Глава 30. Каменные цветы

Каин стоял неподвижно у подножия ступеней, его черный силуэт сливался с глубокими тенями особняка, возвышающегося позади него – громада тесаного камня, поглотившая лунный свет.

Он не вошел внутрь вслед за ней. Шаги по мраморным залам, даже его бесшумные, казались теперь актом вторжения, грубым нарушением покоя, который она так жаждала. И даже мысль о том, чтобы переступить порог, нарушить хрупкую тишину ее возможного сна своими шагами, пробудить и вернуть в ее тело старую тоску, отдавалась в нем глухим отторжением. Особняк, его крепость веками, вдруг стал склепом, где стены давили тяжестью ожиданий, власти и этой новой, мучительной связи. Ее хрупкий покой, пусть даже охраняемый им – был единственным даром, который он мог дать без насилия обладания.

Ее слова пробудили в нем не жажду, а нечто иное, почти забытое – любопытство. Не к ее крови, а к самой структуре ее души. Его собственное бессмертие было актом чистой воли, железной дисциплины, отрицающей саму идею бессмысленности. Она же была воплощенным знаком вопроса. Хрупким. Дрожащим. Невыносимо притягательным в своей незащищенности.

Каин остался в саду. Ночь, его истинная стихия, приняла его безмолвно, встретив полнозвучием, недоступным человеческому слуху.

Он шагнул с гравийной дорожки на влажный газон. Подошвы его дорогих туфель бесшумно вязли в прохладной траве, оставляя мимолетные вмятины, которые тут же расправлялись. Для него воздух был не тишиной, а сложной, многослойной симфонией: мелкие листки самшита звенели тысячами крошечных цимбал под малейшим движением воздуха. Влажная земля под газоном дышала. Мотылек, привлеченный лунным светом, хлопал крыльями с частотой, недоступной человеческому глазу. Где-то высоко, за кронами дубов, пролетела сова. Неуловимое для смертного уха шуршание перьев о воздух превращалось для него в ясный свист рассекаемых потоков.

Он шел медленно, позволяя этой симфонии омыть его. Касался пальцами с намерением ощутить. Его вампирские чувства, обычно сжатые пружиной дисциплины, здесь, в уединении, распахнулись во всю ширь, превращая мир в гиперреалистичный, почти болезненный гобелен.

Ночь не была черной. Для его глаз она расступалась, обнажая тысячу оттенков серого, синего, изумрудного. Луна, скрытая облаками, топила мир в холодном, фосфоресцирующем сиянии. Каждая капля росы на травинке становилась бриллиантом, мерцающим внутренним светом. Паутина, натянутая между ветвями кипариса, сияла призрачным серебром, как саван эльфа.

Сад представал не идиллией, а древним, дышащим организмом, где красота соседствовала с неизбежным увяданием. Он видел, как белесые нити мицелия оплетали корни, как тля медленно высасывала сок из молодого побега розы. Запечатленные им мгновения увядания. Жизнь, рождающая из смерти, питающаяся ею в их вечном, неспешном танце.

Он остановился у роз. Цветы, еще некогда пылающие алым и белым, сейчас были сомкнутыми, темными бутонами. Он провел подушечкой указательного пальца по верхней стороне – прохладные, бархатистые. Коснулся изнанки – шероховатость, сеть прожилок, чуть более теплая. Он почувствовал слабый, едва уловимый пульс сока, текущего по этим жилкам – не кровь, но жизнь. Хрупкая, мимолетная. Как ее человеческое сердцебиение.

Мысль пришла неожиданно, обжигая изнутри пламенем жажды. – «Природа не знала этой вечной войны между плотью и духом, которую он вел с момента пробуждения.»

Каин двинулся глубже, к старой каменной скамье, полускрытой плакучей ивой. Здесь они говорили. Здесь она бросила ему в лицо свое отчаяние, свою готовность к небытию.Он медленно подошел к упавшей шали. Кашемир был холодным и невероятно мягким под его пальцами – как ее кожа. Он поднял ткань, ощущая аромат редкого цветка, растущего на краю пропасти.

«Века. Я пережил их, видя, как рушатся горделивые города в пыль и пепел. Я манипулировал королями и кардиналами, их жизни были мимолетными искрами в моей вечной ночи. Я выстроил дисциплину, как крепостную стену – камень за камнем, век за веком. Жажда? Управляема. Инстинкт убийцы? Укрощен ритуалом и необходимостью Маскарада. Страх? Превращен в оружие. Я стал воплощением контроля. Холодным расчетом, обернутым в бархат и сталь.»

Он остановился перед статуей Дианы-Охотницы, застывшей в вечном прыжке, лук натянут, лицо бесстрастно. Лунный свет лежал на мраморе холодными бликами.

