Глава 7. Иллюзия обыденности

Следующий день начался с того, что Ханна проснулась от громкого, раздраженного вздоха. Ашер уже стоял посреди комнаты, заложив руки за голову. Он был одет в свои серые штаны, его торс оставался обнаженным, и он с явным недовольством разглядывал свое отражение в полированном металле раковины, вглядываясь в смутные очертания.

— Каждый день одно и то же, — проворчал он себе под нос, его низкий голос, грубый и с хрипотцой, будил лучше любого будильника. — Пыль, серость, убожество. Идиотский цвет стен. Действует на нервы.

Он повернулся, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Ханне. —Ты вообще когда-нибудь заправляешь свою кровать? Или ждешь, пока придет горничная? — бросил он ей, нисколько не заботясь о том, что она только что проснулась.

Ханна, спросонья смущенная и его внезапной брутальностью, и своим собственным непорядком, скомкала одеяло. —Я... — начала она. —Не оправдывайся, — отрезал он, отворачиваясь. — Бесполезно. Просто сделай это в следующий раз.

В этот момент дверь отворилась, и санитар молча поставил на табуретку два подноса с завтраком. Запах свежесваренной овсяной каши с корицей и чем-то мясным, явно с Ашерова подноса, на мгновение наполнил комнату уютом, который тут же был развеян.

Ашер подошел, снял крышку со своей тарелки и скривился. —Опять это пережаренное дерьмо, — заявил он громко, будто обращаясь к невидимому повару. — Я же говорил, я не люблю, когда мясо сухое. Или они специально стараются? — Он плюхнулся на свою кровать и принялся есть с видом человека, которого оскорбляют самой едой, но который слишком голоден, чтобы отказаться.

Ханна ела молча, чувствуя себя не в своей тарелке под его невысказанным, но ощутимым осуждением. Он вел себя не как сверстник, а как ворчливый, недовольный всем взрослый мужчина, случайно запертый в одном помещении с неопытным подростком.

Не успели они закончить, как в дверь постучали — на этот раз легко и ритмично. В проеме показалась Оливия, ее рыжие волосы были собраны в два небрежных пучка, что делало ее похожей на озорного эльфа. —Привет! — прошептала она, заговорщически подмигнув. — У нас чрезвычайное собрание. В моих покоях. По поводу чрезвычайно важных вопросов красоты и стиля. Вас тоже приглашаем, — она кивнула Ханне.

Ашер фыркнул, откидываясь на подушки. —Да, да, бегите обсуждать свои девчачьи глупости. Только, ради бога, без истерик. У меня и так голова болит от этой обстановки. — Он сделал широкий жест рукой, будто их комната была ему тесна.

Ханна, с облегчением вырвавшись из-под его угнетающего присутствия, последовала за Оливией.

Комната Оливии, в отличие от их спартанской камеры, была настоящим оазисом посреди запустения. Кто-то из прежних обитательниц пытался скрасить убожество: на стене висел самодельный коврик из разноцветных лоскутков, на тумбочке стояла баночка с засушенными полевыми цветами, а на кровати лежало лоскутное одеяло. Помимо вечно молчаливой соседки, здесь уже были Клара, с видом королевы, изгнанной в пустыню, и Мия, робко жавшаяся в уголке.

Жемчужиной же их собрания была стопка потрепанных журналов — не модных, а старых, советских, про кроссворды, кино и здоровье. —Смотрите, что мы нашли в старом шкафу! — Оливия, сияя, потрясла в воздухе журналом «Работница». — Наше спасение от тоски! Давайте играть в «нормальную жизнь»!

Клара, с выражением глубочайшего презрения, листала «Здоровье». —«Десять способов укрепить иммунитет», — прочла она вслух язвительным тоном. — Очень кстати. Прямо то, что нужно, когда тебя собираются травить ядами. Главное — кушать больше чеснока.

Ханна присела на пол, и несмотря на всю абсурдность ситуации, ее лицо озарила улыбка. Они с головой окунулись в это безумие. Оливия зачитывала вслух самые нелепые советы из рубрики «Хозяйке на заметку», вызывая взрывы хохота. Клара, кривя губы, комментировала наряды с выцветших фотографий, но ее глаза по-настоящему горели азартом. Даже Мия, краснея, показала им схему вязания салфетки крючком.

