Глава VI. Йоран Феод Префект (часть 3)

Возвращение в Есиль не было триумфальным шествием. Это было тяжелое, пыльное движение уставших людей и громоздких повозок с трофеями. Йоран ехал впереди, его раны, туго перетянутые под камзолом, ныли в такт шагам коня. Рядом, тяжело переваливаясь в седле, пыхтел барон Филипп. Он сам напросился в «столицу» — якобы для отчета, а на деле — чтобы лично вручить князю свою долю добычи и посмотреть на развязку интриги, в которой ему отвели роль статиста. За ними тянулись несколько десятков его людей — не все ополчение, а лишь личная дружина, те, на кого барон мог положиться. Остальные оставались на границе, дожидаясь формального приказа о роспуске. Стены Есиля, серые и неприступные, возникли из утренней дымки. Но еще до ворот их встретил запах — не привычный городской смрад, а густой, сладковатый и отвратительный. Запах страха и скорой расправы. На главной площади, перед княжеским теремом, толпился народ. Гул голосов был приглушенным, лишенным обычной ярмарочной оживленности. В центре, на сколоченном эшафоте, чернели две виселицы. Под ними, с петлями на шеях, стояли двое мужчин в дорогих, но изорванных камзолах. Их лица были бледны как мел, глаза безумно блуждали по толпе. Рядом, с веревками в руках, стояли палачи в кожаных передниках. Йоран придержал коня. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сцене. Он не испытывал ни жалости, ни злорадства. Только холодное любопытство хищника, наблюдающего за чужой охотой. — Что за спектакль? — буркнул барон Филипп, вытирая платком пот со лба. — Неужто в наше отсутствие свои порядки навели? Йоран не ответил. Он слез с коня, бросил поводья Святогору и направился к краю толпы. Люди, узнавая его, расступались — не с радостью, а с опаской. Он поймал взгляд одного из стражников, стоявших в оцеплении. — Чьи это? — спросил Йоран коротко. Стражник, молодой парень, напрягся, узнав префекта. —Рыцар Коверт и барон Шульц, ваша милость. Из северных земель. —В чем вина? Стражник понизил голос,словно боялся, что его услышат приговоренные. —Сговор с мародерами и бандитами, милость. Поставки им провизии, укрывательство, скупка награбленного. Чтоб… чтоб народ возмутить против княжеской власти на севере. Ослабить ее. Следствие вел сам новый капитан городской стражи Марк. Он их и вывел на чистую воду. В памяти Йорана щелкнуло. Капитан Марк. Холодный, эффективный служака, карьерист. Человек Гарета. Тот самый, кто должен был «расследовать» покушение на свалке. И вот он поймал «предателей». Удобно. — А где же сам капитан? — спросил Йоран, и в его голосе прозвучала ледяная струнка. — В княжеском зале, милость. Сейчас над ним суд верховного совета. За… за превышение полномочий при задержании. Будто бы пару слуг этих господ прикончил без суда. Йоран медленно кивнул. Картина вырисовывалась ясная, как узор на лезвии. Нашли мелких сошек. Теперь выводили на сцену «ретивого» капитана, который, конечно, действовал из лучших побуждений, но перестарался. На нем и замкнут круг. А те, кто стоял за всем этим, чьи приказы выполнял и Калган, и эти предатели, и сам капитан, останутся в тени. Их сделают жертвами коварства низов и усердия глупого слуги. В животе у Йорана похолодело. Гнев, тихий и беззвучный, начал разливаться по жилам. Его использовали. Его отправили на смерть, чтобы он принес бумажки, которые теперь, видимо, положат в тот же сундук, что и «дело» капитана Марка. Архив. Невинность Гарета. Все чисто. — Оставьте людей здесь, — бросил он через плечо барону Филиппу. — Идите ко мне, когда потребуют. Я должен быть в зале. Он не стал ждать ответа. Оттолкнувшись от земли, он зашагал к высоким резным дверям княжеской резиденции, игнорируя протестующие взгляды стражников у входа. Его плащ, пропахший дымом и кровью гор, был ему пропуском. Зал суда был полон. Здесь пахло иначе — воском, дорогим вином, потом от нервного напряжения и пудрой знатных дам, наблюдавших с галереи. Воздух гудел, как