все было просто и понятно: есть человек, которому больно, и ты можешь хоть как-то, хоть чем-то помочь. Это было лучше, чем сидеть здесь и обсуждать его боль как некий погодный феномен.

— Я... я пойду, — пробормотала она, поднимаясь с дивана. —К нему? — уточнила Оливия, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Ханна лишь кивнула и,не прощаясь, пошла обратно по коридору.

Ее комната была такой же, какой она ее оставила. Тихая, полутемная. Шипение капельницы было теперь единственным звуком, нарушающим тишину. Ашер лежал в той же позе, но его глаза были открыты. Он не спал. Он смотрел в стену перед собой, и его взгляд был пустым, отсутствующим. Он видел что-то свое, что-то далекое, чего она не могла знать.

Он не повернулся, когда она вошла, не прогнал ее снова. Он просто игнорировал ее присутствие, уйдя в себя, в свою крепость из боли и молчания.

Ханна молча села на свою кровать, свернувшись калачиком. Она не пыталась с ним заговорить. Она просто была там. Присутствовала. Дышала с ним в одном ритме. И в этой тихой, наполненной болью комнате, это казалось единственно правильным, что она могла сделать.

Время текло медленно, тягуче, как густой сироп. Капельница шипела, отсчитывая секунды, каждая из которых, казалось, была наполнена тихим страданием. Ханна дремала урывками, ее сон был тревожным и поверхностным, и каждый раз, просыпаясь, она первым делом смотрела на него. Он не двигался, лишь изредка его веки смыкались, но ненадолго — боль или кошмары будили его вновь.

Обед принесли прямо в комнату. На подносе Ханны была ее обычная, щадящая диета. Для Ашера — ничего. Ему хватало питательного раствора. Санитар, принесший еду, даже не взглянул в его сторону.

Ханна ела молча, почти не чувствуя вкуса пищи. Она чувствовала себя виноватой за каждый свой кусок, за то, что она может есть, а он — нет.

После обеда в комнату снова зашла Катерина. Она проверила капельницу, промыла ему вену новым раствором, снова не удостоив его ни словом, ни взглядом. Она была как механик, обслуживающий сложный, сломанный механизм.

После ее ухода в комнате снова воцарилась тишина. Солнечный луч, пробивавшийся утром, давно сместился и исчез, снова погрузив все в ровный, серый полумрак.

И вдруг Ашер заговорил. Его голос был все таким же хриплым и тихим, но в нем появилась едва уловимая ниточка жизни, слабая, но упрямая. —Что ты там копошилась утром?

Ханна вздрогнула, оторвавшись от своих мрачных мыслей. Она не сразу поняла, о чем он. —Я... я просто... протерла пол, — смущенно пробормотала она. — Там было... пятно.

Он медленно, очень медленно повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на нее. Движение далось ему дорогой ценой — его лицо исказилось гримасой боли, но он стиснул зубы и довел дело до конца. Его зеленые глаза, обычно такие яркие и колючие, сейчас были потускневшими, с расширенными от боли и лекарств зрачками. —И спину мне тоже протерла? — спросил он. В его голосе не было ни злости, ни раздражения. Была лишь усталая констатация факта.

Ханна почувствовала, как горячая краска стыда заливает ее щеки. Она опустила глаза, кивнув. —Мазь ту нашла... подумала, что надо... —Не надо, — перебил он ее, но опять же без злобы. Просто констатируя. — Сама знаешь, что не надо. Бесполезно это.

Он помолчал, переводя дыхание. Казалось, даже говорить было для него мучительно. —Но... спасибо.

Эти два слова прозвучали тихо, сдавленно, будто их вырвали у него клещами. Он явно не был привычен к тому, чтобы благодарить кого-либо. Особенно за проявление слабости. Особенно здесь.

Ханна только кивнула, не в силах ничего сказать. В груди у нее что-то горячее и колючее сжалось.

Он снова уставился в потолок, и несколько минут в комнате снова царила тишина, нарушаемая лишь монотонным шипением капельницы. —Самый страшный не крик, — вдруг сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Самый страшный... когда голос отказывает. А они не останавливаются. И ты уже не кричишь, а просто... открываешь рот. Без звука. А боль... она продолжается.

Он говорил не для нее. Он говорил для себя. Выговаривал наружу кусок своего кошмара, пытаясь от него избавиться.

Ханна сидела, не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не спугвать этот редкий, хрупкий момент откровенности.

— Они смотрят на мониторы, — продолжал он тем же отрешенным, монотонным голосом. — Им плевать на то, что ты там без звука. Им важут цифры. Кривая сердечного ритма. Показания мышечного напряжения. Для них это просто данные. Очень ценные данные.

Он замолк, и его дыхание снова стало более тяжелым и прерывистым. Казалось, даже это краткое говорение истощило его и без того скудные силы.

Ханна молча встала, подошла к раковине, налила в пластиковый стаканчик воды и принесла ему. Она не предлагала помочь пить — знала, что он этого не примет. Она просто поставила стаканчик на его тумбочку, в зоне досягаемости его свисающей руки.

Он медленно повел глазами в сторону стаканчика, потом на нее. В его взгляде мелькнуло что-то сложное — признательность, смешанная со стыдом и той самой вечной, уставшей злостью на весь мир. —Убирайся к черту, — пробормотал он, но на этот раз в его голосе прозвучала знакомая, слабая искорка его обычного раздражения. Он был слишком слаб, чтобы быть по-настоящему грубым, но он пытался. Это был хороший знак.

Ханна не обиделась. Она почти улыбнулась. Это был он. Настоящий. Пробивающийся сквозь боль и унижение. —Ладно, — тихо сказала она и отошла на свою кровать.

Он с огромным усилием, стиснув зубы от боли, поднял свою свободную руку, схватил стаканчик и сделал несколько жадных, коротких глотков. Вода частично пролилась ему на грудь, но он не обратил на это внимания. Он опустошил стакан и швырнул его обратно на тумбочку, после чего рука его снова беспомощно упала, а сам он закрыл глаза, полностью истощенный этим простым действием.

Вечер пришел незаметно. Свет в коридоре погас, сигнализируя об отбое. Катерина пришла забрать капельницу. Она так же молча и профессионально извлекла иглу, заклеила место укола пластырем и укатила стойку прочь.

Теперь они снова остались одни в полной темноте. Ханна лежала и слушала его дыхание. Оно было ровнее, чем прошлой ночью. Лекарство, видимо, делало свое дело, погружая его в тяжелый, но более спокойный сон.

Она сама уже почти проваливалась в сон, когда в тишине прозвучал его голос, тихий, но уже гораздо более четкий, почти обычный: —Завтра... если будешь копошиться у моей тумбочки... не трогай черную футболку. Она... чистая.

Ханна улыбнулась в темноте. Это был мир. Это было спасибо. Это было «я еще жив». —Хорошо, — прошептала она в ответ. — Спокойной ночи, Ашер.

Ответа не последовало. Он уже спал.

И на этот раз его сон был без кошмаров. И ее тоже. Впервые за долгое время.