Глава VI. Йоран Префект(часть 2)

Княжеский кабинет был иным, нежели пиршественный зал. Здесь не было места позолоте и кричащим гобеленам. Стены из темного, почти черного дуба поглощали свет от камина и нескольких массивных свечей в железных подсвечниках. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим воском, старым пергаментом и дымом от поленьев дорогих пород дерева. Это было место, где вершилась настоящая власть - не для показухи, а для тихих, тяжелых решений.

Князь Иван Дмурт стоял у камина, спиной к двери, словно изучая языки пламени. Его фигура в простом, но безупречно сшитом камзоле казалась еще более монументальной в этой аскетичной обстановке. Когда дверь отворилась, и Йоран вошел в сопровождении своих спутников - бледного, с перевязанным плечом Василия, помятого, но сияющего Святогор и молчаливого, как скала, Александра (С) - князь не обернулся.

«Оставьте нас», - тихо сказал он, и его голос, тихий и ровный, заполнил комнату с большей силой, чем любой крик.

Спутники Йорана, поклонившись, вышли. Дверь с мягким стуком закрылась. Йоран остался стоять посередине комнаты, на грубом дубовом полу, не скрипевшем под его весом. Он не кланялся. Эти ритуалы были бессмысленны в данных обстоятельствах.

Тишина затянулась. Потрескивание огня казалось оглушительным.

- Мне доложили о происшествии на городской свалке. - наконец произнес князь, все еще глядя в огонь. - Шестеро стражников изувечены. Сержант Гуннар... лишился языка. При нем найдены фальшивые монеты. И все это - во время твоей операции, племянник.

Йоран молчал, давая словам дяди повиснуть в воздухе.

Князь медленно повернулся. Его лицо, на котором на пиру читалась лишь скука, теперь было маской холодной, нелицеприятной ясности. Его глаза, цвета старого льда, уперлись в Йорана.

- Гуннар был старым солдатом. Верным псом моего брата, Гарета. Того самого, чьего сына ты покалечил на пиру.

Он сделал паузу, давая Йорану осознать связь.

- Теперь этот пес, перед тем как лишиться дара речи, успел кое-что прошептать лекарям. О том, что действовал по приказу. Чтобы отомстить за оскорбление чести дома Дмуртов.

Йоран не моргнул глазом.

- Он не шептал, дядя. Он пытался меня убить. А до этого покрывал фальшивомонетчиков, которые разоряли казну твоего города. Его честь оказалась дешевле серебра, которое он помогал воровать.

«Не играй с словами!» - голос князя впервые зазвенел сталью. «Ты понимаешь, что это значит? Мой собственный брат, верховный военачальник Есиля, и его сын, пусть и беспутный, организовали покушение на моего племянника и префекта города! Заказное убийство в моих владениях!»

Йоран почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он ожидал всего, кроме такой прямой констатации.

- Значит, ты знаешь. - тихо сказал Йоран.

- Я всегда знаю то, что мне положено знать.- отрезал князь.

-Но знать и иметь доказательства - вещи разные. Гуннар мертв для слов. Его люди - простые солдаты, они выполняли приказ сержанта. Выйти напрямую на Гарета? Невозможно. Он как старая лиса - следы заметает мастерски.

Йоран выдержал паузу, его взгляд стал твердым и прямым. - В таком случае, я прошу у тебя разрешения, дядя. Разреши мне вызвать Гарета Дмурта на дуэль. Прямо здесь, в тронном зале, как это было с его сыном. Пусть меч решит, кто прав.

Князь фыркнул, и в его звуке прозвучало неподдельное раздражение.

-- Дуэль? Ты думаешь, это какая-то детская потасовка? Гарет - не его вспыльчивый щенок. Он главнокомандующий. Его смерть на дуэли от руки племянника князя расколет знать надвое. Начнется междоусобица, пока мы готовимся к возможной войне с Вольфградом. Нет. В этом откажу.

Йоран не отступил. Его голос зазвучал еще тише, но от этого стал еще опаснее.

- Тогда прошу иного. Разреши начать формальный суд. По обвинению в организации убийства, взяточничестве и государственной измене. Я предоставлю улики... те, что есть. Показания моих людей. Пусть совет знати решит его судьбу.

Князь медленно покачал головой, его лицо стало усталым, почти древним в мерцании огня.

- И это невозможно, Йоран. Ты все еще мыслишь как воин, а не как правитель. Суд... Суд над моим братом? Это будет воспринято как чистка, как тирания. Половина совстана встанет на его защиту, даже зная о его вине. Другая половина воспользуется случаем, чтобы ослабить мою власть. Начнутся интриги, заговоры. Казнь брата... это последнее дело. Это знак слабости, а не силы. Я не могу позволить себе такой роскоши, как открытое правосудие в этом деле.

Йоран сжал кулаки. Он чувствовал стальную ловушку, сжимающуюся вокруг него. Враги пытались его убить, а единственный человек, обладающий властью покарать их, говорил ему, что его руки связаны. Гнев, горячий и темный, подступил к горлу.

«Так что же?» - его голос сорвался на тихий крик.

- Мне просто ждать следующего покушения? Ждать, пока они пришлют кого-то удачливее? Или прикончат кого-то из моих людей?

Он кивнул в сторону двери, за которой остался Василий.

- Этот мальчик едва не лишился руки сегодня. Ради чего? Ради твоего города!

Князь вдруг отступил от камина и прошел к своему массивному дубовому столу. Он оперся на него ладонями, его плечи, обычно такие прямые, ссутулились под невидимой тяжестью.

- Я сказал, не могу повлиять напрямую. Но я не сказал, что не могу помочь.

Он поднял на Йорана пронзительный взгляд.

- Есть иной путь. Более рискованный. Грязный. Но он решает разом две мои проблемы. И твою».

Йоран замер, вслушиваясь.

- Гарет не просто мой брат и главнокомандующий. Он - моя тень. Он слишком могуществен. Его влияние в армии пугает. Его амбиции простираются дальше роли военачальника. Он и его прихвостни - заноза в теле моего княжества. Заноза, которую нельзя вытащить щипцами, не разодрав плоть. Ее нужно выжечь каленым железом.

Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который Йоран видел у себя в бою.

- Я не могу отдать тебе его голову через суд или дуэль. Но я могу дать тебе шанс заработать ее самому. И заодно оказать мне услугу, за которую я буду вечно твоим должником».

Князь обвел рукой свой кабинет, этот оплот тихой власти.

- Прямо сейчас, на северной границе, в предгорьях, орудует банда разбойников. Не простых. Они хорошо вооружены, дисциплинированны. Они нападают на караваны, грабят приграничные деревни и даже варвары ушли дальше от них в леса из-за жестокости. Говорят, их предводитель - бывший офицер, некто из восточных земель. Калган. Говорят

Князь сделал многозначительную паузу - что у него есть могущественные покровители здесь, в Есиле. Покровители, которые закрывают глаза на его деятельность в обмен на долю в добыче и что не надо отправлять войска против варваров севера. Эти покровители очень сильны и им нужна крепкая армия. Настолько сильны, что мои обычные войска не могут с ним справиться. Странно, не правда ли?

Йоран понял все без лишних слов. Это была ловушка. Но ловушка для волка, а не для зайца.

- Ты предлагаешь мне небольшим отрядом отправиться туда и уничтожить этого Калгана? - не спрашивая, а констатируя, произнес Йоран. В его голосе не было ни страха, ни энтузиазма, лишь холодная констатация факта.

Князь медленно прошелся к столу, взял тяжелый кубок с вином, но не отпил, а лишь повращал его в руках, наблюдая за тем, как огонь камина играет.

- Почему именно я? - продолжил Йоран. - У тебя на севере, если мне не изменяет память, собирает силы барон Филип.

- Мой верный друг, - князь подчеркнул последнее слово, в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония, - уже набрал под свои знамена ближайших лордов и ополченцев. Пять сотен человек, не меньше. Ему как раз требуются опытные офицеры. Пусть он и решает эту проблему.

- Пять сотен? - Йоран поднял бровь. - Против горстки бандитов? Это похоже не на карательную экспедицию, а на подготовку к маленькой войне.

- Горстки? - Князь наконец отпил глоток вина и поставил кубок с глухим стуком. - Если бы. Наши лазутчики, те немногие, кто вернулся, говорят о двух, а то и трех сотнях штыков. И это не оборванцы с дубинами. Они вооружены добротной сталью, имеют доспехи... и дисциплину. Их лагерь где-то высоко в горах, в месте, которое сам черт ногой не достанет. Филип со своим ополчением полезет туда, как медведь в посудную лавку. Шум поднимет такой, что Калган просто свернет лагерь и уйдет в соседнее ущелье. А через месяц история повторится. Если он не перебьёт всех.

Он посмотрел на Йорана пристально, в его глазах горел расчетливый огонь.

- Значит, я выполняю сразу две услуги? - Йоран скрестил руки на груди. - Избавляю твоего барона Филипа от необходимости воевать в горах, куда его армия не годится, и... попутно ищу доказательства против твоего брата?

- Именно так, - князь кивнул, его лицо снова стало непроницаемой маской. - Формально ты будешь направлен в распоряжение Филипа в качестве советника и командира одного из отрядов. Но твоя истинная цель... - он сделал паузу, подбирая слова, - ...будет скрыта ото всех. Об этом знает, только Филипп и его сын.

- И эта цель - добыть доказательства, - тихо, почти шепотом, закончил Йоран.

- Переписку, - князь начал перечислять, отбивая каждый пункт пальцем по столу. - Приказы, написанные знакомым почерком. Рапорты о «заблудившихся» или «уничтоженных» караванах, которые везли оружие из княжеских арсеналов. Печати. Любую безделушку, которая напрямую свяжет этого горного шакала Калгана с его хозяином здесь, в столице. С моим дорогим братцем, Гаретом. Он слишком осторожен, чтобы оставлять следы здесь. Но там, среди своих наемных псов, он мог позволить себе некоторую... небрежность.

Йоран молча обдумывал услышанное. Риск был колоссальным. Его посылали в самое логово зверя, причем зверя предупрежденного и готового к нападению.