растревоженный улей. На возвышении, под резным гербом Дмуртов, сидел князь Иван. Его лицо было непроницаемой маской судейской непредвзятости, но в уголках глаз таилась усталость и что-то еще — возможно, раздражение. Рядом, на особых креслах, восседали члены верховного совета — старые лисы с пустыми глазами. В центре зала, спиной к дверям, стоял капитан Марк. Его мундир был безупречен, позу — выправлена, но зажатые за спиной руки выдавали напряжение. —…и потому, ваша светлость, господа совета. — голос прокурора, худощавого человека в черном, вился в воздухе, как змея, — действия капитана, сколь бы ни были продиктованы рвением, суть произвол. Он взял правосудие в свои руки. Он запятнал честь стражи. Вина лордов доказана иными путями, его жестокость была излишней. Он должен понести наказание, дабы закон был един для всех. Йоран, не привлекая внимания, начал прокладывать путь вдоль стены. Его взгляд скользнул по лицам в первом ряду. Там, среди знати, сидел Гарет Дмурт. Верховный главнокомандующий выглядел спокойным, даже слегка скучающим. Его сын Эрик, с еще не снятой повязкой на голове, сидел рядом, и на его лице играла злобная усмешка. Он смотрел на капитана, как на выдрессированную собаку, которая выполнила трюк и теперь ее можно выгнать в поле. Йоран дошел до возвышения. Стража попыталась его остановить, но он одним взглядом заставил их отступить. Он поднялся на две ступени и оказался рядом с креслом князя. Тот, не поворачивая головы, лишь слегка скосил глаза в его сторону. В них на мгновение мелькнуло что-то — удивление? Нетерпение? Йоран наклонился. Его голос был тихим шепотом, который мог услышать только князь. —Дядя. Привет из гор. От Калгана. Он протянул руку и сунул князю в ладонь,лежавшую на подлокотнике, не папку, а один, самый разящий листок — приказ с печатью Гарета о поставках оружия «для особых поручений на севере». Князь не дрогнул. Его пальцы сомкнулись на пергаменте. Но Йоран видел, как побелели его костяшки. Как натянулись, как струны, жилы на шее. Прокурор закончил речь. В зале воцарилась тишина, ожидающая приговора. —Капитан Марк.— голос князя прозвучал ровно, но в нем появилась новая, металлическая тяжесть. — У вас есть что сказать в свое оправдание? Кто отдавал вам приказы? На чье усмотрение вы действовали? Капитан выпрямился еще больше. Его взгляд на секунду метнулся в сторону Гарета, но тот смотрел куда-то в пространство. —Я действовал согласно долгу, ваша светлость. В интересах княжества. Мои источники… —Ваши источники — это приказы вашего прямого начальника? — перебил князь. Его голос начал набирать громкость, заполняя зал. — Или, может быть, вы получили указания от кого-то еще? От того, кто заинтересован в смуте на севере? В зале прошелестел удивленный вздох. Гарет перестал смотреть в пространство. Его глаза, холодные и внимательные, устремились на брата. — Я… я не понимаю… — растерялся капитан. —Не понимаете? — князь медленно поднялся с кресла. Он был невысок, но в эту минуту казался гигантом. Он вытащил из складок одежды листок, переданный Йораном. — А это вы понимаете? Приказ о передаче оружия бандитскому предводителю Калгану. Подписанный и скрепленный печатью верховного главнокомандующего. Моего брата. Гарета Дмурта. Грохот, который поднялся в зале, был физическим. Крики, возгласы, стук опрокидываемых скамей. Гарет вскочил. Его лицо, всегда такое надменное, исказилось яростью и… страхом. —Это подлог! — его голос перекрыл гам. — Безосновательная клевета! Где доказательства? Кто принес эту грязь? Князь повернулся и прямо указал на Йорана, стоявшего рядом, молчаливого и черного, как грозовая туча. —Мой племянник. Префект города. Тот, на кого вы, братец, устраивали покушение на городской свалке. Он нашел логово Калгана. Он взял их штаб. И он принес не только этот приказ. Он принес всю переписку. Планы. Рапорты. Там есть все. Имена посредников. Суммы. Даты. Он обвел взглядом остолбеневший совет, буреющую знать. —И