32

Наши дниЛисаКажется, в тот момент, когда репортерша говорит, что на место были вызваны все пожарные, я перестаю дышать. Но потом я слышу, как вибрирует на журнальном столике телефон Чонгука, и тогда перестает биться мое сердце. Впервые за всю неделю мы с Чонгуком смотрим друг на друга. И все понимаем.Я не двигаюсь с места, меня выворачивает наизнанку, а он, в свою очередь, мгновенно реагирует и вскакивает на ноги. Уже через мгновение он прижимает телефон к уху и идет к себе в комнату.– Да? Нет, я оставил пейджер в сумке…Я бросаю пульт и бегу за Чонгуком. Мое сердце ожило и теперь вовсю колотится. Еще не видя, как он поспешно собирается, я мысленно молюсь: «Пусть он никуда не пойдет, пусть он никуда не пойдет!»– Что происходит? – тихо спрашиваю я.Все остальное теперь уже не важно: ни наша ссора, ни Момо – ничего. Важны только мы с ним.– Это мой шеф. Мне прямо сейчас нужно уйти.Я смотрю, как он, как торнадо, мечется по комнате. В шоке я стою на месте. Не впервые на моей памяти он так уходит на подобного рода операцию, но на сей раз у меня плохое предчувствие. Взгляд, который он кинул на меня до того, как ответить на звонок… Ненавижу его.– Чонгук, это слишком опасно. Они не могут отправить кого-нибудь другого? – умоляю я, когда он обувается.Он хмурится и смотрит на меня:– Кого-нибудь другого? Лиса, это моя работа.– Я не хочу, чтобы ты уходил, – едва слышно шепчу я.Вдруг он смотрит мне прямо в глаза. Он понимает, что мне нужно, чтобы он меня успокоил, чтобы пообещал, что вернется. И плевать ради кого – я просто хочу, чтобы он вернулся. После этого он может злиться на меня сколько угодно – это абсолютно неважно.Его лицо смягчается. Он хриплым голосом говорит:– Все будет хорошо, Лиса-аромат-фиалок-лета.Я машинально опускаю веки, смакуя прозвище, которое я так давно не слышала. Я киваю и смотрю на Чонгука – он готов идти.Чонгук засовывает мобильник в карман и уходит, оставив меня одну посреди гостиной. Беспомощную. Но уже закрывая дверь, он вдруг, ругнувшись, возвращается. Что-то задумав, он подходит ко мне. И едва он оказывается так близко, что наши дыхания сливаются в одно, он снимает свою военную цепочку и надевает ее мне на шею. Я сдерживаю слезы, сжимая в руках жетон. Он не сразу отпускает ее и сначала держится за нее так, как обычно держатся за свою жизнь.– Присмотри за ней до вечера, ладно?Я не имею ни малейшего понятия, что происходит. Я безотрывно гляжу в завораживающую синеву его глаз и киваю. Он все так же невозмутим, но я чувствую, что еще чуть-чуть – и его маска треснет. И я бы хотела, чтобы она сломалась окончательно, хотела бы увидеть его истинное лицо. Просто на всякий случай… на случай, если больше я его не увижу.– Я ухожу.Вдруг его рука хватает меня за шею, а его губы настойчиво прижимаются к моим. Его поцелуй жесткий, он не такой, как те нежные поцелуи, к которым я привыкла. Он длится не дольше пары эфемерных секунд, и все же я успеваю почувствовать все те эмоции, которые не отображаются на его лице, – крайнюю необходимость и страх.Я едва успеваю насладиться прикосновением его губ – он тут же отстраняется и исчезает из виду, даже не взглянув на меня в последний раз. Мои ноги словно ватные, а губы горят. Я трогаю их пальцами, надеясь сохранить их тепло. Но напоминание о его поцелуе исчезает так же, как и он сам: быстро и без предупреждения – как когда мы влюбляемся. И как когда мы умираем.Я заставляю себя сдвинуться с места и возвращаюсь обратно на диван, увеличивая звук телевизора. Там снова повторяют то, что уже известно, но я все равно внимательно слушаю. Почему я, черт возьми, не вцепилась ему в ногу?!Я слышу, как вибрирует мой телефон, и бегу к нему.– Лиса! – кричит Дженни. – Включи BFM!– Я знаю, включила пару минут назад. Чонгук только что ушел.– Черт, – ругается она, заметно потрясенная, – кажется, все серьезно.