- А если я эти доказательства добуду? - Его голос прозвучал глухо, как удар камня о землю.

Тогда князь улыбнулся, и это было самое холодное, самое бездушное выражение, которое Йоран когда-либо видел на человеческом лице. В его улыбке не было ни радости, ни торжества - лишь леденящее душу удовлетворение от хорошо продуманного плана.

- Тогда, - произнес князь, и его слова падали, как обточенные льдины, - я смогу действовать. Не как брат, мстящий брату, что посеет смуту и вызовет волну жалости. А как князь, карающий изменника, пойманного с поличным на предательстве интересов государства. Его падение будет стремительным, громким и... необратимым. Его сторонники не посмеют и пикнуть, ибо их самих затянет в воронку этого скандала. А ты... - Он посмотрел на Йорана с нескрываемым, почти отцовским уважением. - ...ты получишь голову своего врага. Не на плахе, перед лицом всей знати, ропщущей о жестокости, а в качестве кровавого трофея, привезенного с поля боя. Ты станешь героем, очистившим границы от скверны, и никто не свяжет это с нашей... семейной разборкой. Что же до Эрика... - Князь махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. - Лишившись отца и его защиты, он станет ничем. Нищим, жалким калекой, которого ты сможешь прихлопнуть одним движением мизинца, когда тебе заблагорассудится. И это будет выглядеть... справедливо.

В камине с треском прогорело полено, рассыпавшись снопом искр. Тишина в кабинете стала еще громче, еще тяжелее. Йоран стоял неподвижно, взвешивая каждое слово. Его отправляли на верную смерть, но давали шанс выжить и отомстить. Он был разменной монетой в большой игре, но монетой, которую наделили собственной волей и острым, как бритва, умом.

Наконец, он медленно кивнул.

-Я сделаю это. Но не как твой палач, дядя. А как охотник. И я принесу тебе не только доказательства. Я принесу тебе его голову. Чтобы ты сам посмотрел в глаза своему брату, которого приговорил.

- И да, мне нужен живой свидетель, желательно в виде Калагана.

Княжеские покои, отведенные для выздоровления Василия, были тихой и безопасной клеткой. Стены, обитые темным деревом, поглощали звуки, а за тяжелой дубовой дверью день и ночь несли вахту двое бывших наемников - молчаливые, испещренные шрамами ветераны, чья преданность была куплена не звонкой монетой, а спасенной когда-то жизнью и теперь личной верностью князю. Воздух в комнате был густым и неподвижным, пахнущим травами, воском и слабым, но въедливым духом лекарственных настоек. Лекаря, немолодые мужчины с внимательными, лишенными суеты глазами, появлялись по расписанию, их пальцы, твердые и точные, перевязывали рану на плече юноши, которая затягивалась розовой, зудящей кожей. Василий лежал на широкой кровати, уставясь в резной плафон потолка. Физическая боль отступала, сменяясь гнетущим чувством бесполезности. Он был обузой. Его герой, его икона, ушел на север, в самое пекло, а он, Василий Деребас, остался долеживаться в тепле и уюте, как какая-то знатная барышня. Он слышал, как за дверью перешептываются его охранники, обсуждая последние городские сплетни, и каждый их тихий смех отзывался в нем уколом стыда. Он был отрезан от дела, от опасности, от Йорана. И это было хуже любой боли.

Тем временем, маленький отряд Йорана двигался на север, оставляя за спиной шумный и душный Есиль. Святогор, ехавший на крепком приземистом мерине, чувствовал странную пустоту. Рядом не болтал без умолку юноша с его восторженными глазами и бесконечными вопросами. Некому было поражаться каждому встречному зайцу, некому было с восхищением слушать его, Святогора, залихватские, но сильно приукрашенные байки о былых походах. Тишина в их маленьком караване была неестественной, нарушаемая лишь стуком копыт, скрипом седел и сухим шелестом ветра в пожухлой траве. Святогор ловил себя на том, что оборачивается, будто ожидая увидеть за своей спиной знакомую ушастую фигуру. «Эх, паренек, - мысленно вздыхал он, - без тебя тут скучно, как на похоронах старой девы. Кто теперь будет мой меч чистить, а?» Он пытался развеять тоску, заговаривая с Александром, но тот лишь отмалчивался, погруженный в свои думы.

Александр (С), в отличие от Святогора, не скучал по юноше. Он скучал по покою. По тому редкому, хрупкому ощущению, когда ты сыт, когда за спиной - надежные стены, а под боком - томик с мудрыми мыслями, пахнущий старой бумагой и пылью. Он вспоминал уютную тишину библиотеки в усадьбе советника, мягкое кресло у камина. Теперь же его мир снова сузился до спины впереди идущего коня, до бесконечной дороги, утопающей в грязи, и до пронизывающего до костей ветра с севера. Он смотрел на спину Йорана, неподвижную и прямую, как клинок, воткнутый в землю, и понимал, что тому покой неведом вовсе. Покой для таких, как он, был роскошью, а зачастую - и предательством.

Йоран не скучал и не тосковал. Его разум был точильным камнем, на котором он с методичным, холодным упорством оттачивал одну-единственную мысль. Он не думал о политике князя, о долге перед городом или о спасении границ. Он думал о том, как правильно отрубить голову. Не просто убить. Именно отрубить голову. Он мысленно представлял вес меча, угол атаки, упругое сопротивление плоти и хрящей, тот самый глухой, влажный хруст, который означает конец. Он видел перед собой не безликого врага, а конкретное лицо - Гарета Дмурта. Он представлял, как его клинок рассекает воздух, как входит в шею, как голова, на миг задержавшись, срывается с плеч и падает на землю, а глаза еще несколько секунд сохраняют выражение невысказанного ужаса. Эта мысль грела его изнутри, была его единственным компасом в этом походе. Все остальное - усталость, холод, опасность - было лишь досадной помехой на пути к этому финальному, совершенному жесту.

Их путь лежал через земли, о которых в Есиле предпочитали не вспоминать. Деревни здесь встречались редко, вжавшиеся в холмы, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Избы, слепленные из темного, почти черного дерева, с крошечными оконцами, затянутыми бычьим пузырем, стояли криво и неуютно. Частоколы вокруг них были низкими, скорее символическими, неспособными остановить даже пьяного мародера. Люди, попадавшиеся им навстречу, были такими же серыми и уставшими, как и их жилища. Они молча провожали отряд взглядами, полными недоверия и затаенного страха, и спешили уйти с дороги, крепче прижимая к себе тощие узлы с пожитками или уводя в сторону тощих коров. Воздух здесь пах не дымом очагов и жареным мясом, а сыростью, прелыми листьями и безнадежностью. Это были не окраины княжества, это были его задворки, место, куда цивилизация добралась лишь для того, чтобы обложить податью, и больше ничем не напоминала о себе. Даже природа здесь была скупее: чахлые березки, кривые сосны, бесконечные поля бурьяна. Дорога, то и дело пропадая, вязла в болотистых низинах, заставляя путников спешиваться и с трудом вытаскивать лошадей. Это было безрадостное, унылое путешествие, идеально соответствовавшее мрачным думам Йорана.

И по мере того как они приближались к предгорьям, где властвовал Калган, из глубин памяти Йорана, как тяд из старой могилы, начали всплывать образы. Он вспомнил Калгана. Не того озлобленного бандита, каким он стал теперь, а того, каким он был. Вождя гордого и свободного племени, жившего в высоких долинах. Человека с орлиным профилем и горящими глазами, чья речь была подобна грохоту горного обвала. Они восстали против Йоргена Феода, против его жестокости и алчности. И жестоко за это поплатились.

Йоран видел это своими глазами. Видел, как войска Феода, после короткой, но яростной битвы, окружили оставшихся в живых мужчин. Это не был честный бой. Это была бойня. Стариков, неспособных даже поднять оружие, зарубали на порогах их же домов. Мальчиков, чей возраст едва превышал десять зим, выстраивали в шеренгу, без гнева и спешки, пронзали копьями, будто выкорчевывая сорняки. Сотни тел. Сотни. Они устилали дно долины, и земля, не успевая впитывать кровь, превратилась в липкую, багровую грязь. Воздух дрожал от предсмертных хрипов и зловония, которое невозможно было ни с чем спутать.

А затем началось самое ужасное. Женщин и девочек, от мала до велика, согнали в центр селения. Солдаты, уставшие от убийств, но возбужденные запахом крови и безнаказанности, смотрели на них голодными, животными взглядами. Приказ был отдан без обиняков: эти женщины становились военной добычей. Их разделяли догола, невзирая на стужу, на их крики и мольбы. Одних волокли в уцелевшие дома, других валили на землю прямо там, на окровавленном снегу, прижимая к остывающим телам их мужей и отцов. Это был не акт страсти, а ритуал унижения, утверждения власти, холодного и расчетливого надругательства над самой жизнью. Белые, испуганные тела, судорожно бьющиеся под грубыми, пропахшими потом и кровью мужчинами; приглушенные рыдания, сменяющиеся апатичным молчанием; звериные хрипы насильников и тихий, леденящий душу ужас в глазах их жертв. Их превращали в живые инструменты для утехи, в сосуды для будущего поколения, которое должно было забыть о своей гордой крови и служить новым хозяевам.

Йоран, тогда еще молодой и не до конца развращенный солдат Феода, с ужасом наблюдал за этим. Его душа, еще не покрытая броней цинизма, содрогалась. Он не мог остановить бойню, но под покровом ночи, рискуя всем, он помог нескольким женщинам бежать. Одной из них была юная, хрупкая девушка с глазами, полыми от пережитого кошмара. Ему удалось вывести ее за оцепление, указать тропу в горы. Но другая, чуть постарше, была поймана. Ее приволокли к Агидель, жене Феода, холодной и прекрасной, как ледяная скульптура. Та, не моргнув глазом, выслушала оправдания солдат и, не меняя выражения лица, вонзила в сердце пленницы тонкий серебряный кинжал - за «неповиновение воле господина». Смерть была мгновенной, почти милосердной на фоне той участи, что ждала остальных.

