Глава 31. Уходящие тени

Сон Валери был беспокойным, наполненным тяжким эхом собственной откровенности. Этого признания, вырвавшегося из самой глубины – слов об одиночестве, о той черной бездне, в которую она едва не шагнула. Ощущение пустоты под ребрами было острее, чем физическая боль. Она лежала, вглядываясь в знакомые очертания потолка в полумраке спальни. Комната, ставшая подобием убежища в каменных объятиях особняка, казалась сейчас камерой с мягкими стенами. Она не могла оставаться в ней. Не сейчас. Не после того, как сорвала с себя этот стыдливый покров молчания, произнеся его, словно исповедь перед ним.

Инстинкт привел ее вниз, к сердцу дома – в кабинет Каина. Дверь была приоткрыта, щель света разрезала полумрак коридора. Валери замерла на пороге, втягивая знакомый запах. Она потянулась, чтобы открыть дверь и на мгновение замерла. Ее взгляд скользнул через щель, выцепив лежащий на столе конверт.

На черной лакированной поверхности стола лежал конверт, похожий на артефакт. Бристольский картон темно-синего цвета. Гербовая печать – скрещенные шпага и ключ – оттиснута на черном воске и отливающая зловещим золотом, словно впитавшим свет не солнца, а пламени адских кузниц. Он лежал там, как ядовитая змея, свернувшаяся на бархатной подушке, излучая тихую, леденящую угрозу. Валери не успела прочесть ни единого слова на внешней стороне, но чувствовала – что-то не так.

Она не услышала его приближения. Каин оказался в дверном проеме бесшумно, заполнив его своей высокой, темной фигурой. Его взгляд, обычно непроницаемый, скользнул с нее на злосчастный прямоугольник на столе. Мгновение – и его лицо, обычно безупречная маска сдержанности, окаменело. Не гнев, не ярость – абсолютный леденящая пустота в глазах, что была страшнее любой бури.

Каин не закричал. Не бросился к письму. Он вошел в кабинет с ледяным спокойствием хищника, знающего, что добыча уже не уйдет. Подошел к столу. Его длинные пальцы, способные сломать сталь или нежно коснуться клавиш рояля – взяли конверт. Неспешно. С почти церемониальной точностью.

И разорвали его.

Звук рвущейся плотной бумаги прозвучал в тишине громче ружейного выстрела. Но это не был порыв ярости. Это был ритуал уничтожения. Он не просто разорвал – он измельчил его, методично, с пугающей концентрацией, превращая дорогой картон и золоченые буквы в бессмысленные клочья. Пальцы его двигались с хирургической точностью и нечеловеческой силой. Валери застыла у двери. Она видела, как напряглись сухожилия на его руке, как скула резко выступила под кожей. В этом методичном уничтожении была ярость, сжатая в кулак, холодная и сокрушительная. На черный лак стола легла бумажная пыль.

Затем он подошел к камину, где уже плясали языки пламени, и бросил в огонь горсть обрывков. Они вспыхнули ярко, яростно, осветив его мраморный, непреклонный профиль, золотая печать на миг вспыхнула ослепительно, как проклятое солнце, и за мгновение обратилась в черный пепел.

Тепло от вспышки не достигло Валери. Ее обдало волной холода, исходящего от него. Оно висело в кабинете – плотное, тяжелое, наполненное невысказанными угрозами. Он стоял спиной к ней, глядя, как огонь пожирает последний клочок. Его спина, всегда прямая, неприступная крепость, казалась неестественно жесткой. Каждый мускул под тонкой тканью пиджака был напряжен до предела, как стальная пружина в тисках.

«О чем это? Кто же прислал? Что там было написано?» – Вопросы метались в голове Валери, но застревали в горле, скованные ледяным молчанием, что окутало комнату плотнее тумана. Она была свидетельницей акта устрашения, направленного не на нее, но от этого не менее страшного. Его молчание было громче любого крика, тяжелее любого объяснения. Это была стена, возведенная мгновенно, из чистого льда и стали, окончательно отгораживающая его мир – мир древних чудовищ и смертельных игр. Валери ощутила себя запечатанной снаружи этого мира, рядом с пеплом неизвестной угрозы.

