Часть вторая

Не надо слушать слова. Надо слушать глубинные, истинные мысли. Люди часто говорят одно, а думают другое. Хотят одного, а делают другое. Поддерживают своих врагов, встают на пути у своих друзей. Кусают руку, которая их кормит, ласкают руку, которая их бьет. Людей можно понять только сквозь призму парадоксов, признай это, и тогда ты сможешь проникнуть в их суть.

Б. Вербер

С того момента, как в мою жизнь ворвался ураган, носящий имя Доминика Феликса Саттона, прошло достаточно времени, чтобы я попыталась составить свое мнение о нем. Попыталась — вот ключевое слово. Сколько бы моих дней не начинались с его изощренных способов меня разбудить (в ход шла вода и молоко, запах ароматного завтрака, включенная на полную катушку старая музыка, помощь Ньюкасла и даже прикосновения до безобразия холодных рук, тщательно доведенных до нужного состояния при помощи льда или черт знает чего еще), я все еще не могла разобраться. Я металась между крайностями, пытаясь найти ответы уже совершенно на другие вопросы. Меня более не так занимала загадка его прошлого: достаточно было знания о том, что он достаточно пережил неприятностей, чтобы обрести острое желание все исправить хотя бы после смерти. Я не имела ни малейшего понятия, какое незаконченное дело держало его на перепутье, не позволяя обрести вечный покой, но могла догадываться. Для меня не было откровением и то, что однажды ночью Феликс разбудил меня непривычно мягко, поделившись некоторыми эпизодами. Я знала, ради чего он сделал это, и из простого чувства противоречия не позволяла себе сопереживать, жалеть или сосредотачиваться на очевидных совпадениях наших историй. Это было слишком опасно, но все же я не смогла ничего поделать с тем, что призрак чужой жизни занял определенное место в моем сердце.

С каждым днем я все меньше вспоминала о тебе Калеб. Не потому, что потеряла свою любовь или опустила руки. Просто все те события, что были неразрывно связанны с нашей историей, оказались слишком тяжелыми для меня, погруженной в круговорот чужих тайн. Я все больше боялась, что за тобой придет и тот, другой и по-настоящему опасный, от которого пришлось избавиться, заплатив невероятно большую цену. Часы, наполненные присутствием двух прежде мне незнакомых людей, создали крайне важную и желанную иллюзию осмысленной, наполненной приключениями и положительными моментами, жизни. И я боялась это потерять чаще, чем мечтала повернуть все вспять.

Наверное, оправданием мне могли служить и галлюцинации, нарастающие и набирающие силу. Крайне редко теперь я позволяла себе засматриваться на собственное отражение, неизменно видя другое лицо. Я боялась подолгу оставаться в ванной или подходить к любому источнику воды, потому что знала, кто именно ждал меня на дне. И, как бы я не убеждала себя в том, что все страхи были лишь фантазией, они казались реальными. Настолько, что нам пришлось даже прекратить то ли расследование, то ли охоту на давно умерших ведьм, на пару недель. Закрытая в пространстве собственного дома, я позволяла себе бесцельно пялиться в телевизионные глуповатые шоу или погружаться с головой в мировые сети. Доводила себя до невыносимой усталости, чтобы спать без снов, которые были такими же пугающими, как и желанными. Встряска, устроенная Офелией, наложила отпечаток на моем разуме, и я так и не смогла справиться с последствиями. Мальчики старались мне помогать, как можно меньше затрагивая пресловутое личное пространство и давая время придти в себя. А я ненавидела их за это. Но больше — саму себя за все мысли, что посещали мою голову.

В те дни, Калеб, я не хотела возвращать тебя. И двигаться дальше тоже. Мои желания сводились к тому, чтобы мир оставил меня в покое, позволив погрузиться в воспоминания о парочке несчастных влюбленных, сходивших с ума и превращающихся в чудовищ. Чем больше я думала об этом, тем больше сопереживала им, находя оправдания для каждого. Я больше не осуждала Доминика за то, что простил сестру. И даже ее за все совершенные преступления. Незримо, на уровне ведьмовской расположенности или простой человеческой интуиции, я прочувствовала то, о чем даже не могла знать. Это мучило, лишало воздуха, заставляло погружаться еще глубже и разрывать себе голову слишком яркими и болезненными эмоциями. Я застряла. Я видела яркие сны.

К концу второй недели моя одержимость, похожая скорее на извращенную склонность подглядывать за другими, дошла до определенной точки, после которой все уже не могло стать, как прежде. Я начала искать, но только не Уиннифред и подробности ее смерти или возвращения. Нет, я копала во всех возможных источниках в надежде найти сокровище. И таковым являлся способ влезть в память Феликса, чтобы узнать все подробности. Наверное, сработал принцип незавершенного действия, подогревавший мой интерес. Открытые концовки всегда вызывают противоречивые эмоции. И я была из тех, кто любил получать все целиком, раздражаясь от недостаточного количества чего бы то ни было. Это было все равно, что лизнуть палец, проведенный по верхушке взбитых сливок, но не съесть весь десерт. Я была против. Настолько сильно, что смогла найти нужное мне заклинание.

Какую бы дорогу мы не выбирали, в конечном счете любая приведет к совершенно определенной точки. Мне нравится подобная мысль; она является отличным оправданием мне самой. Концовка решена заранее, а от моих действий ничего не зависит. Даже если бы я не стала насылать морок на сны Феликса, забираясь в них под маской чужого лица, ничего не изменилось бы. Это письмо было бы наполнено другими событиями, но написано. Я могла оставаться в стороне, но все равно предала бы тебя, Калеб. Желание рассказать все тебе погибло еще некоторое время назад, но я не смогу не показать тебе свои записи. Ты должен знать. Но только ты.

Я боюсь, дорогой, что вместо тебя придет тот, другой. Слишком много плохого я узнала в последнее время о произошедшем с нами. И я наконец начала понимать, что именно сделала не так. Возможно, я заслужила подобное наказание. Но сейчас я не делала ничего, чтобы он вернулся. Ничего плохого. Только подсматривала за чужими воспоминаниями, облаченными в форму сна. Феликс как-то сказал, что ему ничего не снится: отдыхает лишь тело, а разум уходит в пустоту. Последствия возвращения не в свою личину, сравнительно незначительные для того, чтобы расстраиваться. В первый день после моего колдовства он выглядел действительно взбудораженным. Счастливым и опечаленным одновременно. А я узнала о том, какие события привели к пересечению грани простых братско-сестринских отношений. В какой момент Доминик и Уиннифред свернули не на ту дорожку. И это было до того естественно, что я не могу назвать это грехом. Я и вовсе не верю в существования грешников после нескольких ночей, проведенных в голове Феликса.

Мы продолжали бы жить подобным образом: я сижу целыми днями на диване, сладкая парочка выискивает признаки появления Уиннифред и ищет способ ее уничтожения. Мне некуда было торопиться, скорее я всячески оттягивала этот момент. Потому что знала, какая именно у меня роль в происходящем. Не знаю, что должно было случиться, чтобы я согласилась. Разве что искреннее обещание Феликса решить мою проблему, когда все будет закончено.

К моменту, когда я пишу эти строки, все уже совершено, Калеб. И пока мы не избавимся от него, я не рискну возвращать тебя или хотя бы думать об этом. Когда он придет, у него наверняка будет твое лицо. Как тогда, в день его смерти. На моих руках снова тот самый браслет. И я жду, сцепив зубы. Напуганная до безобразия. И с пальцами, сжимающими запястья двух близких мне людей.

Я хочу верить в то, что у нас все получится. Но знаю, что мы обречены на провал.