потому, — голос князя зазвенел, как падающий меч, — я, как князь Есиля, объявляю, что дело о сговоре с бандитами и государственной измене пересматривается. Капитан Марк остается под стражей как соучастник. Но главными обвиняемыми отныне называются: мой брат, Гарет Дмурт, верховный главнокомандующий, и его сын, Эрик Дмурт, как вероятный соучастник и вдохновитель мести. А в качестве свидетеля обвинения и лица, предоставившего доказательства, вызывается Йоран Дмурт. Тишина, которая воцарилась после этих слов, была страшнее любого крика. Гарет стоял, и казалось, из его глаз вот-вот брызнет яд. Эрик сжался, его злобная усмешка сменилась животным ужасом. Взоры всей знати, отяжелевшие от шока, ненависти, любопытства и страха, устремились на Йорана. Он встретил их, не моргнув. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который видели бандиты в Ущелье Мертвого Ветра. Огонь охотника, который, наконец, загнал своего зверя в угол. Зал суда, еще недавно гудящий пересудами и шепотом, замер в гробовой тишине. Воздух был густ от воска, пота знати и скрытого напряжения. Все взоры были прикованы к Йорану. Он сделал шаг вперед, и казалось, с ним из горных туманов в зал вошел запах крови, дыма и железной правды. Его голос не гремел. Он был низким, ровным и оттого резал тишину, как нож пергамент. —Выслушайте не только документы — начал он, глядя не на совет, а прямо на Гарета. — Выслушайте свидетелей из плоти и крови. Тех, кого ваши интриги приговорили к смерти. Он кивнул к дверям. В зал вошли Святогор и Василий. Святогор — грозным с лицом, на котором обычная буйная веселость сменилась мрачной решимостью. Василий — бледный, но державшийся с вызовом, его перевязанное плечо скрывал простой шерстяной дублет. Они встали по обе стороны от Йорана, образуя живую стену. — Этот воин — Йоран положил руку на плечо Святогора, — дрался в ночи на городской свалке. Он видел, как стражники, верные вашему брату, пытались зарезать меня. Он слышал, как сержант Гуннар, умирая, хрипел не о пощаде, а о приказе. «По приказу!» — вот его последние слова. И он видел фальшивые монеты в их кошелях — монеты, что разоряли казну, которую вы, дядя, доверили ему. Йоран повернулся к Василию. Его взгляд смягчился на миг. —А этот юноша стоял до конца с предателями. Он — живая цена вашего братского предательства. Рана, которая никогда не заживет полностью. Затем Йоран обернулся к столу, где лежала кожаная папка. Он не открывал ее. Факты сыпались из его памяти, как отточенные стрелы. —В лагере Калгана мы нашли не банду, а армию. Двести полных комплектов лат и оружия с клеймами княжеских арсеналов. Тридцать бочек пива. Расписки на пять тысяч серебряных монет — из сумм на жалование пограничникам, которых нету. Все это вело к одному человеку в этом зале. Кто, кроме верховного главнокомандующего, мог безнаказанно опустошать арсеналы? Кто, кроме брата князя, мог десятилетиями грабить казну под видом военных нужд? Гарет молчал. Но его молчание было грозовым. Лицо стало каменным, лишь жилка на виске отчаянно пульсировала. Эрик, сидевший рядом, ерзал, его глаза бегали по залу. И тогда вперед выступил барон Филипп. Его тучная жирная фигура, забытая в углу, теперь привлекла все взгляды. —Ваша светлость, мудрые советники, дворяне — его бархатный голос звучал торжественно и печально. — Позвольте и мне, как командующему северным ополчением, добавить последний, неоспоримый штрих. Мы нашли в логове зверя не только железо и пергамент. Мы нашли души. Йоран Дмурт вернул им не только свободу. Он вернул им голос. Он махнул рукой. Стражники ввели двух человек: старика с лицом, иссушенным горем, и молодую женщину с пустыми, выжженными глазами. Они шли, держась за руки, в простых крестьянских одеждах. —Спросите их — сказал барон, и в его голосе зазвучала неподдельная скорбь. — Спросите, чьи люди в знакомых мундирах приходили в их деревню за «дань». Спросите, на каких повозках с гербами увозили их детей, где