Глава VI. Йоран Феод Префект(часть 4)

Искры от факелов плясали на потолке низкой, душной кельи в княжеских покоях, отведенной под лазарет. Воздух гудел от боли и звенел от звона в ушах. Сознание Йорана то проваливалось в черную яму, то выныривало на поверхность, где его встречала всепоглощающая, пульсирующая агония в левой руке. Над ним склонился не знакомый городской цирюльник. Это был худой, пожилой мужчина в простом, но безупречно чистом холщовом подряснике. Его руки — длинные, с тонкими, точными пальцами — двигались быстро и уверенно. Лицо, изрезанное морщинами, было безмятежным, как у монаха за молитвой. В углу кельи стоял Василий, бледный, сжимая в кулаке какой-то сверток, а Святогор, мрачный как туча, держал миску с тлеющими углями, куда лекарь то и дело опускал металлические инструменты. — Держи его крепче. — голос лекаря был тихим и сухим, как шелест пергамента. Он говорил с акцентом, чужим для Есиля. — Теперь будет хуже. Йоран не успел среагировать. Тонкое лезвие — не нож, а острый как бритва ланцет — рассекло размозженную плоть выше локтя, расширив ужасную рану. Белая, слепая боль ударила с новой силой. Йоран зарычал, извиваясь, но Святогор навалился на него всей своей тяжестью. — Видишь? — лекарь поднес к свету щипцы с окровавленным, белесым осколком. — Одежда. Песок. Кость. Если оставить — рука сгниет за неделю. Промывай. Василий, дрожа, поднес глиняный кувшин. Но лекарь отстранил его. Взял другой — с густой, прозрачной жидкостью, от которой в воздухе поплыл резкий, терпкий запах. — Уксус, настоянный на полыни и чебреце. — пробормотал он, словно про себя. — Крепостью втрое выше столового. Огонь в рану, но и гниль выжигает. Льющаяся жидкость обожгла так, что Йоран взвыл по-звериному. Мир покраснел и поплыл. Он слышал, как лекарь, не обращая внимания на его муки, методично, с хирургической жестокостью, вычищал рану, вытаскивая щипцами мельчайшие осколки. Потом — прикосновение чего-то раскаленного, шипение и запах паленого мяса. Каутеризация. Кровотечение, брызнувшее было с новой силой, остановилось. Йоран, захлебываясь, потерял сознание. Очнулся он от нового кошмара. Боль никуда не делась, но теперь она была тупой, глубокой, разлитой по всей руке, которая лежала, туго забинтованная, на деревянной шине. В ране, у самого края, торчала тонкая полая трубка из темного металла. Из нее сочилась сукровица. — Дренаж. — пояснил лекарь, увидев его взгляд. Он сидел на табурете, растирая в ступке какие-то травы. — Гной должен выходить. Если застоится внутри — умрешь в горячке. Будем промывать каждый день. Через трубку. Медом и тем же уксусом. Прошли дни, слившиеся в один долгий, мучительный кошмар. Каждое утро лекарь являлся со своей неумолимой жестокостью. Каждое утро Йоран стискивал зубы, впиваясь взглядом в балку на потолке, пока жгучая жидкость заливала рану изнутри. Потом — лихорадка, бред, видения Ущелья Мертвого Ветра и лица Гарета. Но он не умер. Инфекция, что должна была убить его, отступила. Не полностью — рана воспалялась, из трубки тек желтый гной, но черного, гнилостного разложения не было. Тело Йорана, закаленное в бесчисленных походах и лишениях, сцепилось в борьбе и не отпустило душу. И настал день, когда лекарь снял дренаж. Рука была страшной — багрово-синей, исхудавшей, покрытой стянутыми рубцами и струпьями. — Теперь худшее. — сказал лекарь без тени сочувствия. — Если не будешь шевелить — срастется в одну кость. Навсегда. Будешь калекой с мертвой палкой вместо руки. Он взял Йорана за запястье и пальцы левой руки. — Сгибай. Боль была настолько острой и противоестественной, что Йорана вырвало прямо на пол. Казалось, внутри что-то рвется, ломается заново. Он делал это. Изо дня в день. Сгибал пальцы в кулак, который получался жалким и слабым. Пытался согнуть руку в локте, который скрипел и стрелял