Не хочу слушать то, что я и так уже знаю. Я знаю, что происходит. Говоря: «Присмотри за ней до вечера», – Чонгук имел в виду: «Хочу, чтобы она была у тебя, если я не вернусь». Я проглатываю слезы и вдруг осознаю, что так и не отпустила жетон. Мои руки сжимают его так сильно, что у меня побелели костяшки пальцев. Дженни включает громкую связь, чтобы мне было слышно на заднем плане Тэхёна.– Все будет хорошо, Лиса, – успокаивает он меня, – он крепкий орешек.В глубине души я знаю, что они правы. Чонгук проворачивал такое уже десятки раз, а то и больше. Он смелый, сильный и разумный. Он не сглупит. Он отличный пожарный. Я успокаиваю свое сердцебиение и медленно дышу.– Сообщается, что в настоящее время несколько команд пытаются погасить огонь, который всего за несколько минут успел резко разрастись до внушительных размеров, – объясняет светловолосая репортерша с каре. – По словам лейтенанта Мартинеза из парижской пожарной бригады, ситуация сложная – в основном из-за хранящихся на складе горючих жидкостей.Я слышу, как Тэхён ругается себе под нос, а Дженни велит ему заткнуться. Она не хочет, чтобы я паниковала. Вот только уже слишком поздно.По телевизору показывают кадры опасной зоны, где бесстрашно бегут пожарные. Мои глаза внимательно разглядывают детали: огонь, пожирающий крышу, густой черный дым, вырывающийся наружу, трескучий звук смерти, от которого сжимается сердце. И с каждой минутой вереница красных грузовиков становится все длиннее и длиннее.Репортерша с олимпийским спокойствием рассказывает, что на момент начала пожара на территории никого не было, и это хорошая новость. Тем не менее высота пламени перевалила за тридцать метров, а это очень значительная цифра.– Район был оцеплен, для тушения пожара задействованы значительные средства. Здравствуйте, месье, это вы подняли тревогу. Можете рассказать нам чуть больше?Я хватаюсь за телефон, параллельно слушая рассказ свидетеля. Я вдруг понимаю, что я не сказала ему «Я люблю тебя» перед уходом, и начинаю паниковать. Я никогда этого не говорила. Ни Эмильену, ни Сухи. Я собиралась сделать это тогда, когда буду уверена в своих чувствах, хотела сказать это по-настоящему.Я люблю Чонгука. Вот только он ушел рисковать своей жизнью, думая, что я его ненавижу.– Дженни… Дженни, он должен вернуться, – шепчу я, изо всех сил сдерживая слезы.– Я знаю, Лиса. И он вернется, уверена в этом.– Нет, ты не понимаешь. Он должен вернуться. Я не сказала ему, что люблю его! – признаюсь я в наступившей от изумления тишине и тут же продолжаю: – Прежде чем он умрет, он должен узнать, что я его люблю, он не может вот так вот просто взять и притвориться супергероем в трико, а потом свалить, думая, что я злюсь на него и что ненавижу его; так нельзя, так нельзя, потому что я люблю его, а он об этом даже не знает! А что, если он умрет? Боже мой, а если он умрет! Я не хочу, чтобы он умер с мыслями, что я эгоистичная блондинка, что я просто какая-то девчонка, которая разрушила их с Момо отношения, понимаешь? Я не хочу, чтобы он запомнил меня как легкомысленного ребенка, который только и делает, что жрет за двоих и говорит быстрее, чем думает…– Лиса, – перебивает меня Тэхён спокойным, незнакомым мне тоном.Я еще сильнее обхватываю пальцами цепочку на своей шее и перевожу дыхание. Тишина на другом конце провода говорит сама за себя. Я слишком нервничаю, чтобы осознать, что только что выдала себя. Да и не плевать ли, я и так совсем скоро собиралась это сделать.– Он все это знает, – успокаивает меня он, – по крайней мере, он знает, что ты не эгоистичная блондинка, разрушившая их с Момо отношения. Во-первых, я могу сказать, что они умерли еще до твоего появления, во-вторых, уверяю тебя, Чонгук вернется. Он всегда возвращается.В ответ я молчу, как за последнюю ниточку хватаясь за его ободряющие слова. Мне хотелось бы его поблагодарить, но я боюсь, что разрыдаюсь в тот же момент, как снова открою рот. Репортерша продолжает болтать, и я нервно стучу ногой.