Глава 32. Сад отчаяния

Слова Люсьена продолжали резать ее изнутри даже после того, как его бесшумные шаги растворились в глубинах особняка. Каждая фраза – вонзалась в израненную душу, преумножая немые вопросы, которые она, казалось, не могла задать.

Валери сорвалась со ступеней лестницы, не в силах вынести тишину предрассветного часа. Она прошла мимо кабинета Каина, где лежал пепел зловещего письма, спустилась вниз, через спящий дом, к задним дверям, ведущим в сад. Туда, где под старой плакучей ивой стояла каменная скамья. Место ее первой, страшной откровенности перед Каином. Место, где она, задыхаясь от собственного бессилия, выдохнула в ночь слова о черной бездне, звавшей ее еще до того, как он вошел в ее жизнь.

Предрассветный час был хрупкой гранью, тьма начинала терять плотность, но свет еще не смел проявиться в полную силу. Прохладный воздух в саду был пропитан влажной землей и увяданием. Бледный, призрачный свет уходящей луны серебрил капли росы на листьях ивы, превращая их в россыпи алмазов. Вдали, над зубчатым силуэтом Женевских предгорий, небо начинало светлеть едва уловимым перламутром. Сад был воплощением спокойной, вневременной красоты. Но Валери не видела ее. Она видела лишь тени. Тени прошлого, которое настигло ее здесь, в этом каменном плену.

Тело коснулось холодного камня скамьи. Шероховатая поверхность впилась в тонкую ткань ночной рубашки. Холод проник сразу, но он был ничем по сравнению с ледяной пустотой внутри. Признание, сорвавшееся в отчаянии, теперь обнажило старую, зияющую рану, которую она годами заклеивала повседневной суетой, учебой, попытками существовать в реальности, окружавшей ее. Хрупкая, рыжеволосая девочка, слишком серьезные глаза, слишком много книг. И эти мрачные картинки, что вызывали у сверстников вздохи: «Опять твои фантазии...» Они не видели мира внутри нее. Не замечали, как ее взгляд устремлен в суть вещей. Потом пришел Каин. И страх перед ним, борьба за выживание, сложная игра с его вниманием – все это на время заглушило фоновый гул отчаяния, соткав единственную мысль – выжить среди этих холодных, прекрасных хищников, в этом мире ночи, где ее кровь была валютой. Но теперь, в гробовой тишине его отсутствия, под ядовитым взглядом Люсьена, старая боль вскрылась с новой силой.

Перед ее внутренним взором, незваные и неумолимые, поплыли образы. Слабый, неуловимый, как призрак запах. Печеные яблоки с корицей. И старый дух шерстяных пледов. Он просочился сквозь щель в памяти, разом сломив стену, возведенную отчаянием. И за ним хлынули воспоминания – не картинки, а целые миры, живые, дышащие, наполненные светом и звуком, от которых перехватило дыхание.

Бабушкин сад. Старый клен, его длинные ветви и летняя пора, с дрожащим от жары, воздухом. Пение птиц, разбавленное пчелиным гулом и запахом скошенной травы. Под кленом – пестрый лоскутный ковер, а на нем – они.

Бабушка Виктория – руки, шершавые от работы, но невероятно нежные, месили тесто в большой фаянсовой миске. Мука облачком оседала на ее переднике. «Валери, смотри, как дрожжи играют!» – ее голос был теплым, с хрипотцой от песен, спетых в молодости. – «Дрожжи-то веселые! Жизнь любят, тепло, сахарок... Как и люди, милая. Без тепла да ласки – зачахнет любое тесто, любой человек.» Она подмигнула, и в морщинках у глаз заплясали солнечные зайчики. Семилетняя Валери, сидя рядом, впитывала запах теста, сахара и безусловной любви. Она лепила из обрезков уродливых зверушек, и бабушка хвалила каждую, как шедевр.

Дедушка сидел на складном стуле, в старой, выцветшей, но безукоризненно чистой рубашке. Врач. Уездный эскулап на пенсии, с руками, знавшими и тяжесть инструментов, и нежность прикосновения. Он чистил яблоки длинным, остро отточенным ножом. Полоски кожуры падали спиралью в траву. «Вот, звездочка, – говорил он, протягивая ей идеально очищенный плод, его голос напоминал шорох страниц старой книги. – Съешь. Солнце в нем законсервировано. Витамины. А главное – вкус детства. Помнишь, как мы с тобой в прошлом году урожай снимали? Ты на самой верхушке лестницы сидела, как птичка.» Его глаза, мудрые и немного усталые, смотрели на нее не поверх головы, а в нее. Он видел не просто внучку. Дедушка резал яблоко дольками для бабушки в тесто. «Жизнь, любимая, – размышлял он вслух, глядя на сочную мякоть, – она часто похожа на это яблоко. Снаружи – может быть гладкая, румяная кожура, а внутри... червоточинка. Или наоборот: неказистое с виду, а сердцевина – чистейший мед. Надо уметь смотреть глубже. И не бояться ножа правды. Он хоть и режет, но и очищает.»