огненными иглами. Он делал это, истекая потом, стоная от бессилия и ярости, но делал. Потому что альтернатива была хуже. Через месяц появился княжеский кузнец с кожевником. Они сняли мерки с его кривой, негнущейся конечности и через неделю принесли наруч. Не часть доспеха, а индивидуальную конструкцию из тонких, но прочных стальных пластин, соединенных кожаными ремнями. Он охватывал руку от запястья до середины плеча, фиксируя локоть под углом чуть больше прямого. Ладонь оставалась свободной, но почти бесполезной. — Это не для красоты. — сказал лекарь, затягивая ремни. — Это чтоб кость не сломалась от первого же толчка. И чтоб ты мог на это опереться. Йоран поднял руку. Она была тяжелой, чужой, как протез. Но она была его. Он попытался сжать пальцы — они дрожали, слабо обхватывая воздух. Он уперся локтем в стол — и почувствовал опору. Ограниченную, уродливую, но опору. Победа была не в возвращении утраченного. Она была в том, чтобы из того, что осталось, выковать новый инструмент. Страшный, несовершенный, но свой. И цена этой победы горела в его теле каждый день, каждый час, напоминая, что он выжил. Но целым — не стал. И никогда уже не станет? Ведь так? Прошло пол года, который для Йорана растянулся в бесконечную череду двух состояний: боли и скуки. Его миром стала комната в северной башне княжеского замка, с узким окном, смотрящим на серые воды реки Есиль и дальний лес. Воздух здесь всегда пах лекарственными травами, горькой полынью и сладковатой вонью старой перевязки. Рука не стала его. Она стала отдельным, враждебным существом, прикованным к его телу. Первые три месяца были адом пробуждения. Каждое утро Гааз, лекарь с лицом аскета и руками палача, являлся для процедур. Он не лечил — он вел войну на территории плоти Йорана. Войну против гниения, против сращения кости в неподвижный комок, против атрофии. Он заставлял шевелить пальцами, когда казалось, будто в суставы влили расплавленный свинец. Он приказывал сгибать локоть, скрипевший и хрустевший, как разламываемая ветка. Йоран подчинялся, исторгая из себя немые стоны, впиваясь взглядом в трещину на потолке, пока внутри что-то рвалось и растягивалось. Но к исходу третьего месяца случилось чудо, маленькое и уродливое. Палец, мизинец, дрожа и извиваясь, подчинился воле. Не полностью, а всего на несколько градусов. Затем безымянный. Рука не выздоравливала — она капитулировала, сдавая позиции миллиметр за миллиметром. К шестому месяцу он уже мог, скрипя зубами от напряжения, удержать легкий деревянный кубок. Не так, как раньше — ладонь почти не сгибалась, пальцы работали как тиски, лишенные тонкой моторики. Он мог поднести еду ко рту, мог придержать край плаща. Каждое такое действие было не естественным жестом, а сложной, выверенной операцией, требующей всей его концентрации. Рука была не инструментом, а грубым, неуклюжим захватом, привинченным к телу. Всё это время он был пленником. Князь Иван навещал его редко, раз или два в месяц, зато отправлял много гонцов к нему с письмами, книгами и заданиями(его должность осталось при нëм по его же просьбе). Его визиты были долгими от деловых до семйных. Иногда князь осматривал руку молча, с холодным, оценивающим взглядом полководца, осматривающего поврежденное оружие. Интересовался только одним: «Сможешь ли держать меч?». Не «как ты себя чувствуешь», а «сможешь ли». И Йоран, глядя в глаза дяде, отвечал правду: «Правой — смогу. Левой — нет. Но смогу прикрыться». Князь кивал, удовлетворенный, и говорил «главное ты жив». Князь может и был холодным человеком, но он любил своего племянника. Единственной живой связью с миром за стенами были его люди. Александр (С) являлся тихо, как тень, принося с собой свитки и книги — молчаливое напоминание о другой жизни, жизни ума. Он мог часами сидеть в кресле у камина, не проронив ни слова, но