были против этого деспота. Спросите, чья печать стояла на приказе отдавать хлеб бандитам «для поддержания порядка». Женщина, не дожидаясь, заговорила. Голос ее был тихим и монотонным, от чего становилось еще страшнее. —Они говорили: «Это воля князя. Ради великой цели». — Она подняла глаза на Гарета, и в них вспыхнула такая первобытная ненависть, что некоторые из совета отвели взгляд. — Я видела эту цель. В глазах у того, кто назвался капитаном. Он сказал, что моя дочь красива… перед тем как изнасиловать ее у меня на глазах. А потом перерезал ей горло. «Чтобы не болтала, — сказал. — Ради великой цели». В зале кто-то сдавленно ахнул. Это был удар ниже пояса, не в политику, а в самое человеческое. И тут Эрик не выдержал. Он вскочил, опрокинув кресло. —Ложь! Все ложь! — завопил он, голос сорвался на визг. — Это подстроено! Он купил этих нищих! Отец, они хотят нашей крови! Он бросился к выходу, его схватили стражники. В суматохе из складок его роскошного камзола выпал и покатился маленький стеклянный флакон с серебряной пробкой. Князь Иван жестом велел поднять его. Старый стражник, бледнея, подал. Князь откупорил, осторожно понюхал — и лицо его стало землистым. —«Тихая ночь» — прошептал он, и слова упали в звенящую тишину. — Яд. Без цвета и запаха. Смерть во сне. Где ты взял это, племянник? Для чьего сна? Эрик бился в истерике. —Не мое! Подбросили! Это он! — он указал на Йорана. Но стражник, обыскивая его, вытащил из-за голенища маленький кожаный дневник. Князь взял его, пролистал. Залумался. Лицо его не выражало ничего. Он начал читать вслух, и каждый слог был как удар молота: «…отец говорит, дядя Иван выжил из ума. Что сила — в армии, а армия — это мы. Что пора стряхнуть прах. Калган — грязная работа, но когда север возопит, народ попросит сильную руку…» «…сегодня этот выродок Йоран снова унизил меня.Я убью его. Отец обещал, его труп найдут в канаве…» «…получил от отца флакон. «На крайний случай». Для кого? Для старого дурака на троне? Будет поэтично…» Князь закрыл дневник. Звук был оглушительным в тишине. Все было кончено. — Я не писал ничего против вас и вашей власти! Закричал Эрик как обезумевший. В слезах и горе он чуть не кинулся в огонь, но стражники уведи его в другую комнату. Князь кинул дневник в костëр, который как раз находился сзади его трона, и да действительно там была лишь одна правда, остальное он придумал, но об этом знали только теперь двое. Гарет медленно поднялся. Сорвал с себя цепь главнокомандующего и швырнул ее на пол. Звенья разлетелись. —Доволен, брат? — голос его был хриплым. — Выиграл глупостью моего щенка и наглостью этого палачонка. Но твоя победа будет горчить. Ты вынес сор из избы на площадь. Он выпрямился, и в нем вновь появилась стать полководца. —Но я не дам тебе судить меня, как вора. Есть закон старше твоих свитков. Закон крови и стали. — Он повернулся к Йорану. — Вызываю тебя, выродок. На Божий суд. Поле чести. Здесь и сейчас. Или боишься чистой стали? Возбуждение пробежало по залу. Дуэль! Князь Иван помолчал, взвешивая. Затем кивнул. —Хорошо. Но не здесь. Через полчаса. На главной площади. Перед лицом тех, кого ты предал. Пусть весь Есиль увидит твою честь. На площади. Подготовка. Весть о поединке взорвала город. Площадь, еще хранящая следы утренних казней, теперь кишела народом. Эшафот разобрали, землю посыпали свежим песком. Люди лезли на крыши, на заборы, толпились у края оцепления. Воздух гудел, пахнул потом, чесноком и страхом. В каменной галерее у собора, в бывшей караулке, готовился Йоран. Здесь пахло сыростью, маслом для лат и прошлой кровью. С него сняли плащ и камзол. Василий и Святогор помогали ему облачаться. Сначала на льняную рубаху надели стеганый гамбезон, простеганный вертикально. Потом — нагрудник и наплечники, снятые с офицера Калгана. Сталь была добротной, но чужая, тяжелая, неловко сидевшая на теле. Ремни натирали. —Дышится? — хрипло спросил Святогор, затягивая пряжку на боку. Рана