*****

Он уезжал в предрассветных сумерках, когда серое небо давило на землю, а луна – бледный призрак, окончательно скрылась за рваными тучами. Валери не спала. Она слышала его шаги внизу – не бесшумное скольжение призрака, а твердые, отмеренные удары по мрамору. Шаги того, кто ощущает гнет времени. Она вышла из своей комнаты, притянутая сумеречной тревогой.

Он уже был в холле, силуэт в длинном черном пальто, сливающийся с сумраком. Небольшой дорожный саквояж из темной кожи казался игрушечным в его руке. Безупречный Люсьен, одетый во все черное, держал тяжелую дубовую дверь. Туман лениво вползал с улицы, цепляясь за порог, обретая подобие живого существа. Каин не оглянулся. Не бросил прощального взгляда на мрачные своды своего владения. Его взгляд был устремлен вовне, в серую, дышащую мглу, туда, где ждала машина – черный «Майбах», похожий на катафалк в этот час.

Валери спустилась по лестнице, кутаясь в шаль, не в силах сдержать дрожь. Холод мраморных ступеней проникал сквозь тонкую обувь. Он услышал ее шаги уже садясь в машину. Замер, повернув голову. И бросил на нее взгляд.

Он длился мгновение, но вобрал в себя немыслимое количество слов. Это не было прощанием. Это был один глубокий, нечитаемый взгляд: «Не натвори глупостей, Валери, только не сейчас». И было в нем что-то еще – тень, которую она не могла осознать. Его голубые глаза в полумраке были бездонным море, способным поглотить ее. Морем, в которое она так отчаянно боялась заглянуть. Он резко развернулся, сев в машину. Дверь за ним захлопнулась, рев мотора, приглушенный влажным воздухом, быстро затих, растворившись в серой мгле тумана.

Валери осталась стоять на холодных ступенях, обхватив себя руками. Тишина особняка, обычно успокаивающая, теперь давила, как погребальный саван. Тревога, не имеющая имени и формы, сжимала горло. Что скрывало то письмо? Почему оно вызвало такую реакцию? Куда и зачем он уехал. Каменная стена его молчания была страшнее любых слов. Она чувствовала себя не просто запертой, а запечатанной вместе с собственной неизбывной тревогой, не имевшей имени.

Голос Люсьена возник из полумрака у подножия лестницы, мягкий, как бархат, но с едва уловимым отзвуком стали под ним. Валери вздрогнула, невольно прижимая шаль к горлу, как щит. Она увидела его не сразу, лишь почувствовала сдвиг в атмосфере дома. Пустота после Каина сгустилась, наполнилась новым, опасным присутствием.

Внизу, оперевшись о мраморную колонну с непринужденностью статуи, стоял Люсьен. Он был без фрака – только черные брюки, обтягивающие как вторая кожа, и шелковая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, открывающая мертвенно-бледную шею. Его темные волосы были слегка растрепанны, будто он только что встал с постели или... закончил кормление. Но в глазах не было сонливости. В них горел холодный, оценивающий огонек тореадора, заметившего нечто редкое и хрупкое.

«Госпожа Валери, вы так рано проснулись?» – его голос прозвучал мягко, бархатисто, но в нем вибрировала странная нота – не служебной почтительности, а заинтересованного наблюдения. Он сделал несколько бесшумных шагов к основанию лестницы, его взгляд скользнул по ее бледному, почти прозрачному лицу, по тонкой, уязвимой линии шеи, скрытой в тени ворота ночной рубашки, по белым пальцам, впившимся в шаль. – «Ночь после отъезда господина Каина всегда кажется... гулче. Осязаемей. Не так ли?»