его присутствие было якорем в этом море боли и безвременья. Святогор приходил с грохотом, похабными шутками и кожейхой самогона, запах которого перебивал аптекарскую вонь. Он бубнил байки, спорил с призраками, ругал лекаря и князя, и в его грубой заботе была искренность, которой так не хватало в этих каменных стенах. Василий же ходил почти каждый день. Он стал тенью Йорана, молчаливой и преданной. Он менял повязки, подносил воду, читал вслух донесения, которые исподволь передавал Святогор. В глазах юноши читалась не просто преданность — там был ужас и восхищение перед той ценой, которую заплатил его герой, и железная решимость эту цену оправдать. Когда кризис миновал и Гааз, скривив губы в подобие улыбки, объявил, что смерть отступила, трое его товарищей устроили пир. Не в его покоях — Йоран был еще слишком слаб. Где-то в городе, в кабачке, известном лишь своим. Они пили за его здоровье, за его живучесть, за то, что он вытащил себя с того света ценой кости и плоти. Йоран узнал об этом позже, от того же Василия, и в его голосе слышалось смущение — пировать, когда тот, за кого пьют, прикован к постели, казалось кощунством. Но Йоран понял. Это был их способ выдохнуть. Их ритуал победы над страхом, который они испытывали, глядя, как он медленно угасал. А однажды утром, холодным и туманным, из своего окна Йоран увидел финал другой истории. На дальнем берегу реки, у старой верфи, копошились люди в темных плащах. Привели какого-то человека с мешком на голове. Были короткие, неясные из-за расстояния движения. Затем всплеск. Негромкий. Мешок скрылся под темной водой, лишь пузыри на мгновение обозначили место. Ни криков, ни борьбы. Тихая, административная казнь. Через час Святогор, появившись с очередной бутылью, буркнул, не глядя в глаза: «Эрика, слышал, утопили. Говорят, сам в воду рванулся, с дуру». Ложь была прозрачной, как стекло. Йоран молча кивнул. Он смотрел на это окно, на эту реку, и в его душе не было ни торжества, ни даже удовлетворения. Была пустота. Голова Гарета была отрублена им. Его щенок утоплен по приказу дяди. Месть свершилась. Прошло еще полгода. Полгода, когда боль из всепоглощающего огня превратилась в привычный, глухой гул, фоновый шум существования. Рука перестала быть врагом. Она стала трофеем. Уродливым, скованным, но своим. Йоран мог поднять ею вес в пять фунтов, мог придержать пергамент, мог, превозмогая скрип в суставах, натянуть на себя простую тунику. Гааз, наблюдая за этим, кивал с безразличием ученого, констатирующего успех эксперимента. Его работа была закончена. Однажды утром лекарь собрал свои немногие вещи в потертый кожаный саквояж. Во двор замка подали простую, но крепкую повозку. На нее солдаты под присмотром казначея грузили не сундуки, а плотные, тяжелые мешки из грубой ткани. Золото. Огромный гонорар, который князь Иван, скрепя сердце, выплатил за спасение племянника. — Зачем вам столько? — спросил Йоран, провожая его со ступеней. Он стоял уже без помощи, засунув беспокойную левую кисть за широкий пояс. Гааз обернулся. Его аскетичное лицо впервые выразило нечто, кроме профессиональной отстраненности. Не тепло. Скорее, холодную целеустремленность. —В столице, за самыми черными воротами, есть кварталы, где люди мрут от лихорадки и грязи, как мухи. Дети. Я основываю там больницу. Безплатную. Это золото купит кирпич, лекарства, хлеб для тех, кого ваши князья и дворяне не видят. Ваша рука, молодой господин, поможет спасти сотни других. Считайте это искуплением. Он не ждал ответа. Взобрался на повозку и тронулся, не оглядываясь. Йоран смотрел ему вслед, и в его душе, привыкшей к расчету и мести, шевельнулось новое, странное чувство. Не зависть. Некое подобие глубокого уважения. Этот человек покупал жизни, а не смерти. Князь Иван вызвал его в кабинет через неделю. Воздух здесь, как