А потом был Калган. Вернее, его семья. Пятнадцатилетнюю дочь вождя, девочку с волосами цвета воронова крыла и огромными, полными немого ужаса глазами, Феод забрал себе. Он силой принудил ее к браку, сделал своей младшей женой. Целый год она прожила в золотой клетке его дворца, тенью скользя по коридорам, пока однажды не умерла в муках, пытаясь произвести на свет его ребенка. Девочка родилась мертвой. Мальчик, появившийся следом, выжил. Он стал наследником Феода, в жилах которого текла кровь уничтоженного им же народа. А Феод, не долго горевав, переключил свое внимание на жену и сестру самого Калгана, сделав их своими наложницами, завершив тем самым цикл абсолютного порабощения и унижения.

Калган же, единственный из знати, уцелел. Он не пал в бою, сражаясь до конца. Он сбежал. Бежал, оставив свой народ на растерзание, своих женщин - на поругание, свою честь - в кровавой грязи долины. Доблестный вождь, чье имя когда-то заставляло трепетать врагов, превратился в беглеца. А потом, по прошествии лет, объявился здесь, на севере. Но не как мститель, ведущий за собой верных воинов. А как командир сброда, отбросов общества, бандитов и дезертиров. Он, жаждавший мести, опустился до уровня тех, кого презирал. Из символа сопротивления он стал предводителем ублюдков, торговцем страхом и смертью, таким же орудием разрушения, как и Феод, только в меньшем, уродливом масштабе. Его мечта о справедливости утонула в том же море насилия, жестокости и рабства, что поглотил его народ. Он мстил уже не Феоду, а всему миру, и в этом бессильном, слепом гневе сам стал монстром.

Наконец, после многих дней в пути, их маленький отряд достиг цели. Деревня, ставшая временной базой для ополчения барона Филипа, предстала перед ними у подножия первых серьезных холмов. Она была чуть больше и живее тех, что они видели по дороге, но ненамного. Ее окружал частокол, но не из заостренных дубовых кольев, а из березовых бревен, кривых и тонких, больше похожих на гигантский хворост, собранный в кучу от безысходности. Береза, символ чего-то светлого и чистого, здесь выглядела пародией на укрепление.

За этим жалким забором кипела жизнь, но жизнь тревожная и неестественная. Деревня была переполнена. По грязным, утоптанным улицам сновали люди в самой разной одежде - от простых холщовых рубах крестьян до потрепанных, но когда-то дорогих камзолов мелких дворян. Это и было ополчение. Пять сотен человек, собранных бароном Филипом. Новобранцы. Их было видно невооруженным глазом. Молодые парни с еще не обветренными, наивными лицами, сжимали древки алебард так, будто это были змеи, готовые укусить. Они толпились вокруг костров, громко и самоуверенно обсуждая предстоящий поход, их смех был слишком громким, их глаза - слишком блестящими от страха, маскируемого под удаль. Более взрослые мужчины, крестьяне, призванные со своих наделов, молча чистили оружие - кто косы, кто топоры, кто старые, ржавые мечи, доставшиеся от дедов. Их движения были медлительными, покорными, а во взгляде читалась тупая покорность судьбе. Они не рвались в бой. Они шли на смерть, потому что так приказал барон.

В воздухе стоял густой гул голосов, смешанный с запахом пота, грязной кожи, дыма и вареной похлебки. Никто не был готов. Никто, кроме горстки ветеранов, людей барона, которые с мрачными, неодобрительными лицами пытались навести хоть какой-то порядок в этой толпе. Они строили кого-то в подобие шеренг, показывали, как правильно держать строй, но их команды тонули в общем гвалте. Это была не армия. Это было стадо, которое гнали на убой. И они даже не подозревали, что их ведут не столько на бандитов Калгана, сколько в самую сердцевину политической игры, ставки в которой были их собственные жизни.

Йоран, остановив коня на пригорке, окинул взглядом это зрелище. Его лицо оставалось каменным. Ни тени сомнения, ни капли жалости. Эти люди для него были лишь фоном, шумом, помехой. Его взгляд был устремлен дальше, за березовый частокол, к темнеющим на горизонте зубчатым гребням гор. Туда, где ждал его старый знакомый. Где ждала его голова Гарета Дмурта. Все остальное не имело значения.

Барон Филипп встретил их у ворот, вернее, у того места, где в березовом частоколе зиял широкий проход, даже не удосужившийся стать настоящими воротами. Он стоял, опершись о тучные бока руками, и его фигура была первой вещью, которая бросилась в глаза - и последней, которую можно было забыть. Барон Филипп был человеком-горой, воплощением земного изобилия, но изобилия грубого, неотёсанного. Его камзол из дорогого, но покрытого засаленными пятнами бархата, отчаянно пытался стянуться на огромном животе, и проигрывал эту битву с треском расходящихся швов. Лицо его было краснощеким, обветренным, с мясистым носом и маленькими, хитрыми глазками, глубоко утонувшими в подушках жира. Он был лыс, и его голова лоснилась на пронизывающем ветру. С первого взгляда он напоминал зажиточного, преуспевшего крестьянина, который разбогател на продаже зерна и теперь купался в собственном довольстве. Но когда он заговорил, его голос, низкий, размеренный и отточенный, с идеальными придворными интонациями, выдавал в нем человека знатного воспитания. Этот контраст между внешностью обжоры-мужика и речью искушенного аристократа был настолько разительным, что на мгновение даже Йоран почувствовал легкое недоумение.

Йоран из рода Дмуртов. - произнес барон, не выражая ни радости, ни раздражения.

Его маленькие глазки скользнули по Йорану, затем по его спутникам, оценивая, взвешивая.

- Князь известил меня о вашем прибытии. Добро пожаловать в нашу... скромную ставку.

Он лениво махнул рукой, указывая на кишащую за его спиной толпу ополченцев. Жест был красноречивее любых слов: «Вот с этим мне и предстоит воевать».

«Мои люди, - продолжил барон, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая усталость, - полны энтузиазма. Но энтузиазм, увы, плохой союзник против закаленных в боях головорезов Калгана. Они прячутся там». Он кивнул в сторону темнеющих на горизонте гор. «В предгорьях. Они знают местность лучше нас. Нападают из засад, наносят удар и растворяются в скалах. Как тараканы. Мои лазутчики, те, кто вернулся, говорят, что их лагерь где-то высоко. Но где именно - загадка».

Барон тяжело перевел дух, его грудь под бархатом колыхнулась.

- Сейчас они затихли. Чувствуют, что мы собираем силы. И это хорошо. Потому что то, что вы видите перед собой, - он снова жестом обозначил ополчение, - это не армия. Это стадо. Им нужны недели, если не месяцы, чтобы научиться не разбегаться при виде вражеского знамени. Если мы двинемся сейчас, мы просто подарим Калгану пятьсот легких мишеней для его лучников.

Он посмотрел на Йорана пристально, и в его взгляде читался немой вопрос: «Понимаешь ли ты глубину нашего провала?»

- Поэтому, - барон выдержал драматическую паузу, - я, как командующий силами ополчения на северной границе, назначаю вас, Йоран Дмурт, маршалом этого воинства. Сроком на одну неделю.

Это прозвучало так нелепо, что даже Святогор не удержался от фырканья. Передать командование над пятью сотнями человек человеку, который только что сошел с коня? Александр (С) нахмурился, почуяв подвох. Йоран же сохранял каменное спокойствие. Он понимал. Это была не почесть. Это была обуза. Это была попытка барона скинуть с себя ответственность за неминуемый провал и повесить его на княжеского племянника.

- Формальности будут соблюдены, - продолжал Филипп, не обращая внимания на реакцию. - Сегодня же вечером я представлю вас командирам отрядов. А теперь, если позволите, пройдемте ко мне. Здесь слишком много ушей.

Он развернулся и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, повел их через деревню. Толпа расступалась перед ним с подобострастием, смешанным со страхом. Он был здесь не просто командиром, он был местным богом.

Его штабом оказался самый большой в деревне дом, принадлежавший, судя по всему, старосте. Внутри пахло дымом, жареным мясом и влажным деревом. В главной горнице, за грубо сколоченным столом, ломившимся от остатков трапезы, барон грузно опустился на лавку, заставив ее жалобно заскрипеть.

- Садитесь, - буркнул он, отодвигая глиняную кружку. - Принесете мне вина! - это было крикнуто в сторону двери, и через мгновение слуга уже ставил на стол кувшин.

Когда дверь закрылась, барон налил вина в две чаши, одну протянул Йорану, другую оставил себе. Он отпил большой глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и его лицо внезапно стало серьезным, вся напускная барская небрежность исчезла.

- Вы думаете, я дурак? - тихо спросил он, глядя на Йорана поверх края чаши. - Вы думаете, я не вижу, что эту орду нельзя вести в горы? Что Калган перережет их, как стадо овец?

Йоран молча ждал.

- Князь написал мне, что вы здесь не просто так, - продолжал Филипп, понизив голос до шепота. - Что у вас есть... особая миссия. И что мне следует вам содействовать. Так вот. Я ненавижу эту ситуацию. Я ненавижу то, что мои земли разоряют, а я вынужден торчать здесь с этим сбродом. Но я верный вассал князя. И я понимаю, что иногда ради большой цели нужно пачкать руки.

Он отпил еще вина и подвинулся ближе к Йорану, его массивное тело заслонило свет от очага.

- Я знаю, где он. Калган. Не примерно. Не «где-то в горах». Я знаю точно.

Он выдержал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

- У меня был человек. Лучший лазутчик. Он пропал две недели назад. Я думал, его убили. Но три дня назад он вернулся. Изможденный, оборванный, но живой. Он нашел их логово. Он пробрался так близко, что слышал их разговоры у костра.

Барон обвел взглядом комнату, проверяя, нет ли лишних ушей, и еще больше понизил голос.

- Ущелье Мертвого Ветра. День пути на северо-восток отсюда. Глубокое, как могила. Скалы нависают с обеих сторон. Вход замаскирован, его не найти, если не знать тропы. Но он есть. Он видел. Там они и стоят. Все их основные силы. Лагерь на дне ущелья. Охрана на подступах. Дисциплина, говорил он, почти армейская.