Мама, Елена, приезжала реже, но в тот день была. Сидела чуть поодаль, на складном шезлонге, в белом льняном платье, которое казалось инородным телом под раскидистым кленом. Она пыталась читать журнал по архитектуре, но летний зной делали свое дело. Ее лицо, обычно безупречно собранное, было расслабленным, почти беззащитным. «Мама, неужели нельзя купить нормальный пирог в кондитерской?» – спросила она, отмахиваясь от осы. Голос звучал устало, но без привычной резкости. – «Столько усилий...»

«Усилий?» – Бабушка подняла мучнистое лицо, ее глаза добро сверкнули. – «Доченька, милая, это не возня. Это разговор. С тестом надо разговаривать. Лаской его замешивать. Тогда и пирог получится не просто едой, а... теплой душой. Ты попробуй, дочка. Отключи этот свой вечный расчет.» Она протянула Елене кусок теста. Та, после секундного замешательства, сняла дорогие часы, закатала рукава (безупречный маникюр!) и неловко погрузила пальцы в липкую массу. Валери затаила дыхание, наблюдая. Мама, замешивающая тесто! Это было чудо, равное восходу солнца.

Папа приехал позже, прямо с какого-то совещания, в строгом костюме. Но, увидев их, снял пиджак, расстегнул воротник рубашки. Подошел, поставил бутылку домашнего кваса на стол (бабушкин же, из погреба!). «Аркадий! – позвал он деда. – Идемте, померяемся силой!» Он указал на старый турник, сколоченный дедом еще для Елены. Дед фыркнул, но встал. И вот они, выдающийся инженер и сельский врач на пенсии, по очереди подтягивались, кряхтя и подтрунивая друг над другом. Филипп, конечно, сделал больше. Но лицо его было незнакомо Валери: раскрасневшееся, оживленное, настоящее. Без маски успеха. Он упал на траву рядом с Еленой, запыхавшийся. «Черт, как в детстве!» – рассмеялся он, и смех его был громким, свободным, пугающе искренним. Елена улыбнулась ему в ответ – не деловой, а теплой, смущенной улыбкой, вытирая мучную полосу у него на щеке.

Валери сидела, прижав к груди своего рыжего лисенка. Она смотрела на них – на бабушку, сосредоточенно выкладывающую начинку; на деда, строгающего новую ручку для ножа; на отца, задорно спорящего о чем-то с дедом; на мать, осторожно формирующую свой первый в жизни пирожок. В ее маленьком сердце распускалось чувство, такое огромное, что не помещалось внутри: причастность. Она была частью этого. Частью этого тепла под деревом, этого запаха теста и яблок, этого смеха, этих споров. Она была здесь, и это место было для нее. Не за стеклом. Не над миром – в его самой сердцевине.

«Это было счастье,» – пронеслось в сознании Валери, цепляющейся за уходящий туман воспоминаний. – «Я и не знала тогда, что это счастье. Я просто жила им.»

Горькая волна подкатила к горлу, сдавила виски. Слезы хлынули внезапно и неудержимо. Не тихие девичьи слезинки, а глухие, захлебывающиеся рыдания, сотрясавшие все ее тело. Она согнулась пополам на холодном камне, вцепившись пальцами в колени, пытаясь заглушить звук, но он вырывался наружу – хриплый, полный невыносимой тоски по утраченному теплу, по простой человеческой жизни, по *смыслу*, который ускользал, как дым. Она плакала о бабушке, о родителях, которые были далеко и вряд ли понимали бы ее сейчас. Плакала о себе – потерянной, запутавшейся, запертой между двумя безднами: жизнью в вечной тени Каина или смертью, которая, как она теперь понимала, была для нее слишком легким исходом. Он не позволит. Его воля была сильнее ее отчаяния. Два выхода, и оба – тупик. Эта мысль рвала душу в клочья.