всегда, пах воском, старым деревом и властью. —Ты выжил. Ты доказал, что кровь Дмуртов крепка. — начал князь, отливая вино в два кубка. — Но ты больше не просто мой племянник и префект. Ты стал символом. Победителем изменника. Нужно это закрепить. Он протянул Йорану пергамент с тяжелой восковой печатью. —Отныне твоя фамилия — Феод-Дмурт. Феод — в память о твоем прошлом, которое нельзя стереть. Дмурт — кровь, которую ты защитил. Ты — дворянин Империи с этого дня. И тебе полагаются земли. Участок к северу от Есиля, у старой Йоран взглянул на карту. Участок был немалым. Леса, пастбища, пара деревень(во владение как феодал). —Я отказываюсь. — сказал он тихо, но четко. Князь поднял бровь. —Безземельный дворянин — насмешка. Или ты хочешь остаться у меня на содержании? — Я отказываюсь от владения землями, но не от деревень — уточнил Йоран. — Но не от распоряжения. Перепиши земли на… на сиротские дома. На детей тех, кто погиб на севере из-за Гарета и Калгана. Пусть земля будет их, доходы с пастбищ и новых деревень пойдут на доброе дело. На еду, на обучение детей ремеслу. Чтобы они знали, за что их отцы отдали жизни. Князь Иван долго смотрел на него. В его холодных глазах что-то промелькнуло — может, раздражение, а может, смутное подобие гордости. —Непрактично. Сентиментально. Но… по-своему мудро. Ладно. Будет так. Дарю тебе землю, а ты пользуйся как хочешь. Что ж… — Он отхлебнул вина. — Теперь о живых. Женат будешь? Йоран поперхнулся. —Что? — Жена. Супруга. Законная наследница для моего племенник. — Князь махнул рукой. — Теперь ты завидная партия. Пусть и покоцанная. Дочь барона Филиппа, например. Упитанная, румяная, плодовита как крольчиха. Родит тебе десяток сыновей, будет смотреть сквозь пальцы на твои похабные похождения, а ее отец станет надежной опорой. Или вдова Штольца у неë есть дочь — молода, но с умом. У нее, кстати, свой лекарша, знает толк в… восстановительных отварах. — В голосе князя прозвучала неприкрытая, циничная издевка. Это был юмор правителей, обсуждающих скот на ярмарке. Йоран почувствовал, как его скулы свела судорога. —Дядя… с моей рукой и моим прошлым, я… едва ли могу быть желанным женихом. — Ерунда! — отмахнулся князь. — Ты — победитель. Герой. А шрамы и хромота только добавляют пикантности. Девчонки обожают таких. Ну, подумай. А пока — вот. — Он кивнул на дверь. — Иди к кузнецам. Пора облечь новый символ в сталь. Кожевник и кузнец, работавшие над его наручем, теперь трудились над полным доспехом. Это не была рыцарская лата, сияющая полированным серебром. Это было орудие выживания. Нагрудник и спинную пластину выковали с учетом его осанки — чуть развернутой вправо, чтобы компенсировать вес неподвижной левой руки. На левый наплечник пошла особая, выпуклая сталь — он был больше похож на маленькую изогнутую стену, призванную принимать на себя удары, которые Йоран уже не мог парировать щитом. К нему крепился небольшой, но толстый стальной баклер, зафиксированный намертво. Левая рука исчезала в этой конструкции по локоть, превращаясь в единый, монолитный блок. Наруч продлили, снабдив его системой ремней и застежек, которые Йоран мог расстегнуть одной правой рукой. Правая сторона доспеха была легче, мобильнее. Кисть защищала лишь усиленная перчатка, чтобы меч держался крепко. Когда ему впервые надели все это, вес распределился так идеально, что он едва не ахнул. Тяжесть не давила, она поддерживала. Кривая, слабая спина выпрямилась. Уродливая, скованная левая сторона стала не уязвимостью, а крепостной башней. Он посмотрел на свое отражение в полированном щите. Перед ним стоял не человек, а гоблин из стали. Некрасивый, асимметричный, пугающий. Идеальный. Практиковаться он начал на рассвете, в заброшенном манеже. Сначала просто ходил, привыкая к весу. Потом — удары правой рукой. Меч пришлось сменить на