Они играли. Играли в то, чего были лишены. В простые женские радости, в обсуждение нарядов и рецептов. Этот старый хлам стал для них порталом в другой мир. Смех был нервным, с надрывом, но он был настоящим.

Примерно через час, воодушевленные, они решили выйти в общую зону — большую комнату, служившую им гостиной. Там царила своя, мужская атмосфера. Несколько младших мальчишек играли в «крестики-нолики», рисуя клетки прямо на пыльном полу. Другие просто сидели кружком, болтая о чем-то своем.

Ашер был тут же. Он не участвовал в играх. Он восседал на отодвинутом от стола стуле, откинувшись на задние ножки, и с видом заправского критика наблюдал за происходящим. Один из подростков что-то взволнованно ему доказывал, жестикулируя. Ашер слушал, полузакрыв глаза, изредка позволяя себе короткую, хриплую реплику, после которой мальчишка либо расплывался в счастливой улыбке, либо смущенно замолкал. Он был неформальным лидером, арбитром, последней инстанцией. Для младших — тем самым крутым старшим братом, мнение которого было законом. Для ровесников — тем самым верным кентом, на которого можно было положиться. Сейчас он что-то сказал, все вокруг засмеялись, и он позволил себе ухмыльнуться — медленной, самодовольной улыбкой человека, уверенного в своей правоте и силе.

Девочки устроились на диване неподалеку. Клара тут же нашла осколок стекла и, ловя в него свое отражение, принялась критиковать прическу одной из девушек на старой фотографии в журнале.

Обед принесли прямо в зал. Тележки с подносами, каждый — со своим рационом. Запах тушеного мяса, гречки и свежего хлеба смешивался в странно аппетитную смесь. Все разбились на свои группы. Ашер спрыгнул со стула, и вокруг него моментально сформировался его «клан» — несколько старших парней. Они уселись в отдалении, свой круг, свой закон. Ели молча, но их молчание было красноречивым.

Ханна с девочками устроились рядом. Они продолжали обсуждать журналы, теперь уже шепотом. Мия, у которой в рационе сегодня было что-то сладкое, с радостью поделилась своим яблочным повидлом, размазывая его по сухарикам для всех. Этот жест простой человеческой доброты в этом аду казался чудом.

Исаак сидел в своем привычном углу, забившись с книгой. Но он не читал. Его взгляд, острый и беспокойный, блуждал по залу, выхватывая детали. Он видел сплоченность ребят вокруг Ашера, их молчаливую поддержку, их готовность постоять друг за друга. И эта картина почему-то вызывала в нем не теплоту, а ледяную, тошнотворную тревогу. Его взгляд снова и снова возвращался к пустому месту. К месту, где должен был сидеть Марк. Его друг, его антипод — шумный, непредсказуемый, вечно попадающий в истории. Его забрали. В то самое второе крыло. Исаак ломал голову, прокручивая все возможные и невозможные версии. Зачем? Его физическая сила? Нет, Ашер и его ребята явно сильнее. Его характер? Но зачем ученым его болтливость и дурашливость? Что они могли увидеть в Марке такого, чего не было в других? Что-то уникальное. Что-то, что заставило их нарушить собственные правила и изолировать его от остальных пациентов. Исаак чувствовал, что разгадка этой тайны может быть куда страшнее, чем любая процедура. Он боялся не только за Марка, но и за то, что эта тайна может иметь ко всем им самое прямое и ужасное отношение. Мысль о том, что их друг мог стать не просто подопытным, а чем-то большим — ключом, объектом особого, страшного интереса, — заставляла леденеть кровь.

Смех, еще секунду назад звонкий и беззаботный, начал стихать, словно его перерезали ножом. Оливия, только что зачитывавшая советы по выведению пятен с помощью соды, замолкла на полуслове. Ее взгляд упал на Исаака, сидевшего в своем углу.