Йоран внимательно слушал, не проронив ни слова. Его разум уже работал, анализируя информацию. Ущелье. Ловушка. Но и возможность.

- Почему вы не двинули туда свои силы? - наконец спросил он, его голос прозвучал как щелчок замка.

Барон усмехнулся, коротко и беззвучно.

- Потому что, дорогой мой маршал, если я поведу эту толпу к Ущелью Мертвого Ветра, Калган узнает об этом за день до нашего подхода. Его разведка здесь, в деревне, я в этом уверен. И он либо уйдет, либо устроит нам такую засаду на узкой тропе, что мы все там и останемся. Нет. Публично я буду готовить ополчение к большому походу. Пусть думают, что мы планируем атаку в лоб. А вы...

Он посмотрел на Йорана с тем же взглядом, что и князь в своем кабинете. Взглядом человека, который знает цену грязной работе.

- А вы возьмете своих людей. Самых верных. Самых тихих. И сделаете то, что должны сделать. Найдите доказательства, которые вам нужны. Или... ликвидируйте проблему. Как вам будет угодно. Но сделайте это тихо. Пока я отвлекаю внимание этой клоунадой с маршалами и учениями.

Он откинулся на лавке, его тело снова приняло вид безразличной глыбы.

- Вот вам и ваше командование, Йоран Дмурт. На неделю. Или до тех пор, пока вы не выполните то, зачем вас сюда прислали. А я буду делать вид, что верю в то, что мы готовимся к великой битве.

Йоран медленно поднялся. Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри все уже было решено. Карта была получена. Цель определена. Теперь оставалось только найти способ добраться до нее и сделать то, что он умел лучше всего. Охота начиналась.

Решение разделиться родилось молча, в обмене взглядами, понятными лишь тем, кто долго шел по лезвию бритвы. Александр (С), его лицо, испещренное морщинами, казалось, впитало в себя всю усталость мира, наблюдал за метущимися по деревне ополченцами. В его глазах читалось не презрение, а тяжелая, горькая жалость. Эти мальчишки и дюжие, но простодушные мужики были обречены. Кто-то должен был попытаться вложить им в руки хотя бы призрак шанса.

«Я остаюсь, - сказал он тихо, обращаясь к Йорану. - Неделя... может, успею научить их не подставлять спину под стрелу и держать строй. Хоть кто-то должен вернуться отсюда к своим очагам».

Йоран кивнул. Это был разумный ход. Александр с его терпением и авторитетом бывалого воина был идеален для такой работы. Его присутствие здесь также служило прикрытием, создавая видимость, что княжеский племянник занят рутиной обучения, а не готовит рискованную вылазку.

Святогор, в отличие от Александра, рвался в бой. Его энергия, сжатая днями бесполезного ожидания, искала выхода. Он не стал набирать добровольцев из робких горожан. Вместо этого он прошелся по кабакам и самым бедным хижинам, прислушиваясь не к словам, а к взглядам. Он искал не солдат, а мстителей. И нашел их. Пятеро мужчин с каменными лицами и пустыми глазами. У одного бандиты Калгана убили жену и дочь, у другого сожгли хутор, третий потерял в набеге братьев. Это были не ополченцы, исполняющие долг. Это были призраки, которым нужна была кровь. Они молча приняли предложение Святогора, их пальцы инстинктивно сжимались на рукоятях топоров и ножей. В их молчании была страшная, неумолимая сила.

На рассвете маленький отряд из восьми человек - Йоран, Святогор и пятеро мстителей - бесшумно покинул деревню, растворившись в предрассветном тумане, поднимавшемся от болот. Барон Филипп, наблюдавший за их уходом из окна своего дома, тяжело вздохнул. На его лице читалось странное сочетание надежды и страха.

Путь в горы был немым укором самой природы. Дороги, в привычном понимании, не существовало. Была лишь цепь охотничьих троп, звериных переходов через каменные осыпи и узких карнизов над бурными потоками, чей рев заглушал любой звук. Воздух стал холодным и разреженным, обжигал легкие. Сосны, корявые и упрямые, цеплялись за скалы, их ветви, подобно костлявым пальцам, хватали за плащи. Йоран шел впереди, его движения были экономичными и точными, будто он не поднимался в гору, а возвращался домой. Он читал местность как открытую книгу: вот здесь можно устроить засаду, здесь - прослушать тропу, прижавшись ухом к камню.

Именно его умение читать землю и спасло их на половине дня пути. Они пересекали высокогорную долину, заросшую карликовым можжевельником, когда Йоран внезапно замер, подняв сжатый кулак. Отряд мгновенно рассыпался, залег в камнях и кустах. Святогор, напрягши слух, первым уловил едва слышный, но зловещий звук - металлический лязг, доносящийся с подветренной стороны. Не грохот, а именно лязг - сдержанный, дисциплинированный. Так звучало оружие подготовленных воинов, а не разбойников.

Через мгновение они появились. Неожиданно, словно вырастая из самой скалы. Десятка полтора человек, одетых в меха и простеганные куртки, с лицами, вырезанными ветром и холодом. Они двигались бесшумно, как тени, их длинные секиры и луки были наготове. Это были не бандиты Калгана. В их осанке, в манере держаться была дикая, но гордая стать. Северяне. Одно из племен, что ушли в самые глухие уголки, спасаясь от жестокости Калгана.

Окружение заняло секунды. Отряд Йорана оказался в кольце. За каждым камнем, из-за каждого ствола карликовой сосны смотрели чужие, враждебные глаза. Один из северян, высокий, с бородой, заплетенной в несколько кос, с орлиным носом и холодными голубыми глазами, сделал шаг вперед. Он был явным предводителем. Его рука лежала на рукояти тяжелого боевого топора.

- Чужаки, - его голос прозвучал низко и глухо, словно грохот камнепа. - Ваша кровь напоит камни. Он сказал это на гортанном наречии горных племен, том самом, на котором когда-то говорил Калган до своего падения.

Святогор и мстители приготовились к смерти, сжимая оружие. Исход боя был предрешен. Но Йоран не двинулся с места. Он медленно, демонстративно поднял пустые ладони. И ответил. Его голос, обычно такой ровный и безразличный, вдруг обрел странные, гортанные обертоны, древние акценты, которые, казалось, спали в нем долгие годы.

- Наша кровь принадлежит одной и той же земле, вождь, - произнес Йоран на беглом, хоть и немного устаревшем, диалекте племени. - Мы пришли не за твоей славой. Мы пришли за его головой.

Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Голубые глаза вождя сузились, в них мелькнуло недоверие, смешанное с изумлением. Никто из южан, а эти люди были южанами по одежде и вооружению, не должен был знать их речи.

- Ты говоришь, как человек с Востока. Но пахнешь гнилью южных городов, - процедил вождь. - Откуда тебе знать нашу речь, чужеземец?

Йоран опустил руки. Его взгляд был прямым и открытым.

- Я знаю язык гор и ветра, потому что однажды ветер с Востока принес мне песню о гибели народа Калгана. Я видел долину, где кости его воинов стали удобрением для чертополоха. Я слышал плач его женщин, который не смолкает в ущельях.

Он делал это нарочно. Он бросал в толпу северян слова-крючки, которые не могли не зацепить. Имя Калгана заставило их встрепенуться. По рядам прошел сдержанный ропот.

Вождь, которого звали Вильгельм Йорв, по прозвищу Лев, изучающе смотрел на Йорана.

- Ты был там? В той долине?

- Я был там, - без колебаний признал Йоран. - Я был одним из тех, кто принес туда огонь и сталь. Но я же был одним из тех, кто пытался спасти тех, кого еще можно было спасти. Я помог трем женщинам из рода Серебряного Волка уйти в горы. Одна из них носила на шее амулет в виде горы, пронзенной молнией.

Это была ставка ва-банк. Он вспомнил крошечную деталь, которую сохранила его память, выхватив ее из кровавого кошмара. Амулет. Символ одного из уничтоженных родов.

Лицо Вильгельма Йорва дрогнуло. Один из его воинов, седовласый старик с лицом, как дубленая кожа, резко выдохнул.

- Моя сестра...Она носила такой амулет. Ее... мы считали ее мертвой.

- Она была жива, когда я указал ей тропу на север, - сказал Йоран. - Жива и полна ненависти. Как и вы.

Напряжение спало так же быстро, как и возникло. Топоры и луки опустились. Вильгельм Йорв сделал шаг вперед и коротко, по-военному, кивнул.

- Ты говоришь правду. Я чувствую это. Запах лжи не смешался с запахом крови, что исходит от тебя. Я - Вильгельм Йорв. Мы - «Когти Снежного Барса». Калган и его ублюдки загнали нас в эти высоты, как диких коз. Они оскверняют наши священные места. Они охотятся на нас, как на зверей. Ты идешь убивать его?

- Я иду за доказательствами, которые приведут к смерти его хозяина. Его смерть - часть пути. - ответил Йоран.

- Нам все равно на твои доказательства, южанин. Нам нужна его голова на пике, - отрезал Вильгельм. - Нас сотня. Мы знаем каждую тропинку. Мы поведем тебя к его логову. Ты будешь нашим кинжалом, а мы - твоим щитом.

Альянс был заключен без лишних слов. Два отряда, столь разные и столь похожие в своем желании мести, слились в один. Дорогу теперь вел Вильгельм. Его люди двигались как часть горы, бесшумно и неотвратимо. Они показывали скрытые источники, обходили каменные завалы, устроенные Калганом для защиты подступов.

Еще через два часа они достигли цели. Ущелье Мертвого Ветра. Название оказалось пророческим. Даже сейчас, в относительном затишье, сквозь узкий, почти незаметный проход между двумя исполинскими скалами, завывал ледяной ветер. Он выл, как потерянная душа, выдувая из ущелья весь звук и жизнь.

Лагерь Калгана не был похож на логово разбойников. Это было военное поселение, уродливое и функциональное, втиснутое в узкую щель между скалами. Сначала они увидели дозорных. Не пьяных часовых, а бдительных стрелков, укрытых в искусно выбранных позициях на гребнях ущелья. Их было трудно разглядеть - они сливались с камнем.