более короткий и тяжелый, с массивным эфесом, который можно было держать в одной руке — тесак или длинный боевой нож. Он учился не фехтовать, а убивать за один удар. Учился использовать левую сторону как таран: разворачивался всем корпусом, подставляя стальной наплечник под вражеский клинок, и в тот миг, когда противник терял равновесие, наносил короткий, мощный укол или рубящий удар снизу. Его стиль был грубым, жестоким и невероятно энергозатратным. После часа такой «тренировки» он падал на землю, задыхаясь, а по ночам скрипел зубами от боли в перегруженных мышцах правой стороны. Но он возвращался. Каждый день. И снова стал выходить на работу. Префект города. Его должность оставалась при нем, и теперь он правил не только страхом, но и мрачной легендой о себе. Первое дело: Торговцы плотью. В портовых кабаках объявилась шайка, похищавшая девушек и продававшая их работорговцам. Его уровень. Но одну из пропавших была служанкой в доме того самого кожевника, что делал его доспехи, она была слишком юна. Йоран отправил Василия под видом простолюдина в нужные пивные. Тот, с его юношеской неуклюжестью, идеально вжился в роль. Через три дня он принес имена и место встречи. Йоран явился туда ночью с двумя городскими стражниками. Не было боя. Он вошел в подвал, где трое ухмыляющихся негодяев готовили «товар» к отправке, и просто встал в дверях, заслонив свет. Его силуэт в уродливом, несимметричном доспехе, его пустое лицо в полутьме сработали лучше любого крика. Один из торговцев, узнав его, обмочился. Они сдали всех сообщников, включая коррумпированного таможенного досмотрщика. Девушек вернули. Кожевник потом молча принес ему кожаную обивку для нового наруча — мягче и удобнее. Второе дело: Призрак в арсенале. Со складов вновь начало пропадать оружие. Мелкими партиями. Капитан новой стражи, назначенный князем, ломал голову. Йоран призвал Александра (С). Тот провел три дня в архивах, сравнивая ведомости за последние пять лет. Выяснил нестыковку: оружие пропадало теми же партиями и с теми же клеймами, что и при Гарете. Значит, не воровали заново — вывозили то, что было украдено раньше, но не успели вывести. Ловушку поставили на дальнем складе, куда по наводке Александра под видом мусора свозили старые, «списанные» латы. Поймали не бандитов, а старого кладовщика, который двадцать лет верой и правдой служил еще отцу князя. Его подкупили угрозами расправы над внуком. Йоран, выслушав старика, отдал его под суд, но того же дня Святогор «случайно» нашел мальчишку, которого якобы похитили, и вернул бабке. Кладовщика повесили, но семье его оставили покой. Александр лишь хмыкнул: «Сентиментальность». Третье дело: Кровавый навет. В ремесленном квартале среди кожевников начались волнения. Кто-то пустил слух, что префект-калека и выкормыш тирана Феода намерен забрать их сыновей в новое ополчение для «опасной экспедиции на север». Народ зароптал. Йоран поступил неожиданно. Он пришел в квартал один, без доспеха, в простом плаще. Встал на бочку посредь площади и сказал, глядя поверх голов: «Экспедиции нет. Призыва нет. Тот, кто говорит иначе — врет. Ищите его сами. А если найдете — приведете ко мне. Награда — годовая подать с вашей гильдии будет отменена». Он ушел. Через два дня к нему приволокли подвыпившего подмастерья, который хвастался в кабаке «связями в княжеской канцелярии». Им оказался дальний родственник одного из смещенных сторонников Гарета. Волнения стихли. Кожевники платили подать исправно. Четвертое дело: Гость с севера. К воротам Есиля пришел, не таясь, Вильгельм Йорв с десятком своих горцев. Он принес дары — шкуры снежного барса и обещанную когда-то долю с добычи от набегов на остатки банд Калгана. Но дело было не в дарах. Он предупредил: на дальних восточных границах копятся войска. Они идут вдоль лесной реки. Они обходят всё