– …в действительности очень похож на прошлый пожар в Сержи, будто…Вдруг речь репортерши прерывает сильный взрыв. Я подпрыгиваю: пламя расползается в форме идеального круга, и его языки выше и ярче, чем были до этого. Мои глаза расширяются, а ладонь касается рта.– Вот черт… – говорит Дженни на другом конце линии.В момент взрыва репортерша рефлекторно присела, но тут же выпрямилась, рукой касаясь наушника.– Только что вы услышали, вероятно, последствия взрыва цистерны с топливом.В полнейшем ужасе я наблюдаю за происходящим. И снова пожарные бегут к источнику огня с шлангами в руках.– Также мне сообщили, что во время взрыва в помещении находились пожарные. Это все, что известно на данный момент.Я не сразу понимаю, что плачу, а лишь когда слезы застилают глаза. Я так крепко держу военный жетон Чонгука, что мне становится больно. Надо его отпустить. Но сделать это – значит бросить Чонгука. А так поступить я не могу.– Скорее всего, есть жертвы, – объявляет репортерша нейтральным голосом.Я замираю, у меня останавливается дыхание, а сердце перестает стучать, хотя только что билось на полную мощность. Даже Дженни и Тэхён не решаются как-то прокомментировать новую информацию. Я все еще плачу, когда слышу, как Дженни пытается со мной поговорить:– Лиса?..У меня не получается вразумительно ей ответить.– Мне нужно побыть одной, – заикаюсь я жалким голосом.Я отключаю телефон, не отрывая глаз от экрана телевизора. Я не двигаюсь, ничего не говорю, и слезы катятся по моей шее. Впервые за всю свою жизнь я молюсь. Я молюсь о том, чтобы имя моего друга ни в коем случае не было названо.Приговор оглашается через час.– Официально объявлено, что пожар полностью потушен. Он не затронул соседние здания, предотвратив…И действительно, на новых кадрах видно, что огонь полностью устранен. Черный дым продолжает тянуться в небо, но красных всполохов больше нет.– …лишь один взрыв, в ходе которого были ранены шесть человек, один из которых находится в критическом состоянии, а двое – погибли.………И ясловноумираю.Буквально через наносекунду мой телефон начинает звонить. Я машинально прячу лицо в ладонях, стараясь не зарыдать. Я знаю, что репортерша не назвала имен и, возможно, среди них нет Чонгука, но я не могу не думать о худшем. У меня плохое предчувствие. Я чувствую, что с ним что-то случилось, нутром это чую. Дженни снова пытается до меня дозвониться, но я не реагирую – слишком занята тем, что пытаюсь сдержать сотрясающие меня рыдания.Наконец дрожащей рукой я хватаюсь за телефон и отправляю ей сообщение о том, что со мной все в порядке. А потом звоню Чонгуку. Я делаю круг по комнате, и каждый раз, когда я делаю шаг, мне кажется, что я сейчас упаду. Гудки тянутся друг за другом, и я утопаю в них.– Ответь мне, черт возьми! – кричу я, когда звоню ему уже в шестой раз.Мне так много нужно тебе сказать… Что тебе стоит чаще улыбаться; что я люблю, когда ты касаешься своими нежными пальцами моих волос; что каждый раз я засыпаю, смотря на нас на потолке; что ты влюбил меня в себя в тот самый момент, когда рассказал о худшей операции, в которой участвовал, еще тогда, в лифте.Но раз за разом я попадаю на автоответчик.Проходит час. Я продолжаю плакать и разговаривать сама с собой, пытаясь дозвониться Лоану.Проходит два часа. Я попросила Дженни и Тэхёна позвонить в пожарную часть и узнать хоть что-нибудь. Мне нужно знать.К концу третьего часа я уже дошла до того, что почти надеялась, что мне объявят о его смерти, лишь бы только эта пытка закончилась.– В части не отвечают, Лиса. Я не знаю, что еще можно сделать! – беспомощно отвечает Дженни.И вдруг, не ожидая этого, я слышу, как кто-то вставляет в замок ключ. Я резко оборачиваюсь, мое сердцебиение ускоряется. И я вижу, как заходит Чонгук, словно ангел, спустившийся с небес, – и я словно оживаю.– Вот черт! – выдыхаю я.Не знаю, из-за стресса или из-за крови, сочащейся у него из брови, но я снова плачу.