Он не смотрел в книгу. Он даже не делал вид. Его учебник лежал закрытым на коленях, а его пальцы, белые от напряжения, были прижаты ко рту. Он яростно, с какой-то животной одержимостью, грыз кожу вокруг ногтей, его плечи были напряжены и подняты к ушам. Движения были резкими, нервными, совершенно не похожими на его обычную сдержанную манеру.

— Исаак? — тихо позвала Оливия, нахмурившись. — С тобой все в порядке? Ты выглядишь... взволнованным.

Он вздрогнул, словно ее голос выдернул его из глубокой воды, и резко опустил руку, пытаясь спрятать ее в карман. — Все нормально, — буркнул он, слишком быстро и слишком резко. — Просто... думаю.

Клара, следуя его взгляду, который метнулся к пустому месту у стены, где обычно болталась их шумная компания, скривила губы. — Опять про Марка? Да перестань уже. Наверное, ему там, во втором крыле, только лучше. Может, у него отдельная камера с кондиционером, — она сказала это с попыткой прежней бравады, но в ее голосе прозвучала фальшивая нота. Даже ее тщеславие не могло полностью заглушить тревогу.

— Но почему именно его? — не унималась Ханна, ее собственные страхи клубком подкатывали к горлу. — Он же не сильнее Ашера, не умнее Исаака... Он просто... Марк.

— Может, они изучают что-то связанное с общением? — предположила Оливия, на мгновение задумавшись. Она никогда не видела Марка, для нее он был просто именем, призраком из рассказов новичков. — Его же всегда тянуло к людям, он душа компании. Может, они проверяют, как долго человек может продержаться в полной изоляции? Или наоборот, в агрессивной социальной среде?

Исаак резко покачал головой, его очки блеснули в тусклом свете. — Нет. Не похоже. Социумом они не интересуются. Их интересует плоть. Кровь. Нервы. Реакции. — Он говорил отрывисто, как будто выталкивая из себя слова. — Они что-то в нем нашли. Что-то... уникальное на биологическом уровне. Какой-то аномальный показатель в анализах. Возможно, его иммунная система... или что-то в нейронах... — Его голос дрогнул, и он снова судорожно поднес пальцы ко рту, но вовремя остановился, сжав кулаки. У него была идея, далекая, обрывочная, пугающая своей неопределенностью, но он не решался ее высказать. Мысль о том, что Марк мог стать не просто подопытным, а ключевым элементом чего-то большего, была слишком чудовищной.

В этот момент тусклый свет, пробивавшийся из-под потолка, словно померк еще сильнее. Серые стены, обычно просто унылые, стали казаться давящими, готовыми сомкнуться. Тени в углах зала сгустились, стали плотнее и зловещее. Даже воздух, всегда спертый, стал тяжелее, гуще, его химический привкус отдавал теперь сладковатой гнилью. Смех младших мальчишек затих — они инстинктивно чувствовали изменение атмосферы, как животные перед грозой. Они сбились в кучку ближе к центру зала, их игры забыты.

Внезапно резко, без предупреждения, зашипел динамик под потолком. Короткий, колючий звук статики заставил всех вздрогнуть. —Отбой через пятнадцать минут, — прозвучал безжизненный, металлический голос дежурного. — Все пациенты немедленно возвращаются в свои комнаты. Немедленно.

Это было необычно. Обычно, когда у кого-то была процедура, остальных просто не пускали в определенные зоны, но не загоняли тотально в камеры.

По залу прокатилась волна напряженного шепота. Старшие ребята из окружения Ашера встревоженно переглянулись. Сам Ашер медленно поднялся с своего стула. Его расслабленная, почти ленивая поза сменилась настороженной собранностью. Его взгляд стал острым, охотничьим. Он что-то знал. Они все что-то знали.

Санитары, обычно невидимые, появились в дверях. Их было больше, чем обычно. Они не кричали, не угрожали. Они просто стояли молча, скрестив руки на груди, и их молчание было красноречивее криков. Ждали.