Слезы падали потоком, горькая, содрогающая все тело буря. Те люди под кленом... Бабушка, чьи руки пахли тестом и землей. Дедушка, чьи слова о ноже правды теперь резали ее душу острее любого клинка. Мама, позволившая себе быть несовершенной. Отец, смеявшийся как мальчишка. Они казались сейчас не реальными людьми, а персонажами невероятно прекрасной и бесконечно далекой сказки. Они были потеряны. Потеряны не для мира – они жили где-то там, строили, пекли пироги. Потеряны для нее. Та Валери, маленькая, доверчивая, цельная под сенью дерева, была мертва. Ее место заняло это дрожащее существо, чья кровь была лакомством для ночи, чья жизнь висела на волоске каприза холодного, прекрасного чудовища.

«Бабушка...» – хриплый шепот сорвался с перекошенных губ. – «Дедушка... Простите...» За что? За то, что не сберегла тот свет? За то, что позволила увезти себя? За то, что не была достаточно сильной?

Воспоминание о последнем кусочке бабушкиного пирога – «чтобы сил прибавилось», всплыло с мучительной яркостью. Сладкая начинка, рассыпчатое тесто... Она чувствовала этот вкус на языке сейчас, смешанный со вкусом соли. Это был вкус утраченного рая. Вкус невозвратного прошлого. И от этого осознания плач стал еще горше, еще безнадежнее. Она плакала не только по семье, но и по себе. По той девочке с зелеными глазами, которая верила, что мир в стенах бабушкиного дома – и есть весь мир, и что он навсегда останется теплым и безопасным. Маленькая девочка умерла в том лесу, в закатный час, когда встретила взгляд Каина и навсегда отдала ему часть себя, даже не осознавая это.

Теперь же она здесь. В мире ночи и древних чудовищ. Каин дал ей жизнь, но какую? Жизнь, где ее кровь – желанная пища, а душа – предмет сложной, опасной игры. Люсьен лишь озвучил то, что она чувствовала кожей. Редкая, красивая вещь в коллекции непостижимого существа.

Рассветное небо светлело, окрашиваясь в нежные, невозможные для вампирского мира оттенки – персиковый, лавандовый, бледно-золотой. Птицы запели где-то в глубине сада – сначала робко, потом все смелее. Красота мира, пробуждающегося к жизни, была сейчас особенно жестокой. Она видела ее сквозь пелену слез – размытую, нереальную, как прекрасная картина за толстым стеклом, до которой нельзя дотронуться. И от этого плакала еще горше.

Тень упала на мокрый от слез камень рядом с ее ногой. Валери вздрогнула, резко подняла голову. Сквозь мокрые ресницы она увидела Люсьена. Он стоял в нескольких шагах, бесшумный, как всегда. В руках он держал сложенный плед из темно-синей шерсти, большую фарфоровую чашку, из которой поднимался сладковатый пар и зонт, спасающий его от зарождающегося солнца. Лицо, скрытое в тени широкого зонта, было спокойным и наблюдательным, в глазах же читалось привычное любопытство, смешанное с чем-то, что Валери понять не могла или не хотела.

«Госпожа Валери,» – его голос был мягким, бархатистым, но она не верила в его искреннее сочувствие. – «Рассветный воздух коварен. Вы простудитесь. А господин Каин...» – он сделал небольшую паузу, подчеркивая значимость, – «...вряд ли оценит мой недосмотр, если его гостья замерзнет насмерть или чего хуже – подхватит воспаление легких под ивой в столь... поэтичных, но горьких слезах.»

Он протянул плед и чашку. Аромат горячего шоколада, густого и сладкого, ударил в нос, вызывая почти физическое отвращение. Этот жест «заботы» был таким же расчетливым, как его слова на лестнице. Напоминанием о власти Каина, простирающейся даже в его отсутствие. Ярость, острая и очищающая, вспыхнула в Валери сквозь пелену слез и тоски. Она отшатнулась, как от ядовитой змеи.

«Уйдите,» – прошипела она, голос хриплый от плача, но твердый. – «Просто... уйдите. Сейчас. Я не хочу никого видеть. Только не... вас».

Люсьен не сдвинулся с места. Его брови чуть приподнялись – едва заметный жест удивления или... одобрения? Он изучал ее – уставшее от слез лицо, гневно сверкающие глаза, сжатые руки. Видел не сломленную жертву, а загнанного зверька, готового укусить.

«Как пожелаете. Не думал, что наш диалог так раздосадует вас, прекрасная Валери», – он произнес это с легким, почти неуловимым поклоном головы. Галантная маска скользнула по лицу. – «Плед и шоколад оставлю здесь. На случай, если рассудок возьмет верх над... поэзией отчаяния.» – Он осторожно положил плед на край скамьи, поставив чашку рядом. Его взгляд скользнул по ее бледной шее, по следам слез.