Проползя по карнизу под самым краем обрыва, отряд получил полную панораму. Лагерь внизу, как гнойная рана на теле гор. Десятков два пять бревенчатых бараков и палаток, расположенных с унылой, казарменной правильностью. В центре - плац, где группа человек в двадцать отрабатывала приемы с алебардами. Движения были резкими, синхронными. Это была муштра.

К западу дымили кузнечные горны. Слышен был звон молотов. Не деревенских кузнецов, а оружейников, кующих сталь. Рядом - склады. Под брезентом угадывались правильные формы ящиков. Оружие. Доспехи. Припасы.

Но самое жуткое открытие ждало их на восточной окраине лагеря. Загородка из частокола. И за ней - люди. Не воины. Пленные. Обессиленные, оборванные фигуры, прикованные цепями друг к другу. Они копошились, выполняя какую-то бессмысленную работу - таскали камни с места на место. Это была не рабская сила, это было унижение. Сломленных духом, которых держали не для труда, а для забавы, для поддержания атмосферы страха. Стражники с длинными бичами лениво прохаживались вдоль загородки.

А потом Йоран увидел его. Калгана. Он вышел из самого большого барака, того, что стоял у дальней стены ущелья, под самой скалой. Йоран не видел его лица на таком расстоянии, но осанку, походку узнал бы из тысячи. Это был он. Но не прежний гордый вождь. Его фигура казалась сгорбленной, съеженной. Он был облачен в добротные, но безличные доспехи южного образца. Рядом с ним суетился другой человек, в плаще, с движениями штабного писца. Они о чем-то спорили. Калган махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и ушел обратно в барак. Жест был полон усталой раздражительности, а не ярости полководца.

- Он здесь, - прошептал Вильгельм, его глаза горели холодным огнем. - Зверь в своей клетке. Но клетка хорошо охраняется.

Он был прав. Помимо дозорных на скалах, по периметру лагеря патрулировали вооруженные группы. На единственном входе в ущелье стояла целая крепость из бревен с подъемными воротами. Штурмовать это в лоб было бы самоубийством даже для сотни отчаянных горцев.

Йоран не сводил глаз с того барака, куда скрылся Калган. Его разум, отточенный годами войны и интриг, уже анализировал слабые места. Расписание патрулей. Освещение с наступлением темноты. Подходы к тыльной стороне ущелья. Он искал не дверь. Он искал щель. Трещину в этой каменной и стальной крепости.

- Он не правит, - тихо сказал Йоран, обращаясь больше к самому себе. - Он служит. Смотрите.

Он указал на группу офицеров, вышедших на плац. Они были одеты и вели себя иначе, чем основная масса бандитов. Более жестко, более дисциплинированно.

- Это - ядро. Присланные Гаретом инструкторы. Они держат эту стаю на цепи. Калган - лишь громко лающая собака. Но его будка - та, где хранятся кости.

Его взгляд уперся в тот самый барак. Там должны были быть его доказательства. Переписка. Приказы. Печать Гарета Дмурта. Голова Калгана была желанным трофеем, но именно то, что лежало в том бараке, было ключом к голове его настоящего врага.

- Мы не пойдем на штурм, - окончательно произнес Йоран, отползая от края обрыва. Его голос был тих, но в нем звучала сталь принятого решения. - Мы пойдем, как тени. Как болезнь, что проникает в тело, не вызывая тревоги. Мы возьмем то, за чем пришли. И только тогда... тогда мы устроим такой пожар, что его зарево увидят даже в Есиле.

Вильгельм Йорв оскалился в подобии улыбки. Его воины переглянулись. Этот южанин, говоривший на их языке и мысливший, как охотник, а не как солдат, был им по душе. Охота вступала в свою решающую фазу. И добыча даже не подозревала, что стала объектом преследования.

Полночь в горах была не просто отсутствием солнца. Это была живая, дышащая субстанция из холода, густого мрака и воя ветра в Ущелье Мертвого Ветра. Воздух звенел от напряжения, словно туго натянутая струна. Вильгельм Йорв и его «Когти Снежного Барса» были не людьми, а сгустками этой ночи. Они двигались бесшумно, как стекающая со скал вода, их тени скользили между валунами, приближаясь к единственному источнику у подножия ущелья - месту, куда по расписанию приходили дозорные за водой для лагеря.

Четверо бандитов, позевывая и перебрасываясь усталыми шутками, подошли к ручью. Они даже не успели понять, что происходит. Из мрака возникли руки, закрывшие им рты, лезвия, скользнувшие по горлу с едва слышным шелестом разрезаемой плоти. Смерть пришла быстро и беззвучно. Тела бесшумно опустили на землю, их кровь на мгновение почернела на холодных камнях, прежде чем ее смыла вода. Вильгельм поднял руку, давая отмашку Йорану. Первая часть плана была выполнена. Теперь горцы замерли в ожидании, их пальцы лежали на тетивах луков, готовые к штурму, как только в лагере взовьется в небо первый столп огня.

В это время Йоран, Святогор и пятеро мстителей, пригнувшись, крались вдоль восточной стены ущелья. Здесь скалы образовывали естественную тень, а частокол был чуть ниже. Воздух проносил обрывки пьяных песен и храп из-за стены. Они достигли загородки для пленных. Два стража, скучающие, прислонившись к кольям, лениво переговаривались.

- Эй, смотри, - один из них тыкнул пальцем в темноту. - Кажется, там что-то...

Его слова оборвались. Свист метательного ножа Йорана и такой же точно бросок Святогора - и оба стража рухнули, не успев издать звука.

Йоран подошел к загородке. Десятки глаз, полных страха и безнадежности, уставились на него из темноты. Он поднял палец к губам, а затем быстрым ударом топора перерубил массивный замок на воротах.

- Тихо, - его голос прозвучал как удар хлыста, заставив всех вздрогнуть. - Вы свободны. Мужчины, у кого есть силы - берите оружие у мертвых стражей. Остальные - ждите у восточной стены. По моему сигналу - подожгите бараки.

Он не ждал благодарностей. Его взгляд был устремлен к центру лагеря, к тому самому большому бараку. Он повернулся к Святогору и мстителям.

-Держите здесь периметр. Никого не впускать и не выпускать. Я вернусь.

Не дожидаясь ответа, он растворился в тенях между постройками, оставляя за собой группу освобожденных рабов, которые, дрожащими руками, подбирали окровавленные мечи и копья стражников. В их глазах, еще минуту назад пустых, загорелся огонь - не надежды, а яростной, долгожданной мести.

Дверь барака, служившего штабом, скрипнула, но этот звук потонул в общем ночном гуле лагеря. Внутри царил беспорядок, характерный для военной канцелярии. На грубом столе горела масляная лампа, отбрасывая прыгающие тени на разбросанные карты, черновики рапортов и пустые бутылки из-под дешевого вина. Йоран действовал быстро и методично. Его пальцы, привыкшие к более грубой работе, с удивительной нежностью перебирали бумаги. Он искал нечто конкретное.

И нашел. В потаенном ящике стола, под слоем личных вещей, лежала кожаная папка. Внутри - золотая жила. Письма. Не копии, а оригиналы, написанные уверенным, размашистым почерком Гарета Дмурта. В одном он требовал отчет о «зачистке» каравана с княжескими клеймами, в другом - распоряжался о передаче партии оружия «заказчику на севере». Были там и расписки о получении серебра, и, самое главное, - приказ с личной печатью Гарета, предписывающий Калгану «содержать отряд в боевой готовности для выполнения особых поручений в интересах короны». Это была не улика. Это была петля на шее верховного главнокомандующего. Йоран сунул папку за пояс, под куртку. Задача выполнена.

Именно в этот момент дверь распахнулась. Два офицера, те самые, что днем муштровали бандитов на плацу, застыли на пороге, их заспанные лица исказились удивлением, быстро сменившимся яростью.

- Шпион! - выдохнул один, хватаясь за меч.

У Йорана не было времени на поединок. Пока первый офицер извлекал клинок, Йоран уже был рядом. Короткий, мощный удар основанием ладони в кадык - и тот, захлебываясь, отлетел к стене. Второй успел нанести удар. Лезвие меча скользнуло по ребрам Йорана, оставив кровавую полосу, но не остановив его. Йоран поймал его руку, провернул и, с силой, ломающей кости, вогнал собственный кинжал офицера ему под ребра. Тот рухнул с булькающим стоном.

Но тревога была поднята. Кто-то на улице услышал шум. Раздался крик: «Тревога! В штабе!»

Йоран, прижимая руку к ране на боку, выскочил из барака. Он хромал, но его глаза искали в толпе бегущих к нему бандитов знакомую фигуру. И он увидел ее. Калган, выбежавший из своего жилого барака, застыл, увидев Йорана. Прошлое и настоящее столкнулись в этом взгляде. В глазах Калгана не было страха. Там бушевал ураган из старой, выношенной ненависти, обиды и ярости. Он узнал человека с Востока, человека из той самой долины. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, проклясть, но его взгляд упал на окровавленный кинжал в руке Йорана и на его собственную незащищенность - он был без доспехов, без оружия. Трусливый инстинкт выживания, тот самый, что заставил его бежать когда-то, сработал снова. С животным рыком он рванулся обратно в свою берлогу, захлопнув дверь.

Йоран не стал его преследовать. Время для личной мести еще не пришло. Он, припадая на раненую ногу, добежал до восточной стены, где его ждали Святогор и бывшие пленные.

- Держи! - он сорвал с пояса драгоценную папку и швырнул ее в руки ближайшему из мстителей, человеку с лицом, испещренным шрамами и ненавистью. - Филиппу! Теперь... огонь! ВСЕМ!

Этого сигнала ждали. Это был не приказ, а освобождение. Десятки рук, еще недавно скованные цепями, схватили заранее приготовленные факелы, подожженные от походной горелки Святогора. С криком, в котором смешались ярость, отчаяние и торжество, они ринулись к ближайшим баракам, где спали их мучители.