Оливия побледнела. Ее веселое, оживленное лицо стало вдруг осунувшимся и серьезным. Она быстро, почти по-воровски, схватила свои драгоценные журналы и прижала их к груди. —Нам надо идти. Сейчас, — сказала она девочкам, и в ее голосе не было места для обсуждений.

— Но почему? — не понимая, прошептала Ханна. — В прошлый раз, когда у Лео была процедура, мы могли...

— Сегодня не как в прошлый раз, — резко оборвала ее Оливия, ее глаза были полны странной, непонятной для Ханны жалости и страха. — Иди. Просто иди в свою комнату и не выходи.

Она развернулась и почти побежала к своему крылу, не оглядываясь. Другие «старожилы» делали то же самое — быстро, молча, с опущенными головами, они расходились по своим камерам, будто спасаясь от невидимой угрозы. Даже Клара, обычно такая медлительная и величественная, засуетилась, бросив на ходу: «Ладно, не буду рисковать прической».

Исаак, бросивший последний, полный неизбывной тоски взгляд на пустое место Марка, молча взял под локоть растерянную Мию и потянул ее за собой.

Ханна осталась стоять одна посреди быстро пустеющего зала. Воздух вибрировал от немой паники. Она видела, как двое санитаров направились к Ашеру. Он не стал их ждать. С горькой, кривой усмешкой он сам пошел им навстречу, его шаги были твердыми и гулко отдавались в наступившей тишине. Он не сопротивлялся, не огрызался. Он просто шел, его спина была прямой, а лицо — каменной маской, за которой скрывалась бездонная усталость. Они проводили его не в сторону обычных процедурных кабинетов, а дальше по коридору, туда, где свет был еще тусклее, а двери — массивнее.

Ханна, повинуясь всеобщему немому приказу, побрела в свою комнату. Дверь захлопнулась за ней с глухим, окончательным щелчком. Тишина ударила по ушам. Она медленно опустилась на свою кровать, скрип пружин прозвучал оглушительно громко.

Почему? Почему сегодня все было по-другому? Почему эта процедура, процедура Ашера, вызывала такой ужас даже у тех, кто ее не проходил? Что такого особенного должно было произойти за этой тяжелой дверью в конце коридора, что всех, даже самых стойких, загнали по клеткам, как скот перед забоем?

Она сидела и смотрела на пустую кровать напротив, на смятые простыни, на баночку с мазью, стоявшую на тумбочке. И тиканье часов в коридоре, доносящееся сквозь стену, звучало как обратный отсчет до чего-то не просто ужасного, а... апокалиптического.

Отлично. Продолжаю и завершаю главу, вплетая ваши указания и сохраняя мрачную, нарастающую атмосферу ужаса.

И тут... ответ на ее вопрос нашелся сам. Не в мыслях, а в звуке. В звуке, который ворвался в комнату, пробив толщу стен и дверей, словно они были из папиросной бумаги.

Это был не крик. Это был вопль. Долгий, протяжный, душераздирающий вопль, в котором не осталось ничего человеческого — только чистая, животная, невыносимая агония. Он был настолько громким, что дверь в раме задрожала, а у Ханны перехватило дыхание. Это было хуже, чем в любом фильме ужасов, потому что это было реально. Это был Ашер.

Вся иллюзия обыденности, построенная за день из старых журналов и смеха, рассыпалась в прах, сменившись тихим, парализующим ужасом. Казалось, сами стены сжались от этого звука, краска на них потускнела еще больше, а тени в углах зашевелились, наполненные сочувственным страхом. Ханна инстинктивно сжалась в комок на кровати, вцепившись в подушку так, что пальцы свело судорогой. Она зажмурилась, но это не помогало — ужас вползал в нее через уши, разрывая изнутри.

Он вопил. Без остановки. Минуту, другую, пять, десять... Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную ленту страдания. Его голос то взлетал до пронзительного, исступленного визга, то срывался на низкий, хриплый рев, полный отчаяния и мольбы, которую никто не услышит. Тридцать минут адской симфонии, где единственным инструментом было его разрываемое болью тело.