от клинка пылала под повязкой. —Сойдет. — сквозь зубы ответил Йоран. Его взгляд был пуст. Он мысленно ощупывал свое тело: левое бедро, где бил Вильгельм, горело; ребра ныли; рука дрожала от усталости. Он был разбитым орудием. Василий подал ему меч. Тот самый, с зазубринами от горных боев(как подарок). Йоран взял, сделал несколько взмахов. Боль пронзила бок. Медленно. Тяжело. —Он свеж. — пробормотал Святогор. — И в ярости. Ярость слепит. —Ярость зверя в клетке делает его опасным. — поправил Йоран. — Он будет драться, чтобы убить и умереть. Ему нечего терять. Василий протянул простой деревянный щит, обтянутый кожей. — Держите левую сторону. Он будет бить в рану. Йоран кивнул. Он не думал о победе. Он думал о том хрусте, о котором грезил. Теперь между ним и им — только площадь и клинок лучшего бойца княжества, правда это было пятнадцать лет назад. В покоях городского головы, в роскошной горнице, готовился Гарет. Здесь пахло воском, ладаном и вином. Два старых оруженосца облачали его в доспехи. Не парадные, а боевые — те, что прошли с ним двадцать лет войны. Полированная сталь сидела идеально, вторая кожа. —Господин, — старший из них прошептал, — может, попытаться к князю… —Молчи, — отрезал Гарет. — Все кончено. Но я не умру на веревке. Умру как воин. И заберу с собой этого палачонка. Он взял свой меч. Длинный, прямой, с простой гардой. Вес был знакомым, утешительным. Здесь была ясность: или ты сильнее, или мертв. Он вышел на балкон. Увидел толпу. Увидел, как из галереи выходит Йоран — хромая, в чужом доспехе. Ранен. Устал. На миг в Гарете вспыхнула надежда. Он сокрушит его. И умрет, бросив свою голову к ногам брата как последний вызов. На центральном балконе появился князь. Он поднял руку. Гул стих, превратившись в напряженный шепот. —Народ Есиля! — голос князя прокатился над площадью. — Перед вами — Божий суд! Пусть сталь решит правду! Он опустил руку. Грянул барабан. Два человека сошлись в центре площади. Гарет остановился в десяти шагах. —Ну что, палач, — сказал он так, чтобы слышал только Йоран. — Покажи, чему научил тебя твой кровавый хозяин. Йоран не ответил. Он принял стойку: меч вперед, щит прикрывая левый бок. Он был тишиной в ревущем море. И в этой тишине зрело одно желание. Отрубить голову. Третий удар барабана отозвался в каменном мешке площади, заглушив на миг гул толпы. Песок под ногами, втоптанный в грязь тысячами ног и впитавший утреннюю кровь, хрустнул. Гарет двинулся первым — не рывком, а тяжелой, неумолимой поступью. Его латы, отполированные до сдержанного блеска, не сверкали — они поглощали скупой дневной свет, излучая холодную уверенность. Йоран встретил его, отставив левую ногу, чувствуя, как пронзительная боль в бедре тут же напомнила о себе. Его чужой нагрудник давил на больные ребра. Он дышал мелко и часто. Первый удар Гарета был разведкой — длинный, точный выпад, направленный в горло. Йоран отвел его своим клинком, и звон стали оглушительно прокатился по передним рядам. Удар был страшной силы. Онемение пробежало по правой руке Йорана до самого плеча. Он свеж. Он силен. И он ненавидит меня всем своим существом. Гарет не отступал. Он наступал, как таран, методично, без суеты. Второй удар — диагональный, от плеча к бедру. Йоран едва успел подставить щит. Дерево затрещало, кожаная обтяжка лопнула. Его отбросило на шаг назад, и он чуть не споткнулся о неровность под ногами. В толпе прошел одобрительный гул. Солдаты скандировали: «Га-рет! Га-рет!» — Что, палач? — сквозь щель забрала донесся насмешливый, тяжелый голос Гарета. — Иссякла твоя чужая хитрость? Где твои горные трюки? Йоран молчал, экономя воздух. Он отбил еще один удар, потом другой. Каждый раз он отступал. Его мир сузился до сверкающего лезвия, метавшегося перед глазами, до свинцового веса в правой руке и до тупой, фоновой боли во всем теле. Он видел, как Гарет, раззадоренный легкой добычей, начинал разыгрывать его. Наносил удары не в смертельные места, а по