Первый барак вспыхнул, как сухая лучина. Огонь с треском пожирал сухое дерево, перекидываясь на соломенную кровлю. Затем второй. Третий. Сквозь нарастающий грохот пожара начали пробиваться первые человеческие крики. Сначала - удивленные, сонные возгласы. Потом - осознанные вопли ужаса. Бандиты, спавшие пьяным сном, просыпались в аду. Пламя лизало их ноги, дым выедал глаза. Они, давя друг друга, пытались вырваться из огненных ловушек, но двери были заблокированы горящими обломками или же их встречали молчаливые, безжалостные клинки мстителей, которые стояли у выходов, без эмоций добивая тех, кто пытался спастись.

Воздух наполнился невыносимой вакханалией звуков и запахов. Треск пожираемого огнем дерева, душераздирающие крики сгорающих заживо, звон стали, лязг доспехов, дикие вопли атакующих горцев и тяжëлый, сладковатый запах горелого мяса, который перебивал даже едкий дым. Это был не бой. Это была бойня. Хаос, смерть, битва устроенная Йораном и Вильгельмом.

Увидев зарево над лагерем, Вильгельм Йорв обнажил свой боевой топор. Его могучий рык потряс ночь: «ЗА ГОРЫ! ЗА НАРОД! ВПЕРЕД!»

Сотня горцев, до этого невидимая и безмолвная, обрушилась на главные ворота лагеря. Град стрел из темноты скосил часовых на стенах. Затем вперед рванулись воины с таранами. Ворота, не рассчитанные на такой яростный штурм, затрещали и рухнули внутрь. «Когти Снежного Барса» влились в горящий ад, довершая начатое.

Оставшиеся в живых бандиты, их было меньше сотни, пытались оказать организованное сопротивление, но тщетно. Они были деморализованы, дезориентированы пожаром и нападением извне. Их ряды дрогнули, когда на них с тыла, с горящими факелами и окровавленными косами в руках, набросились бывшие пленные. Бойня стала тотальной. Узкое ущелье превратилось в гигантскую ловушку, из которой не было выхода.

Калган, тем временем, проявил остатки своего былого коварства. Пока его лагерь горел, он с горсткой самых верных офицеров - тех самых, присланных Гаретом, - пробился к задней стене ущелья, где, как он знал, была узкая расщелина, ведущая в соседнее ущелье. Это был его тайный путь к отступлению.

Но Вильгельм Йорв помнил все тропы. Пока его основные силы добивали бандитов, его лучшие охотники уже перекрыли выход из расщелины. Засада была короткой и жестокой. Офицеры, отчаянно пытаясь проложить дорогу своему предводителю, полегли под градом стрел и ударами секир. Калган, оставшись один, был сбит с ног и обезоружен. Его, связанного по рукам и ногам, приволокли к центру лагеря, где уже догорали последние бараки, а победители собирали трофеи и добивали раненых врагов.

Йоран, опираясь на плечо Святогора, стоял рядом с Вильгельмом. Папка с доказательствами была надежно спрятана. Пламя пожара освещало его бледное, искаженное болью лицо, но глаза горели холодным, удовлетворенным огнем. Он смотрел на поверженного Калгана, валявшегося в грязи у его ног. Тот больше не был грозным вождем или командующим. Он был старым, сломленным человеком в грязной рубахе, его тело тряслось от страха и ненависти.

Вильгельм Йорв плюнул ему в лицо.

-Смотри, шакал. Смотри на гибель своего тëмного царства. Твоя смерть будет долгой.

Но его взгляд был обращен к Йорану. Право решать судьбу пленника принадлежало тому, чья голова была ценой этого альянса. Охота завершилась. Добыча была поймана. Теперь предстояло решить, что с ней делать. И пока в Ущелье Мертвого Ветра догорали последние головешки, возвещая о конце одной эпохи и начале новой, более страшной войны, два победителя смотрели на своего общего врага, и в их взглядах читались две разные правды: одна - о мести за поруганную землю, другая - о мести за поруганную честь и начало большой, политической игры, где эта победа была лишь первой фигурой, поставленной на доску.

Воздух в догорающем лагере, еще недавно наполненный криками ярости и торжества, вдруг сгустился, стал тяжелым и колючим. Два победителя стояли друг против друга, разделенные не пространством, а пропастью принципов. Между ними, на коленях, сидел связанный Калган, но он был уже не важен. Решалась судьба не его жизни, а самого хрупкого и ценного - союза.

- Он едет в Есиль, - голос Йорана был ровным, но в нем звучала несгибаемая сталь. Он опирался на плечо Святогора, его лицо было бледным от потери крови, но взгляд горел холодной решимостью. - Его показания на суде сломят Гарета. Это наша главная цель.

Вильгельм Йорв стоял, широко расставив ноги, его могучая грудь вздымалась. В руке он все еще сжимал свой боевой топор, с которого капала чужая кровь.

-Нет, южанин. Ты говорил о чести? Вот она! - он ударил себя в грудь. - Его кровь должна оросить эту землю! Его голова должна быть насажена на пик у входа в ущелье, чтобы все знали: такова цена за terror, который он сеял! Он не заслуживает твоего «правосудия»! Он заслуживает нашего!

- Без него у меня нет доказательств! - голос Йорана впервые сорвался, в нем прозвучало отчаяние. Вся его миссия, вся месть висела на волоске.

- Твои бумаги - это твои доказательства! - рыкнул Вильгельм. - А его голова - наши! Таков был уговор! Или честь Дмуртов - пустой звук?

Вокруг них сомкнулся круг. С одной стороны - горцы, их лица ожесточенные, полные ожидания кровавой развязки. С другой - пятеро мстителей и Святогор, сжимавшие оружие, готовые выполнить приказ Йорана. Искра, и вспыхнет новая резня, на этот раз - между вчерашними союзниками.

Йоран видел это. Видел, как его мечта о голове Гарета тает на глазах. Силовой вариант был проигрышным. Его люди были измотаны, он сам - ранен. Сотня горцев в ярости легко смяла бы их.

И тогда он сделал шаг вперед, оттолкнув плечо Святогора. Он выпрямился во весь рост, игнорируя пронзительную боль в боку и ноге. Его голос, когда он заговорил, снова стал тихим и ясным, но теперь в нем звучала не сталь, а тяжесть принятия.

- Ты прав, Вильгельм Йорв. Я требую от тебя чести, но сам поступаю как торгаш. Прости меня. Давай решим это не словами, где каждый считает себя правым. Давай решим это так, как решают воины.

Он медленно, с трудом, вытащил свой меч. Лезвие было тусклым от крови и копоти.

-Я вызываю тебя на поединок. Не на смерть. На первенство. Чья кровь прольется первой - того и воля. Если ты ранишь меня - Калган твой. Если я коснусь тебя - он едет с нами.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Святогор ахнул. Горцы переглянулись. Это был акт отчаяния и одновременно - величайшее проявление уважения к их обычаям. Вильгельм смотрел на Йорана: на его бледное лицо, на окровавленную повязку, на ногу, которая подкашивалась. Он был сильнее, свежее, здоровее. Победа казалась ему неизбежной. Усмешка тронула его губы.

- Я принимаю твой вызов, южанин. Ты храбр. Жаль, что глуп.

Круг расступился. Два воина остались в центре площадки, усеянной обломками и трупами. Заревo пожара освещало их, бросая гигантские, пляшущие тени на стены ущелья.

Бой начался. И с первых же секунд стало ясно - Йоран проигрывает. Его тело, истерзанное боем и раной, не слушалось. Он был медленным, неуклюжим. Каждое движение отзывалось огненной болью. Он отбивал могучие удары топора Вильгельма, но каждый парирующий удар отзывался глухой болью в раненом боку, заставляя его спотыкаться.

Вильгельм был неумолим. Он не играл. Он был как медведь, загоняющий раненого оленя. Его атаки были мощными, подавляющими. Он бил не столько чтобы убить, сколько чтобы сломать, опрокинуть, доказать свое превосходство.

Йоран отступал. Его дыхание стало хриплым, в глазах плавало темные пятна. Он видел каждый удар, предугадывал его, но его тело просто не успевало реагировать с нужной скоростью. Он был тенью самого себя.

И вот, он не успел. Мощный рубящий удар топора, который он парировал мечом, выбил клинок из его ослабевших пальцев. Меч с звоном отлетел в сторону. В следующее мгновение Вильгельм, воспользовавшись моментом, сделал молниеносный выпад и плоской стороной топора с силой ударил Йорана по бедру, прямо по старой ране.

Йоран с громким стоном рухнул на колени. Боль, острая и всепоглощающая, на мгновение затмила сознание. Он стоял на одном колене, тяжело дыша, не в силах подняться. Из-под повязки на бедре проступила алая кровь.

Вильгельм стоял над ним, его топор был занесен для последнего удара. Но он остановился. Он смотрел на поверженного врага, в чьих глазах не было страха, лишь горькое принятие и усталость.

- Первая кровь, - прохрипел Вильгельм. - Моя.

Йоран медленно поднял голову. Он не пытался встать. Его голос был тихим, но слышным в мертвой тишине.

-Твоя. Твоя воля. Он твой.

Он признал поражение. Чисто, без упреков. Это заслужило ему еще больше уважения в глазах горцев. Даже Вильгельм смотрел на него теперь без прежней ненависти.

Но тут Йоран снова заговорил, собрав последние силы.

-Твоя воля, вождь. Но я прошу права. Не как победитель. Как воин, сражавшийся честно и принявший поражение. Позволь мне совершить казнь.

Вильгельм нахмурился.

-Зачем? Чтобы украсть нашу месть?

- Нет, - Йоран покачал головой. - Чтобы отдать долг. Он... его народ был уничтожен людьми моего врага. Я был там. Я видел. И я... я не смог остановить это. Его смерть от моей руки - это не только правосудие для тебя. Это искупление для меня. Казнь по обычаю его же племени. По обряду «Трех Ран». Чтобы его душа наконец нашла покой и не преследовала эти горы. Я знаю этот обряд.

Эта просьба повергла всех в изумление. Это было нечто большее, чем просто месть. Это был ритуал. Искупление. Вильгельм видел в глазах Йорана не злорадство, а странную, почти священную решимость. Он видел боль, которая была глубже физической.

Победитель медленно кивнул.

-Хорошо, южанин. Соверши свой обряд. Но мы будем смотреть.