Потом стало тише. Но ненадолго. И от этого было еще страшнее. Теперь сквозь стены пробивались редкие, но от того не менее леденящие душу, короткие, взрывные стоны. Они были громкими, влажными, сдавленными — звук, который издает человек, когда у него уже нет сил кричать, но боль не отпускает, вырываясь наружу помимо его воли. Еще тридцать минут этого. Каждый стон отзывался в Ханне глухим ударом под ложечкой.

Не выдержав, она, вся дрожа, подкралась к двери и приоткрыла ее на сантиметр, создав узкую щель. В длинном, пустом коридоре его стоны разносились еще сильнее, эхом отражаясь от голых стен, усиливаясь и множась, наполняя пространство невыносимым страданием.

И вдруг... наступила тишина. Гробовая, пугающая, неестественная. Она длилась минут десять — десять самых долгих минут в жизни Ханны. Потом в дальнем конце коридора скрипнула массивная дверь. Сердце Ханны заколотилось. Она прильнула к щели.

Из процедурной вышли Катерина и тот самый угрюмый санитар, что разносил еду. Они тащили между собой Ашера. Он висел на их плечах безжизненным грузом, его ноги волочились по бетонному полу, не делая ни малейшей попытки шагнуть. Его голова была запрокинута назад, и из уголка рта по подбородку и шее струилась темная, почти черная в тусклом свете кровь. Она текла густо, медленно, пачкая серую ткань его пижамы. По пути его тело вдруг содрогнулось в судорожном спазме, он беззвучно, мучительно выгнулся, и из его рта хлынула новая порция крови, брызнув на пол и на ноги Катерины. Та даже не вздрогнула, лишь с отвращением отвела взгляд. Его глаза были закатаны так, что видны были только белки, мутные и невидящие. Дышал он с ужасающим, булькающим хрипом, словно легкие были наполнены жидкостью.

Ханна тут же, с тихим всхлипом, захлопнула дверь и отпрыгнула от нее, прислонившись спиной к холодной стене. Через несколько секунд она услышала, как их тяжелые шаги приблизились, ключ звякнул в замке ее комнаты. Дверь распахнулась.

Те же двое внесли Ашера и почти бросили его на кровать лицом вниз. Он не издал ни звука. Его тело упало на матрас с мягким, жутковатым стуком. Санитар грубо дернул его за плечо, чтобы перевернуть на бок, но Катерина остановила его жестом. —Не надо. Пусть так лежит. Чтобы не захлебнулся, если снова вырвет.

И они ушли, оставив дверь открытой, но Ханне было уже не до этого. Она стояла, вжавшись в стену, и не могла отвести глаз от его спины. На его мощной, еще утром такой совершенной спине, теперь зияли два огромных, идеально круглых, кровавых пятна в области лопаток. Кожа вокруг них была обуглена, почернела и лопнула, сочась сукровицей и кровью. Это были следы от электродов — тех самых, что присоединяли к нему. Но сейчас они выглядели как огнестрельные раны.

Ночь прошла в абсолютном ужасе. Ашер не двигался, лишь иногда его тело сотрясал глухой, внутренний кашель, и из его рта на пол медленно стекала струйка крови, образуя на бетоне темное, липкое пятно. Он дышал все тем же хриплым, булькающим дыханием, и каждый вдох давался ему с нечеловеческим усилием. Он был похож на мертвеца — ничего не мог делать, не мог даже пошевелиться, полностью сломленный и уничтоженный болью.

Ханна расплакалась. Тихо, безнадежно, сидя на своей кровати и глядя на его неподвижную спину. Она не могла ему помочь. Ничем. Она могла только наблюдать за последствиями того ада, через который он прошел. Теперь она понимала. Понимала, почему все его боятся и уважают одновременно. Понимала, что значит его фраза «умереть мне не дадут». Понимала цену его грубости и пофигизма — это была единственная броня, которую он мог надеть против этого мира. И сейчас эта броня была с него сорвана, обнажив окровавленную, изувеченную плоть.

В конце концов, истощенная слезами и страхом, она улеглась на кровать и натянула одеяло с головой, пытаясь заглушить его хриплое дыхание. Но оно проникало сквозь ткань, ровное, ужасное, напоминая о том, что завтра — новый день....