Он не ждал ответа. Его вопрос висел в воздухе, как ловушка. Он знал ответ. Чувствовал его в ее напряженной позе, в слишком громком биении ее сердца, которое он, несомненно, слышал.

Валери молчала, чувствуя его присутствие, обычно фоновое, отстраненное, теперь же заполняющее пространство холла. Он пах чем-то терпким, опасным – как шипы под бархатом розы. И был здесь. Один. С ней.

«Вам не стоит переживать, он вернется в скором времени. Господин Каин оставил вас, ценную гостью, под самой надежной охраной,» – продолжил он, поднимаясь по первой ступени. Его тень, длинная и узкая, поползла вверх по стене рядом с ней, коснулась края ее ног. Он остановился, сохраняя дистанцию, но его аура – смесь изысканности и незримой угрозы вампира – уже сжимала пространство. Губы Люсьена тронула улыбка – лукавая, касающаяся и глаз, которые оставались темными зеркалами, поглощающими Валери. «Вы должны чувствовать себя... защищенной». Слово «защищенной» – было произнесено с особым выделением.

Гнев, острый и неожиданный, кольнулВалери сквозь страх. «От кого же меня защищать в особняке двух вампиров?» – вырвалось у нее, голос звучал хрипло, но вызов был брошен.

Люсьен рассмеялся. Звук был низким, мелодичным, как падение хрусталя на каменный пол, в нем было странное веселье. «О, Валери!» – воскликнул он, и в его интонации зазвучало что-то от старого учителя, разочарованного простодушием ученика. «В нашем мире опасность редко щеголяет в мундире и с именной табличкой.Она изящнее. Она – шепот в темном углу. Слишком пристальный взгляд незнакомца. Внезапная любезность того, кто прежде вас не замечал». Он сделал еще один шаг вверх. Теперь они были почти на одном уровне.Лунный свет выхватил из полумрака его лицо, подчеркнув высокие скулы, тонкий нос, губы, сложенные в улыбку. Но главное – глаза. Они горели не алой жаждой вампира, а иным огнем: холодным, аналитическим, жадным. Голодом художника, увидевшего идеальный объект для картины – картины страха, растерянности, скрытой силы. Он видел ее. Видел одиночество, как открытую рану. Видел смятение, кипящее под тонким льдом самоконтроля. Видел ту глупую, предательскую тоску по тому, кто ее сюда заточил. И наслаждался этой сложной гаммой.

«Особенно,» – продолжил он, понизив голос до интимного, обволакивающего шепота, как дым дорогой сигары, «когда объект внимания... столь интригующий. Вы– живой секрет, Валери. Сокрытая жемчужина в ларце могущественного сородича. А секреты...» Он наклонился чуть ближе, не нарушая физической дистанции, но сокращая невидимую. «...они как бутылки редкого, выдержанного вина в моем погребе. Все алчущие мечтают узнать их вкус. Раскусить. Обнажить суть.»

Валери почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Он не угрожал, но описывал. И в этом описании была страшная правда ее положения, ее нужды в защите. Люсьен поднялся еще на одну ступень. Теперь она видела блеск его глаз, лишенных человеческого тепла, в них отражалось ее смятение, одиночество и невольная тоска.

«Не бойтесь меня,» – прошептал он, и в его голосе вдруг прозвучала странная нота – почти искренняя? Или просто еще более изощренная игра? – «Разрушать столь... многослойную красоту было бы варварством. Преступлением против самого искусства бытия.» Он сделал театрально-галантный полупоклон, рука изящно описала дугу. Но когда он выпрямился, его стальные глаза впились в нее с новой силой. «Со мной вы в безопасности, я – ваш страж. И роль жертвы, какой вы желаете себя видеть, – откровенно вам не подходит. Позвольте дать вам совет: знание – обоюдоострый клинок». – Он замер, наблюдая, как его слова падают в плодородную почву ее смятения, ожидая всходов прозрения, любопытства или гнева.