Йорана подняли. Ему подали его же кинжал. Калгана, который все это время с ужасом наблюдал за поединком, подтащили к нему. Глаза бывшего вождя были поляны животным страхом. Он что-то бормотал на своем языке, молил о пощаде.

Йоран встал перед ним. Он не выглядел палачом. Он выглядел как жрец, готовящийся к жертвоприношению. Его движения были медленными и точными.

- За предательство своего народа и его идеалов, - его голос прозвучал громко и четко. Он уверенным движением вонзил клинок в сердце Калгана. Тот вздрогнул, из его рта вырвался хрип. Но это была не смертельная рана. Йоран вытащил кинжал.

- За ложь и пустые слова, что сеяли смерть, - вторым ударом он пронзил ему горло, перерезав голосовые связки. Калган уже не мог кричать, лишь беззвучно шевелил губами, захлебываясь кровью.

- И за ненасытную жадность, что погубила тебя и твоих людей в горах. - последний, самый мощный удар пришелся в живот.

Йоран вытащил кинжал и отступил. Калган медленно осел на землю, его тело еще несколько секунд билось в конвульсиях, а затем замерло.

Наступила полная тишина. Даже горцы, жаждавшие крови, были потрясены этим холодным, ритуальным действом. В этом не было злобы. Была какая-то ужасающая, древняя справедливость.

Йоран, тяжело дыша, повернулся к Вильгельму.

-Долг оплачен. Его душа отправилась к его предкам. А наша договоренность выполнена.

Вильгельм смотрел на него с новым, незнакомым выражением - с уважением, смешанным с легкой опаской. Этот южанин, проиграв бой, выиграл нечто гораздо большее. Он не просто убил врага. Он совершил обряд, который закрыл старую рану для горцев и для себя. И теперь их союз, скрепленный не только победой, но и этим странным актом искупления, стал еще прочнее.

Зарево в Ущелье Мертвого Ветра потухло вместе с последними криками, уступив место густому, жирному запаху гари и прожаренного мяса, который, казалось, навсегда впитался в камни. Рассвет, бледный и равнодушный, застал победителей среди дымящихся развалин. Предстояла унылая, но необходимая работа - сбор трофеев.

Йоран, превозмогая тупую боль в боку и пронзительную - в бедре, руководил процессом, опираясь на древко захваченного знамени Калгана. Его люди и воины Вильгельма скидывали в груды мечи, секиры, целые и поврежденные доспехи, ящики с провизией, которые уцелели на дальних складах. Золото и серебро, в основном в виде украшений с убитых и награбленного, складывали отдельно, в кованый сундук, найденный в обугленном бараке.

Когда подсчет был оконец, Святогор, лицо которого покрыла сажа и засохшая кровь, подошел к Йорану.

-Выходит, добыча немалая. Оружия - на две сотни ратников. Денег и ценостей - примерно столько, сколько князь платит своему двору за полгода. Как делить будем? Обычный расклад? Тридцать - нам, семьдесят - им, как договорено? - он кивнул в сторону горцев.

Йоран, лицо его было маской усталости, кивнул.

-Так и есть. Они свою долю заслужили кровью. Без них мы бы здесь костьми легли.

Он подозвал Вильгельма Йорва. Тот подошел, его могучая фигура казалась еще больше в утреннем свете. Йоран объяснил расклад.

Лицо вождя «Когтей Снежного Барса» не дрогнуло, но в его глазах, цвета зимнего неба, мелькнула искра некоего решения. Он медленно покачал головой.

-Нет.

Йоран нахмурился. Он был слишком измотан для новых торгов.

-Условия были ясны, вождь. Тридцать процентов - более чем щедро за помощь.

- Я не о проценте, южанин, - голос Вильгельма пророкотал, как отдаленный камнепад. - Я о чести. Ты стоял со мной в бою. Ты принял мой вызов, хоть и был изранен, как подраненный вепрь. Ты убил нашего общего врага не как палач, а как жрец, дав его душе покой. После этого делить добычу, как торгаши на базаре? Нет.

Он сделал шаг вперед, и его голос зазвенел сталью, не терпящей возражений.

-Пятьдесят на пятьдесят. Ровно. Половина - тебе и твоим людям. Половина - моему племени. Иначе - никак. Не будет говориться, что Вильгельм Йорв поступил с братом по оружию как скряга. Мы воины, а не купцы. Твоя честь оказалась крепче стали. Моя - не хуже. Стоять с тобой плечом к плечу и делить все поровну - это честь для меня.

Йоран смотрел на него, и впервые за многие дни что-то ледяное и сжатое в его груди понемногу начало таять. Это не была политика, не была игра. Это был простой, грубый и абсолютно искренний кодекс мужчины, воина. В этом жесте была такая правда, против которой не попрешь.

-Хорошо, - тихо сказал Йоран. - Пятьдесят на пятьдесят. Как с братом.

Уголки губ Вильгельма дрогнули в подобии улыбки. Он протянул руку, и Йоран, стиснув зуба от боли, пожал ее. Рукопожатие было коротким и сильным, как удар молота.

В это время из-за груды трупов и обломков послышались сдержанные рыдания, которые быстро перешли в радостные, исступленные крики. Это началось воссоединение. Освобожденные рабы, которых было около пятидесяти человек, узнавали в суровых воинах Вильгельма своих родных.

Седовласый старик, кожа да кости, обвисавший на палке, вдруг выронил ее и, зашатавшись, побежал к молодому горцу, обнимая его как сына. Тот, грозный воин, залитый кровью врагов, зарыдал, как ребенок, прижимая к себе живые мощи отца, которого считал мертвым.

Две девушки,лет шестнадцати, их лица были исписаны голодом и страхом, с криком кинулись к могучему воину - их старшему брату. Он подхватил их на руки, прижимая к своей заскорузлой кольчуге, а по его лицу текли слезы, оставляя чистые полосы на саже и крови.

Женщина постарше,с сединой в волосах, молча подошла к Вильгельму и, не говоря ни слова, просто прижалась лбом к его ладони. Это была его тетка, сестра матери, попавшая в плен год назад.

Йоран и его люди стояли в стороне, наблюдая за этой немой симфонией счастья и боли. Они были чужими на этом празднике жизни, возвращенной из ада. Святогор смахнул со щеки какую-то соринку, отворачиваясь. Даже каменное лицо Александра (С), если бы он был здесь, дрогнуло бы.

Но был и другой, более мрачный долг. Месть.

Горцы и пятеро мстителей из отряда Йорана согнали в центр лагеря уцелевших бандитов. Их было человек двадцать - раненые, оглушенные, те, кто сдался в плен. Они стояли на коленях, их руки были связаны за спиной. В их глазах не было надежды, лишь животный, парализующий ужас.

Один из мстителей, тот самый, чью семью убили люди Калгана, подошел к Йорану.

-Префект, - его голос был хриплым и пустым. - Они... они просят права казнить их. По-своему. Чтобы души их горели в вечном огне, а не ушли в землю.

Йоран молча кивнул. Он понимал. Простой удар меча был для этих нелюдей слишком милосердной карой.

Началось жуткое, архаичное действо. Воины и мстители, чьи семьи были поруганы и убиты, хватали пленников и, не слушая их мольб и обещаний всего золота мира, волокли их к еще дымящимся, раскаленным руинам самых больших бараков. Там, где угли были особенно яркими, они с размаху швыряли их в огненную пасть.

Воздух вновь наполнился криками, но на этот раз - иными. Не боевыми, не яростными, а пронзительными, нечеловеческими визгами абсолютной агонии. Пахло паленой шерстью, потом и, очень скоро, тем самым сладковатым, тошнотворным запахом горелой плоти, который Йоран запомнил еще с долины резни. Он стоял и смотрел, не отводя глаз. Это было правосудие гор. Суровое, неумолимое, языческое. И он, принесший сюда огонь, чувствовал себя его частью.

Когда последний крик смолк, поглощенный жаром тления, Йоран приказал грузить трофеи на захваченных у Калгана вьючных лошадей. Половину оружия, доспехов и золота погрузили для горцев. Вторая половина, а также самое ценное - папка с письмами Гарета - была его.

Прощание с Вильгельмом Йорвом было коротким.

-Если твоя дорога когда-нибудь приведет тебя снова на север, южанин, спроси любого о «Когтях Снежного Барса». Тебе укажут путь. Мой дом - твой дом, - сказал вождь.

-И мой меч - твой мец, - ответил Йоран. Большего не требовалось.

Их маленький отряд, теперь пополненный двумя десятками освобожденных рабов, которые шли, озираясь и не веря своей свободе, тронулся в путь из прокопченного ущелья. Дорога назад, вниз с гор, казалась короче. Бремя было снято.

Отряд двигался вниз с гор, оставляя за спиной закопченное Ущелье Мертвого Ветра. Воздух, хоть и холодный, уже не был колючим от дыма и смерти, а нес в себе влажную свежесть предгорий. Они шли по узкой тропе, пролегавшей по краю глубокого распадка. Именно там, в зарослях карликового можжевельника, Святогор, шедший в авангарде, замер и поднял руку.

- Йоран. Смотри.

Йоран подошел. В кустах, в неестественной позе, лежал труп. Не старый, не обглоданный птицами. Смерть наступила несколько часов назад. Это был дозорный Калгана, бежавший, видимо, в начале бойни и настигнутый здесь стрелой горцев. Стрела торчала в спине, между лопаток. Убитый был без шлема, и длинные, темные волосы растрепались по земле. Лицо, обращенное к небу, было удивительно молодым, почти юным, с тонкими, острыми чертами. И женским.

Йоран смотрел на мертвую девушку, и что-то холодное и давно забытое шевельнулось в глубине его памяти. Не жалость. Нечто иное, острое и ядовитое. В его сознании, поверх этого бледного, безжизненного лица, вдруг наложился другой образ. Сияющий. Грозный. Ненавистный. Грустный.

Ему было пятнадцать. Он стоял в толпе таких же юных сыновей знати и вождей покоренных племен, которые дали клятву перед новым Деспотом. Их пригнали на плац перед крепостью Воронья Скала, новая резиденцией Феода. Шел проливной дождь, превращавший землю в липкую грязь.