деревни. Всё города. Разведчики «Когтей Снежного Барса» видели знамена и дымы множества костров. Йоран устроил горцам пир в том самом кабаке, где когда-то пировали за его здоровье без него. А на следующий день провел Вильгельма к князю. Разговор был долгим. Князь Иван официально признал Вильгельма Йорва вождем союзного племени и даровал ему (формально) земли в предгорьях, которые тот и так контролировал. Взамен горцы стали глазами и ушами князя на самом опасном участке границы на севере, но восточные земли всё забыли. Йоран был связующим звеном. Его слово оказалось крепче княжеской печати. Прошло несколько недель после последнего дела. Йоран рубил соломенное чучело в заброшенном манеже, и каждый удар короткого тесака отдавался тупой болью в перегруженном правом плече. Ритмичный стук, свист стали, хруст соломы — это был его новый способ дышать. Внезапно, скрипнула дальняя дверь. Он не обернулся, закончив удар. Только когда шаги — шаркающие, неуверенные — приблизились совсем, он резко развернулся, занося клинок. Перед ним стоял призрак. Высокий, но сгорбленный, закутанный в грязный, пропахший дымом и страхом плащ. Лицо, покрытое морщинами и старыми ожогами, было ему незнакомо, но в глубине запавших глаз тлел какой-то знакомый, леденящий огонек. Огонек мастерской, где ковалось не оружие, а сама жестокость. — Ты… — голос старика был хриплым, как скрип несмазанных колес. — Йоран. Сын Феода. Префект. Йоран медленно опустил меч, но не вложил его в ножны. —Кто ты? —Меня звали Сварог. Я был кузнецом при Менгеле. — Старик сделал шаг вперед, и его плащ распахнулся, обнажив тощую, иссеченную шрамами грудь. — А потом — тестем Йоргена. Я… ковал орудия для его забав. В воздухе манежа что-то сгустилось. Имя «Менгеле» прозвучало как удар колокола по замерзшему льду внутреннего ребёнка внутри Йорана. Это было не просто имя. Это было приятные воспоминания об истином отце. — Зачем ты здесь? — голос Йорана был тише шепота, но в нем зазвенела сталь. Сварог закашлялся, будто выплевывая из легких пепел прошлого. —Я пришел не за пощадой. Ее для меня нет. Я принес… весть. Правду. И смерть. Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза Йорану, и произнес слова, которые разрезали время на «до» и «после»: —Йорген Феод идëт. Он не умер в той резне в замке. Он узнал, что предатель Калган тут и направился два месяца назад по лесам, чтобы убить его. Через леса, через горы, через кости народов. И теперь он здесь. Его армия — пятнадцать тысяч. Палачи, берсерки, наемники и те, кого он сломал и перековал. Они будут у стен Есиля через три дня. Сначала не было ничего. Пустота. Потом — холод. Ледяная волна, поднимающаяся от пят по позвоночнику к затылку. Не страх, а первобытный, животный ужас узнавания. Он жив. Он пришел. За мной. Мир вокруг Йорана — манеж, солома, знакомый вес меча — на мгновение поплыл, потерял твердость. Его левая рука, закованная в броню, непроизвольно дернулась, и он услышал скрежет металла по металлу. Он испугался. Так, как не боялся ни Гарета, ни смерти на дуэли, он не боялся никого. Это был страх перед абсолютным, безумным злом, которое было частью его самого. — Повтори. — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Через сколько? — Три дня! — старик почти выкрикнул, и в его голосе прорвалась отчаянная энергия. — Но это не все! Авангард! Две тысячи конницы! Они придут на рассвете, еще до основных сил! Не для осады! Для… очистки. Чтобы сжечь все деревни на десять миль вокруг, перерезать дороги, загнать скот и людей в панику к вашим стенам. Чтобы вы смотрели на зарево и слушали крики, прежде чем увидите его знамена. Йоран заставил себя вдохнуть. Глубоко. Раз. Другой. Воздух обжег легкие. Он сгреб страх в комок и засунул его в самый дальний, темный угол сознания. На его место пришел холодный, безжалостный расчет. —Кто