Лунный свет на лице Люсьена создавал маску загадочного арбитра, стоящего между ней и пропастью неизвестности, которую он сам же и обрисовал. Лестница превратилась в сцену, а они – в персонажей его вечной, мрачной пьесы.

«И если вы предпочтете знание, возможно, ваше нахождение здесь станет менее невыносимым. Ваша роль станет... более сложной, чем роль печальной пленницы. Моя же роль здесь» – продолжил он – «охранять эту... сложную, многослойную красоту» – в его глазах, поднятых на нее, не было покорности. Была игра.

«Охранять его вещь» – с горечью произнесла Валери.

«Вещь?» – он произнес слово с легкой, печальной усмешкой. – «О, Валери, вы недооцениваете как себя, так и его. Каин не рискует рассыпаться в прах ради вещей. Вещи хранятся в сейфах.»

Наконец Валери подняла глаза, они горели непреодолимой досадой – «Как же хранить кровь в сейфе, Люсьен? Холодный расчет предполагает хранить ее в живом, выгулянном сосуде».

Стальные глаза Люсьена ловят ее взгляд. В них нет насмешки, только глубокое понимание. – «Расчет? Валери, вы думаете, существо, пережившее века, не умеет рассчитывать более выгодно? Он мог бы запереть вас в самом неприступном подземелье, пить вашу кровь через решетку и быть уверенным в сохранности своего... вложения. Он мог бы стереть вашу память, подчинить вашу волю дисциплиной, превратить в послушный сосуд. Это было бы расчетливо. Это было бы безопасно». – Он замолкает, давая словам осесть.

Его голос стал тише, почти задумчивым, он продолжил – «То, что он делает... эта неосторожность, с которой он позволяет вам видеть его слабость... Это не расчет, Валери».

Не в силах смотреть в его глаза, она отводит взгляд, голос начинает дрожать. – «Ты говоришь так, будто... для вас есть нечто больше, чем жажда. Чем голод. Но он – чудовище, как и ты, Люсьен. Ваша суть – брать. Обладать. Потреблять».

«Да. Это его природа. Как и моя. Но природа – это лишь основа. Над ней строится все остальное. Века опыта, потерь... и редких моментов, которые переворачивают все с ног на голову. И вот в чем парадокс, Валери. Пока вы видите в себе лишь вещь, сосуд для крови, вы отдаете всю власть страху».

«Мою власть? Ты шутишь?» – глаза Валери слегка расширяются в изумлении от его слов. Это этого нелепого словосочетания.

«Силу, перед которой меркнут древние дисциплины и железная воля. Но чтобы осознать эту власть, чтобы использовать ее... вам нужно перестать смотреть на себя глазами вампира. Вам нужно увидеть то, что вижу я. То, что видит он, когда думает, что вы не смотрите.»

Люсьен замолк. Тень от его высокой фигуры полностью накрыла Валери, прижавшуюся к стене. Запах амбры смешивался с холодным воздухом, создавая дурманящую, опасную ауру. Его стальные глаза впивались в нее, выискивая малейшее сомнение в ее обороне, отслеживая, как пульсирует вена на ее шее, как белеют костяшки пальцев на шали.

Валери заставила себя не отводить взгляд. Страх сжимал горло, но гнев – чистый, обжигающий, вызванный его прямотой – начинал пробиваться сквозь лед.

«Это то знание Люсьен, которое ты мне предлагаешь?» – ее голос прозвучал тише, чем она хотела, но тверже, чем ожидала. Он сорвался, как щебет испуганной птицы, но с очередным вызовом.

Легкое, почти незаметное движение бровей Люсьена выдало удивление. Он не ожидал контратаки. Его губы вновь тронула та игривая, хищная улыбка.

«Да, Валери, вы не вещь. Вы – живой укор его бессмертию и единственный свет в его вечной ночи. Признайте это. Хотя бы перед собой. И тогда вы поймете свою силу в этой игре».

Тень от него сгустилась. «Этот дом молчит. Камни помнят только кровь и шепот заговоров. Но и они не разговаривают с теми, кто желает оставаться слеп». 