На плацу, окруженная кольцом стражников в черных доспехах, стояла она. Рыцарь в серебряных, полированных до зеркального блеска латах. Ее шлем был снят, и золотистые волосы, намокшие под дождем, казались темными. Ее звали Эльфрида, прозванная «Серебряной Ведьмой Рагнара». Она была паладином одного из неизвестных орденов, восставших против Феода.

Ее привезли после неудачного покушения. Она, всего одна, проникла в цитадель во время пира и устроила там бойню. С десяток вождей-союзников Феода, родственников Йорана по отцу полегли от ее меча, быстрого как молния. Она пробилась к самому трону Йоргена, и лишь случайность - споткнувшийся рабыня, уронившая перед ней поднос с яствами - спасла тирану жизнь. Стража сбила ее с ног, иссекли мечами, но не убили. Феод приказал взять ее живьем.

И вот теперь ее, избитую, в разодранных доспехах, но все еще гордую, вывели на всеобщее обозрение. Йорген Феод вышел на балкон, высокий, костлявый, с лицом, на котором навеки застыла маска пресыщенной жестокости. Он не кричал. Его голос, тихий и шипящий, как змеиный, был слышен в мертвой тишине.

«Вы видите? - обратился он к заложникам. - Вот что несут нам эти фанатики. Вероломство. Убийство из-за угла. Они называют это верой и клятвой перед единым господом. Я называю это чумой».

Йоран смотрел на Эльфриду и ненавидел ее. Он ненавидел ее не за убитых родичей - с большинством из них он даже не был знаком напрямую. Он ненавидел ее за то, что она была воплощением того самого «добра» и «чести», которые всегда служили лишь предлогом для резни. Он ненавидел не за не успех в убийстве. Он ненавидел ее сияющие доспехи, ее прямой взгляд, ее немую молитву, которую она шептала, глядя на небо. Она была частью этого порочного круга, где тирания Феода порождала таких вот мучеников, а их фанатизм - оправдывала новую тиранию. И он, Йоран, был заложником в этой игре.

Феод спустился вниз. Он подошел к Эльфриде.

«Ты хотела убить меня, ведьма? - прошипел он. - Ты пролила кровь моих союзников. Твоя вера ослепила тебя».

Он медленно провел пальцем по ее щеке, и Йорану показалось, что от этого прикосновения мурашки побежали по его собственной коже.

«Но я не убью тебя. Смерть мученицы - это то, чего ты жаждешь. Нет. Ты будешь жить. Жить как напоминание».

Йоран ждал чего-то ужасного - пыток, увечий. Но Феод был изощреннее. Он приказал остричь ее наголо и заточить в клетку у главных ворот крепости. Ежедневно ее выводили и заставляли выполнять самую грязную работу под издевательствами стражи. Он ломал ее не физически, а духовно, пытаясь стереть с нее лоск святой воительницы и превратить в грязное, жалкое животное.

Прошло два года. Йоран, уже прошедший свою первую бойню и начавший восхождение по кровавой лестнице Феода, был в походе против восставших племен в Дымящихся горах. Именно там, после одного из сражений, он увидел ее снова.

Лагерь Феода раскинулся на поле, усеянном трупами повстанцев. И в центре этого ада, на импровизированной плахе - обрубке могучего дуба, стояла Эльфрида. Два года унижений не сломили ее дух. Ее поза была все такой же гордой, а взгляд, горящий лихорадочным блеском в исхудавшем лице, был полон презрения. Ее доспехи давно отобрали, на ней была простая грубая рубаха.

К ней подошла Фрейда, главный палач Феода, человек с лицом мясника и руками, знавшией только одно ремесло. Она был антиподом Эльфриды - воплощением грубой, не рассуждающей силы.

«Приказ хозяина, - коротко бросила Фрейда. - Твое время милосердия закончилось. Восставшие почитали тебя как символ. Мы его уничтожим».

Эльфрида что-то сказала ему на своем языке. Ее голос был хриплым, но твердым. Йоран стоял недалеко, наблюдая. Он ждал, что он почувствует торжество. Но чувствовал лишь тупую, тяжелую пустоту.

Фрейда, не меняясь в лице, взмахнул своим огромным двуручным мечом. Удар был не быстрым и изящным, а тяжелым, рубящим. Она не отсекла голову, а почти разрубила ее, с хрустом ломая шейные позвонки. Голова свалилась на землю, а тело еще несколько секунд дергалось, прежде чем рухнуть.

Йоран смотрел на отрубленную голову «Серебряной Ведьмы Рагнара». Золотистых волос не было, лишь щетина. Прекрасные черты исказила предсмертная гримаса. В тот миг он возненавидел ее еще сильнее. Не за ее веру, не за ее покушение. Он возненавидел ее за то, что она заставила его увидеть это. За то, что она была еще одним винтиком в машине бессмысленной жестокости, которую он теперь обслуживал. Она была мученицей, а он - палачом. И оба они были игрушками в руках Йоргена Феода.

Йоран отвернулся от трупа девушки-дозорного. То же презрение, та же чужая вера, та же бесполезная смерть. Ничего не менялось.

-Обыщи ее, - бросил он Святогору. - Что нашла - бери. А потом сбросьте в ущелье. Пусть земля не знает ее праха.

Они двинулись дальше. Образ Эльфриды, «Серебряной Ведьмы», смешался в его сознании с другими призраками прошлого, образуя единый фон его жизни - фон, залитый кровью и озаренный отблесками чужих костров.

Их возвращение в лагерь барона Филиппа было, как и прежде, триумфальным шествием призраков. Толпа ополченцев, увидев их и особенно - освобожденных пленников, разразилась ликующими криками. Весть о разгроме Калгана облетела лагерь быстрее ветра.

На этот раз Йоран не стал дожидаться церемоний. Он приказал сложить трофеи - свою половину добычи - на центральной площади лагеря. Мечи, доспехи, свертки с тканями и, главное, ящик с серебром и золотом.

-Это - доля князя и его воинов! - объявил он, обращаясь к собравшимся. - Часть пойдет вам, ополченцы, в награду за службу! Часть - семьям погибших! Остальное - в казну, на укрепление границ!

Это вызвало новый взрыв энтузиазма. Суровые мужики, крестьяне и мелкие дворяне, смотрели на груду добра с горящими глазами. Для многих это было больше, чем они видели за всю жизнь.

Барон Филипп, наблюдавший за этим, кивал с одобрительной ухмылкой. Он понимал жест: Йоран не просто делился добычей, он покупал лояльность, создавал себе репутацию щедрого и справедливого командира. Умно.

Вечером начался пир. На этот раз более искренний, идущий от сердца. Страх перед походом в горы сменился радостью от победы и реальными, осязаемыми благами. Люди ели, пили, пели песни. Освобожденные рабы, накормленные и одетые в чистое платье, сидели среди воинов, и их тихие, сбивчивые рассказы о зверствах Калгана лишь укрепляли общее ощущение правого дела.

Йоран сидел у своего шатра, отгородившись от общего веселья. Он смотрел на пляшущие языки костров, на улыбающиеся лица, и сквозь этот шум до него доносились другие звуки. Не песни, а предсмертные хрипы. Не смех, а лязг стали о сталь.

Он снова был там. На бескрайнем плато у реки Черный Брод. Армия Йоргена Феода против объединенных сил великого князя Харальда Четвертого. Не битва, а гигантская мясорубка, где индивидуальная доблесть ничего не значила.

Йоран, тогда молодой командир, командовал одним из «ударных отрядов» Феода - сбродом из наемников и покоренных воинов, которых бросали на самые гибельные участки. Их задачей было прорвать строй закованных в сталь рыцарей Харальда.

Он помнил лицо Йоргена Феода перед битвой. Худое, аскетичное, с горящими холодным огнем глазами. Не лицо полководца, а лицо фанатика, уверенного в своей исторической миссии.

«Они думают, что броня и знамена решают все, - сказал тогда Феод, обращаясь к своим офицерам. - Они заблуждаются. Решает воля. Железная, не знающая сомнений воля. Сломайте их волю, и их сталь станет хрупкой, как стекло».

И они ломали. Йоран вел своих людей под градом стрел, через частокол копий. Он рубился в самой гуще, где не было места для фехтовальных уловок, только грубая сила и животный инстинкт выживания. Он видел, как гибнут его воины, как их давят берсерки, как лучники Харальда расстреливают их почти в упор.

Именно тогда он впервые по-настоящему понял суть власти Феода. Это была не просто жестокость. Это была безжалостная эффективность. Он не дорожил людьми, он использовал их как расходный материал для достижения цели. И этот метод работал. Рыцари Харальда, неповоротливые и дисциплинированные, не выдержали этого ада. Их строй дрогнул.

Феод бросил в прорыв свою гвардию - «Феодскую стражу». И все было кончено. Йоран, весь в крови, стоял на горе трупов и смотрел, как гонят пленных, как добивают раненых, как сам король Харальд, такой же юноша, как и он, но седой воин, был зарублен у своего знамени.

Вечером Феод объезжал поле боя. Он остановился рядом с Йораном, который сидел на брошенном щите и тупо смотрел перед собой.

«Хорошая работа, - сказал Феод своим безжизненным голосом. - Мальчик мой. Ты выжил. Значит, ты силен. Сила - это единственная добродетель в этом мире. Все остальное - слабость. Запомни это. Ты мой сын. Наследник царской короны».

И Йоран запомнил. Он смотрел на поверженного короля, на его честные, но бесполезные доспехи, и понимал, что Феод прав. Чести, доблести, верности - все это было прахом перед лицом голой, безжалостной силы. И он, Йоран, стал частью этой силы. Инструментом в руках тирана. И в этом не было ни гордости, ни стыда. Был лишь холодный, неумолимый факт.

Шум пира постепенно стихал. Костер догорал. Йоран сидел один в наступающей темноте, и прошлое было реальнее, чем настоящее. Он был орудием Йоргена Феода. Теперь он был орудием князя Ивана. Менялись хозяева, но суть его не менялась. Он был охотником. Палачом. Темной тенью, которую посылали туда, где нельзя было действовать в открытую.

Он потрогал папку с письмами у себя на поясе.