– Он здесь, он вернулся! – говорю я Дженни.Я отбрасываю телефон и повисаю на шее Чонгука. Я врезаюсь в его крепкую грудь и утыкаюсь лицом в плечо. От моих рыданий у него намокает футболка, но мне все равно. Он здесь. Он вернулся, он не умер. Он сдержал свое слово.Вот только мой лучший друг никак на это не реагирует. Он не подхватывает меня, не обнимает. Он стоит, замерев на месте. И теперь, когда я знаю, что он жив, старая обида вновь дает о себе знать. Я отодвигаюсь и, прожигая взглядом, бью его по груди.– Какая же ты сволочь! Я три чертовых часа пыталась до тебя дозвониться! Ты хоть знаешь, через что я прошла, пока ты играл в мистера Неприступность? Я думала, ты умер!Я надрываю глотку, но он все так же тупо смотрит мне в глаза.– Мне жаль, – говорит он мрачно, почти не слышимо.Я смотрю на него внимательнее: у него рассечена бровь, лицо все в поту и саже. Но что хуже, в его глазах – бесконечная боль. И мой гнев тут же исчезает.– Чонгук?.. – шепчу я, не понимая.Его глаза застилают слезы, беззвучно стекающие по щекам. Я смотрю на них почти завороженно. Они оставляют за собой четкие дорожки, столь видимые на фоне сажи. Он плачет. Чонгук плачет.Он смотрит мне прямо в глаза, даже не пытаясь стереть следы своего горя. И наконец таким голосом, словно его пронзили тысячи кинжалов, он говорит:– Итан мертв.Он не дает мне времени как-либо отреагировать. Он зажмуривается, словно одно лишь то, что он сказал это вслух, уничтожает его, и прячет лицо, зарывшись в мои волосы. От шока я замираю, словно статуя.Я так волновалась о Чонгуке, что ни на секунду не подумала об Итане.– Нет…– Он мертв, – повторяет Чонгук, и его слезы заливают мне грудь. – Итан мертв – не я…На глаза наворачиваются слезы, и у меня не получается их сдержать. Сегодня умер мой друг. Итан. Итан, который собирался на следующей неделе навестить своих родителей. Итан, который собирался съехаться с Офелией, в которую совсем недавно влюбился. Итан – самый мудрый и самый спокойный человек из всех нас.Я обнимаю Чонгука, тесно прижимая к себе. Он весь трясется. Я понимаю, что и сама трясусь. Шок. Никаких чувств – только грусть, настолько сильная, что тяжело дышать. Мой желудок сворачивается в узел, болит, в сердце ничего, кроме пустоты, а горло сдавливает мощными тисками.Я впервые кого-то потеряла. О господи!– Мне жаль… Так жаль…Я не знаю, кому говорю это: Чонгуку, который только что потерял одного из своих лучших друзей, или Итану, потому что я ни разу не подумала о том, что он тоже может оказаться в числе жертв. Мне просто жаль. Чонгук поднимает голову, носом касаясь моей щеки, оставляет легкий, как перышко, поцелуй на моих губах. Он ловит на них еще одну слезинку, на сей раз не так быстро отстраняясь. Разбитая, я тянусь к нему подбородком.– Лиса… – шепчет Чонгук полным боли голосом.Я чувствую, как его руки потихоньку стягивают мою майку вниз за лямки. Я закрываю глаза, чтобы не разрыдаться, вновь вспоминая улыбающееся лицо Итана. Когда я вновь их открываю, покрасневшие, заплаканные глаза моего друга умоляюще смотрят на меня, а топ в это время спадает к ногам.– Умоляю… Мне… Ты нужна мне…Мое сердце разбивается на еще более мелкие осколки. Я обхватываю его лицо руками и, поглаживая по щекам, киваю. Он шепчет приглушенное «спасибо», теряющееся в новом поцелуе. Его руки жадно хватают меня за бедра. Я отдаюсь его воле, голой грудью прижимаясь к его груди. Я знаю, что ему это нужно, и знаю, что это единственное, что я могу ему сейчас дать.Мне тоже это нужно. Чтобы убедиться, что он настоящий, что он не умер и чтобы забыть о случившемся хотя бы на пару минут.