Он развернулся и бесшумно удалился по тропинке, растворившись в серых сумерках рассвета так же внезапно, как и появился. Оставил ее одну с его заботой и ледяной пустотой внутри. Валери смотрела ему вслед, пока последний отблеск его темного силуэта не пропал. Дрожь пробежала по телу – не от холода, а от бессильной ярости.

Она резко отвернулась от пледа и чашки. Сладкий запах шоколада вызывал тошноту. Ее взгляд упал на влажный камень под ногами, на серебристые от росы листья ивы. И тут, как осколок льда, ворвалось воспоминание. Не о доме. Не о бабушке. О плане. О том отчаянном, постыдном замысле, который зародился в глубине ее сознания в эти дни неволи, когда страх перед Каином был слепым и всепоглощающим. Замысел, который после попытки убить себя, казался ей единственным возможным бунтом, единственным способом вырваться из его власти или... умереть по-настоящему. План, который она тщательно скрывала, даже от себя самой, укрыв его занавесом страха и ложной надежды. Но теперь, после откровения под ивой, после, как она думала,  издевательского «утешения» Люсьена, после осознания всей глубины своей западни, этот план всплыл с пугающей ясностью.

Мысль, родившаяся в глубинах ее усталого сознания, была отвратительной и одновременно освобождающей. Самоубийство? Он не позволит. Его сила, его дисциплины, его вездесущие слуги – они всегда будут на шаг впереди ее отчаяния. Он вернет ее, залечит, заставит жить дальше. Но это... Это он исправить не сможет. Добровольно? Нет, неважно. Главное – не ему. Станет ли она тогда для него лишь испорченной вещью? Вещью, потерявшей свою ценность в его глазах? Вещью, которую можно выбросить? Или... или его ярость будет настолько всепоглощающей, что он просто убьет ее на месте? Оба исхода казались желаннее бесконечной жизни в царстве его тьмы.

В ее сознании возникло лицо. Не утонченное, как у вампиров, не прекрасное, как у Каина. Милош. Молодой слуга с простоватым, но не лишенным приятности лицом. Работает в саду, помогает на кухне. Его взгляд, который она ловила не раз – прилипчивый, восхищенный, откровенно желающий. Он смотрел на нее, как на призрак красоты в этом мрачном месте – рыжие волосы, бледная кожа, глаза, пленнные глубиной боли, которая лишь разжигала примитивное желание. Прекрасная картинка, недоступная ему, но от этого еще более манящая. Валери чувствовала его вожделение, как физический жар. И раньше брезгливо отшатывалась. Теперь же этот взгляд, это простое, животное желание казались... оружием. Грубым, грязным, но единственно доступным.

Он хочет меня. Просто как женщину. Как плоть. Мысль была омерзительна, но в ней была извращенная свобода. Свобода осквернить то, что Каин считал своим. Превратить себя из бесценного экспоната в испорченный товар. Сделать так, чтобы даже его суть самообладания не выдержала этого оскорбления.

Валери медленно выпрямилась на скамье. Слезы высохли на щеках, оставив стягивающие дорожки. Глаза, еще недавно полные тоски и слез, теперь горели сухим, лихорадочным блеском. Она больше не плакала. Она думала. О Милоше. О том, как это будет... унизительно. Больно. Грязно. И о том холодном, абсолютном негодовании, которое должно было отразиться в голубых глазах Каина, когда он узнает. Узнает, что она отдалась первому встречному слуге.

Рассветное солнце, наконец пробившееся сквозь облака, осветило ее лицо. Оно было бледным, решительным и страшно пустым. Внутри не было ни страха, ни стыда, ни даже отчаяния. Была только ледяная, неумолимая решимость. Она знала, что делает. Она выбирала падение. Не в бездну смерти, к которой ее так тянуло раньше. А в другую бездну – грязи, осквернения, саморазрушения. Чтобы обрести свободу от Каина, даже ценой смерти от его руки, либо... сделать свое существование для него настолько невыносимым, что он сам оттолкнет ее. Чтобы стать чем-то другим. Пусть даже осколком. Пусть даже прахом.

Она встала с холодного камня, не глядя на плед и чашку с остывающим шоколадом. Предрассветный ветерок шевельнул ее рыжие волосы. Она повернулась и пошла обратно к особняку, к каменному чреву своей тюрьмы. Шла не как жертва, а как солдат, идущий на последнюю, отчаянную битву. Биться она собиралась не с врагом, а с самой собой. Целью была не победа, а тотальное уничтожение. Уничтожение Валери, которой она была. Чтобы родилась другая. Или чтобы не родилась вовсе.