«Какой же должна быть плата за смертельно опасные секреты?» – парировала Валери, цепляясь за его слова. Казалось, эхо ее сердца разносилось по лестнице.

Смех Люсьена прозвучал вновь. На этот раз звук был короче, резче, похожим на лязг ножен. «Плата? Интересный выбор слов» – Его взгляд стал тяжелым, пронизывающим. – «Ваша кровь уже пролилась в этих стенах, разве не так?» – Он намеренно замедлил речь, растягивая слова. – «Вы пролили ценный дар. И господин Каин... оценил это».

Валери почувствовала, как леденеет кровь. «Оценил? Он намекал на кровь, которую Каин испил, в попытке залечить ее рану?». Мысль была отвратительной и пугающей.

«Значит, это был дар от меня?» – выдохнула она, не в силах сдержаться. Голос предательски дрогнул.

Люсьен уловил дрожь. Холодное удовольствие мелькнуло в его глазах.

«Ах, вот оно. Любопытство. Острый клинок, Валери. Будьте осторожны, когда направите его острие.» – Он склонил голову, рассматривая ее, как драгоценность под увеличительным стеклом, наслаждаясь эффектом. – «Господин Каин имеет особый вкус. Смотря на вас – я убеждаюсь в этом».

Гнев вновь поднялся, смешиваясь с ужасом.«Эти обрывки смыслов... Если у вас есть что сказать – скажите прямо. Или ваша храбрость достаточна лишь для полунамеков в его отсутствие?»

Люсьен замер. Насмешка исчезла с его лица, сменившись мгновенной задумчивостью. Тишина на лестнице стала звенящей и плотной. Валери почувствовала, как по спине пробежал холодок чистого, животного страха. Она переступила черту.

«Храбрость в его отсутствие?» – он произнес слово тихо, почти задумчиво, но каждый слог звенел, как отточенная сталь. «Храбрость в нашем существовании – понятие относительное, Валери. Служение тому, кто правит, чья сила позволяет твоей нежизни продолжаться, – храбрость ли это? Слабость? Или сложное искусство в лице поддержания связи, в вечном одиночестве существования? Смерть, способная коснуться и нас – это тоже искусство, но оно редко оставляет место для будущих шедевров.» Он выпрямился во весь рост, его тень отбросилась на стену, огромная и угрожающая. «Я дал вам тень знания. Достаточно ли вам этой тени, чтобы осветить ваше положение? Или вы жаждете яркого пламени осознания, которое может вас испепелить?»

Люсьен повернулся с изящной небрежностью, сделав последний, безупречно вежливый, но лишенный всякого тепла поклон. Его шаги по ступеням вниз были абсолютно бесшумными. Он растворился в темноте нижнего этажа, ведущего в восточное крыло, так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь терпкий шлейф духов и гнетущее чувство опасности.

Стены особняка стали тонкими, как папиросная бумага, а тени в углах зашевелились, обретя зловещий смысл.Валери осталась одна, прижавшись к холодному камню. Ледяная тоска по Каину, теперь отягощенная гнетущим страхом за него и леденящим ужасом за себя, сплелась с искусной игрой Люсьена. Лунный свет падал на нее одну, подчеркивая бледность лица и широкие, испуганные глаза. Эхо его слов – звенело в тишине, громче любого звука. Он не дал ответов, посеяв хаос, полный немых вопросов и невидимых, возможно, враждебных, глаз в тенях. Знание действительно было клинком. И Люсьен только что вложил его острую рукоять в ее дрожащую руку.

***

Где-то в предрассветной мгле, под печатью гробового молчания, двигался Каин, увозя с собой бремя невысказанных опасностей, оставляя ее наедине с уходящими тенями и наступающей неизвестностью. Особняк больше не был убежищем. Он стал полем боя, ощетинившимся невидимыми угрозами, а она – его центром и самой уязвимой точкой.