Мы не разговариваем. Наше дыхание и бьющиеся сердца говорят за нас. Я снимаю с него футболку, а он пылко целует меня в шею, кусает ее, облизывает, бессовестно ею пользуется. Чонгук не останавливается ни на секунду, пожирает мой рот с такой жадностью, что мне становится больно. Я знаю, что в этот момент он вкладывает в эти объятия весь свой гнев, все свое отчаяние. И я вступаю в эту игру. Мы стоим посреди гостиной, мой язык сплетается с его языком в лихорадочном танце, а мои руки тянутся к его ремню. Я расстегиваю его и снимаю, и он с грохотом падает на пол.– Ты настоящая, – бормочет Чонгук, касаясь моей груди, – такая настоящая…Я вздрагиваю и издаю стон, когда он наклоняется к моей груди. Он покусывает ее, а в нижней части моего живота перекатывается волна желания. Чонгук, не церемонясь, снимает с меня шорты и трусики. Я сразу же понимаю, что тянуть время он не собирается. Ему просто нужна разрядка. Нужно излить свой гнев, свою грусть, все те эмоции, которые он больше не может терпеть.– Я всегда буду с тобой, Чонгук, всегда, – обещаю ему я.Я расстегиваю его джинсы, стягиваю до лодыжек и так же поступаю с трусами. Он отодвигает их ногой и прижимается к моему телу. Мои руки касаются его: его идеальное тело все в мышцах. Моя кожа электризуется от контакта с его кожей, мое сердце бешено колотится в такт с его сердцем, лишь в паре сантиметров друг от друга. Я кладу ладонь на его грудь, слева, чтобы почувствовать его сердце.Оно трепещет под моими пальцами с бешеной скоростью.Он трется о мою промежность, и я чувствую его эрекцию. В этот же момент Чонгук подхватывает меня за бедра и с легкостью поднимает на руки. Я не сопротивляюсь, когда он несет меня к себе в комнату, освещаемую лишь лунным светом. Мой лучший друг кладет меня на простыни и открывает ящик прикроватной тумбочки, доставая презерватив. Задыхаясь, я наблюдаю, как он надевает его на свое естество. Мое сердце истекает кровью, но тело сгорает от желания: я страстно хочу, чтобы он занялся со мной любовью. И я знаю, что конкретно сейчас это жутко. Я знаю, что это странно, ведь мы должны плакать, и только плакать… И все же.Чонгук грубо впивается в мои губы. Раньше он не был настолько диким… но и настолько опустошенным он тоже никогда не был.– Действуй! – предлагаю я ему.Мне не приходится повторять дважды. Он устремляет измученный взгляд прямо мне в глаза, а затем раздвигает мне ноги и закидывает одну себе на плечо. Одной рукой я касаюсь его бедра, другой – щеки. Я хочу, чтобы он увидел, что я люблю его. Хочу, чтобы он это почувствовал.Наконец он резко входит в меня. Без прелюдий, одним глубоким продуманным толчком, который вызывает у меня стон. Не убирая рук от его лица, я кривлюсь от смешавшихся боли и удовольствия. Мне одновременно и больно, и приятно. Чонгук целует мою ладонь, выходя из меня, и снова входит еще глубже. Его мышцы напрягаются, ягодицы сжимаются. Он изумителен! Красивее чем когда-либо. Чонгук проникает все глубже и глубже, все сильнее и сильнее, так, что я не могу сдержать криков удовольствия.С каждой секундой я все больше разгораюсь, позволяя ему овладевать мной на кровати, где мы столько раз спали в объятиях друг друга.– Мое сердце сейчас взорвется… – шепчу я, задыхаясь.Оба наших тела, оба сердца и обе души связаны одной болью. Его естество без устали движется во мне до тех пор, пока я не чувствую, как сжимаюсь вокруг него. Его пальцы впиваются в мою плоть, глаза застилают слезы, а ноги сильно трясутся. Я судорожно хватаю его за шею и обнимаю, и мы сгораем в пламенном оргазме, утопая в связывающих нас слезах – его и моих. Чонгук замирает во мне, позволяя наслаждению наполнить его тело, и я выдыхаю тихое «Я люблю тебя» ему на ухо. Это случайно вырвавшееся признание он, наверно, и не услышал.Но едва исчезает наслаждение, возвращается скорбь. Чонгук наваливается на меня, держа за талию и прижимаясь лбом к моему плечу. Я знаю, что он плачет. Я слышу его и нежно глажу его по волосам и тоже плачу. В тишине.Мы долгое время не двигаемся с места, переплетенные друг с другом, и оплакиваем потерю нашего общего друга. И ночную тишину нарушает лишь душераздирающее и непрерывное «Прости» моего лучшего друга.