ведет авангард? Сварог содрогнулся, словно от озноба. —Иви. Йоран закрыл глаза. Иви. Фанатик своего старшего брата, который даровал ему новую жизнь. Бывший ублюдок в войска Менгеля, стал командиром личной гвардии Феода, чья жестокость была не яростной, а методичной, холодной, как анатомическое представление. Тот, кто умел превращать резню в инженерное искусство. — Расскажи все, что знаешь. Состав, вооружение, порядок марша. Сварог, запинаясь, выложил обрывочные данные, подслушанные у пленных вождьков и выведанные за годы рабства: основная масса — тяжелая пехота с севера, много лучников, осадный парк из трех таранов… Детали сливались в один грозный гул. Но Йоран ловил главное: три дня. Авангард — на рассвете. — Пойдем. — коротко бросил он, уже двигаясь к выходу. — Ты скажешь это князю. Они шли по коридорам замка, и стук сапог Йорана и шаркающие шаги старика звучали похоронным маршем. Внезапно Йоран, не глядя на спутника, спросил: —Агидель? Твоя дочь. Что с ней? Сварог замер на шаг. Когда он заговорил, его голос стал плоским, пустым, как выветренный камень. —Моя дочь умерла в день, когда вышла за него. Та, что правит теперь… это его творение. Счастливая. Эффективная. Жестокость стала для нее… языком любви. Она наблюдает за его опытами, пытками, изнасилований, она пишет и делает заметки о его похождениях. Самые точные заметки. — Он говорил без ненависти, лишь с бесконечной, вымороженной скорбью отца, потерявшего ребенка дважды: сначала душу, а потом и надежду. В кабинете князя пахло тревогой. Иван Дмурт выслушал Сварога, не перебивая. Его лицо стало маской из желтого воска. —Пятнадцать тысяч. — произнес он наконец, глядя в пустоту. — У нас в гарнизоне и моей армии наберётся  — три. Ополчение, если поднять всю округу ближайшую — еще пять, необученных через день два придут. Если со всего княжества может двадцать тысяч собрать, но это займёт недели. — Он перевел взгляд на Йорана. — Твоя оценка? Йоран стоял прямо, его искалеченная рука тяжело висела вдоль тела. —Осаду мы не выдержим. Не хватит людей на стены. Тараны Феода разобьет ворота за два дня, их гораздо больше. Авангард Иви выжжет тыл, лишит нас продовольствия и надежды. — Он сделал паузу, вкладывая в следующие слова всю тяжесть выбора. — У нас два пути. Первый: бросить город. Эвакуировать кого сможем на север, в горы, к Вильгельму Йорву. Сжечь запасы, отравить колодцы. Оставить ему пепелище. Второй… — Второй? — ледяным тоном спросил князь. —Второй: встретить авангард Иви в поле. Всеми наличными силами завтра. Разбить его до подхода основных сил. Это отсрочит осаду, может, на неделю. Поднимет дух. Но если проиграем — город падет за день, и бежать будет некому. Тишина в кабинете была густой, как смола. Князь Иван смотрел на карту, разложенную на столе, будто пытался найти на ней третий, несуществующий путь. —Три дня. — пробормотал он. — У нас есть три дня, чтобы выбрать, как умирать. Спасибо, кузнец. Ступай. Тебя накормят и дадут кров. Когда Сварог вышел, князь поднял на Йорана усталый взгляд. —Он пришел за смертью и грабежом? Калгин это лишь официальный повод. —Да.— без колебаний признал Йоран. — И он не остановится, пока не получит обратно или не сломает его, к счастью его нету в живых. Его цель получение нашего золота, серебра и тысячи рабов. Выбор, сейчас дядя, не между жизнью и смертью. Он между видами смерти. Быстрой в поле или медленной за стенами. Я голосую за поле. Князь медленно кивнул. В его глазах горел тот же холодный огонь, что и в глазах племянника. Огонь обреченных, решивших диктовать условия своему концу. —Собирай военный совет. Через час. И приведи этого старого оборотня. Его знания могут стоить роты моих людей. Мы будем сражаться. — Он ударил кулаком по карте. — Но если проиграем… я сожгу этот город дотла сам, прежде чем он до него дотронется.