доспехам, пытаясь оглушить, сбить с ног, унизить. Удар в наплечник отозвался звоном в зубах. Йоран споткнулся, упал на одно колено. Песок впился в кожу под забралом. Гарет не стал добивать. Он сделал театральную паузу, обернулся к части толпы, где стояли его офицеры, и поднял меч в победном жесте. Рев усилился. Именно в этот миг, сквозь туман боли и звона в ушах, Йоран увидел. Увидел не лицо врага, а его стойку. Уверенную, широкую. И главное — следующий удар. Гарет, желая поставить эффектную точку, занес меч двумя руками для мощнейшего, сокрушительного удара сверху. Удара, который должен был раскроить Йорана от плеча до пояса, несмотря на доспех. Это была демонстрация силы. И смертельная ошибка. Мысль пронеслась, холодная и ясная, как лезвие: Парировать нельзя. Рука не выдержит. Откатиться? Не успеешь, площадь ограничена. Остается только войти внутрь дуги. Принять удар. Но куда? Взгляд Йорана упал на свою левую руку, державшую треснувший щит. На участок выше локтя, где заканчивалась сталь наплечника и начиналась лишь простеганная ткань. Боль была запредельной. Ослепляющей. Белой. Когда меч Гарета обрушился вниз со всей мощью его отчаяния и ярости, Йоран сделал последнее, что от него оставалось. Он не отпрянул. Он рванулся навстречу, резко сокращая дистанцию. И подставил под падающую сталь свою левую руку, выброшенную вперед в почти неестественном, жертвенном жесте. Раздался звук, который он запомнит навсегда. Не звонкий лязг, а глухой, влажный, тягучий хруст. Как будто ломали толстую, сырую ветку. Боль ударила в мозг белой вспышкой, сведя все остальные ощущения на нет. Но его тело, ведомое древним инстинктом бойца, уже совершало задуманное. Мир плыл. Он видел, как клинок Гарета, встретив на своем пути кость, на миг замер, его траектория нарушилась. Гарда меча и рукав Гарета оказались в сантиметрах от его лица. Он видел растерянность в глазах противника, мелькнувшую сквозь щель забрала. И тогда правая рука Йорана, все еще державшая меч, действовала сама. Короткий, резкий, экономичный удар снизу вверх. Острие скользнуло под поднятую руку Гарета, под челюсть, туда, где кольчуга бармицы оттянулась и образовала роковую щель. Тишина. Грохот толпы отступил куда-то в дальний тоннель. Йоран видел, как глаза Гарета, еще секунду назад полные торжествующей жестокости, вдруг округлились от непонимания, затем от ужаса. Из горла противника, куда по самую гарду вошел его меч, вырвался не крик, а лишь булькающий, кровавый хрип. Страшная тяжесть повисла на его правой руке. Гарет медленно, как подрубленное дерево, осел на колени, а затем тяжело рухнул на бок, увлекая за собой, потому что Йоран не мог разжать пальцы. Боль от левой руки, до этого приглушенная адреналином, обрушилась на него всей своей чудовищной мощью. Он взвыл сквозь стиснутые зуба. Мир накренился. Он стоял, пригвожденный к трупу собственным мечом, дергаясь в такт пульсации в изуродованной конечности, которая теперь безвольно болталась, изогнутая под невозможным углом. Потом были стоны, не крики. Беготня. К нему прорвались сквозь оцепление Святогор и Василий. Кто-то сильными руками подхватил его, начал укладывать на носилки. Лицо старого лекаря, в морщинах и пятнах, возникло перед глазами. «Жгут!Быстро! Кость раздроблена, сустав в крошево…» — голос звучал откуда-то издалека. Перед тем как сознание окончательно уплыло в черную, блаженную пустоту, Йоран успел увидеть князя Ивана на балконе. Тот смотрел вниз, и на его лице не было ни радости, ни печали. Только холодная, все взвешивающая оценка. И последняя мысль Йорана, проскользнувшая сквозь боль, была столь же холодна: Он считает ущерб. Он считает, что я купил ему трон ценой своей руки. И он прав. Я рад умереть. Его уносили с площади под несмолкающий гул толпы. Рука, которая никогда больше не поднимет щит и не натянет тетиву, невыносимо горела. Победа была его. Но она пахла не славой, а жженым мясом, кровью и запахом будущей, вечной немощи…