«Валери. Миг в моей вечности. Хрупкое человеческое существо, отмеченное печатью собственной скорби еще до встречи со мной. Она пришла к моему дому не из любопытства, как я наивно полагал. Она искала смерти... задолго до меня.» – Мысль, как шипы розы, вновь вонзилась в его сознание. – «Я, слепой в своей гордыне, принял ее приход как знак судьбы, как трофей, павший к моим ногам. Я утащил ее в свой ад, думая спасти от чего-то внешнего. Она искала тишины. Конечной тишины. Моя обитель, моя музыка, наши разговоры о Шопене и Рильке – лишь удобный обрыв. Были ли они для нее утешением или лишь странным фоном для ее мыслей о самоуничтожении? Я не спас ее от падения. Лишь сменил пропасть. Вместо тихого небытия – кошмар моего мира. Я предлагаю ей не жизнь, а иную форму умирания. И требую принять это предложение».

Он вспомнил ее лицо под ивой – бледное, с тенью горькой усмешки. Глаза, полные той самой невыразимой, знакомой ему по векам – тени смерти, но столь чуждой в таком юном и прекрасном существе. И той не юношеской усталости, что делала ее старше своих лет. Она была потеряна. И в этой потерянности он узнал отголосок собственного состояния после первых веков бессмертия, когда новизна вечности сменилась леденящей скукой пустоты. Тогда он нашел смысл во власти, в игре теней Камарильи. Ее дрожь при его словах – не страх перед клыками или силой. Дрожь узнавания безысходности.

«Я могу сломить шею сородича одним движением. Могу стереть с лица земли целую армию. Могу вести игры политики, от которых зависят судьбы сотен людей. Но как сломить эту тень в ее душе? Как вырвать корень отчаяния, пустивший ростки задолго до того, как моя тень упала на ее путь? Моя власть здесь бесполезна. И моя жажда...»

Острая волна желания прокатилась по нему, вопреки разуму, чувствуя, как клыки удлиняются, давя на десны. Он уловил слабый, сладчайший эфир ее запаха, доносившийся из спальни, представил тонкую кожу на шее, пульсацию вены под ней, тепло, которое хлынет ему в горло...

«Черт» – мысль была ударом хлыста. – «Потерять ее доверие, эту хрупкую близость, эту мучительную возможность, вновь вонзив в нее клыки... это стало бы осознанием, что я лишь подтвердил ее худшие ожидания от мира.»

Он подошел к краю пруда. Лунная дорожка дрожала на черной воде. Карпы-призраки медленно скользили в глубине. Он видел их четко – каждую чешую, каждый плавник, движение жабр. Видел личинок комара, извивающихся у поверхности. Видел отражение своего вечно юного лица – маской, скрывающей древнюю усталость и эту новую, раздирающую тревогу.

Она была маяком в ночи для любого хищника. Тореадор вроде Люсьена учуял бы в ней изысканный нектар для своей вечной скуки. Голодный Гангрел почувствовал бы животный зов силы. Даже хладнокровный Тремер мог бы увидеть в ней уникальный ингредиент для своих кошмарных ритуалов. Его «защита» была не щитом, а клеймом собственника. И это клеймо само по себе привлекало внимание. Она была его величайшей уязвимостью и слабостью, которую он не мог искоренить. Холодная ярость, знакомая и надежная, шевельнулась в нем при этой мысли. «Никто. Никто не смел касаться ее. Ее кровь, ее страх, ее странная, страдающая душа» – все это было его. Он сжал кашемировую шаль в руке. Ткань не издала ни звука, но внутри него что-то треснуло – тонкая ледяная пленка цинизма. Вид ее дрожи, учащенный стук сердца, воспоминание о влажном блеске слез на ресницах в ночь ее рождения – все это будило не голод, а нечто беспокойное, почти... нежное. Чудовищное чувство для существа его природы.

«Она спит сейчас? Или лежит с открытыми глазами, глядя в темноту, вновь чувствуя себя чужой в мире, который я навязал? В мире, где даже моя защита – лишь клетка? Как защитить ее от той бездны, что зияет внутри?»

Он поднял лицо к луне. Холодный свет лился на него, не причиняя вреда. В его голубых глазах, обычно нечитаемых озерах, мелькнуло что-то редкое – почти человеческая растерянность. Века власти, дисциплины, выверенных движений в теневой игре... и всего лишь девушка с рыжими волосами и раной в душе, перевернувшая чашу весов его существования. Заставила древнего хищника искать покой не в особняке, а во влажной прохладе ночного сада, прислушиваясь к шепоту листьев и биению крошечных сердец. Впервые за долгие столетия Каин, почувствовал себя не хозяином положения, а пленником куда более сильных и непостижимых сил – хрупкости человеческого сердца и собственной, неожиданно пробудившейся потребности не только обладать, но и... беречь.

Взгляд его вновь устремился к окну на втором этаже. Желтый прямоугольник света горел, как маленькое солнце в царстве тьмы. Он представлял ее там: сбросившую туфли, прижавшуюся спиной к твердой двери, пытающуюся заглушить стук сердца, которое все еще бешено колотилось от его близости, от его откровений, от страха перед будущим. – «Скоро... Под моей защитой...» – Его обещание о поездке в город. Была ли это уступка ее слабой надежде? Или расчет — дать ей ложное ощущение свободы, движения, чтобы крепче привязать к себе?

Он отвернулся от окна. Ему не нужно было видеть, как свет погаснет. Он знал, что она не уснет. Не скоро. Ее мысли будут метаться между страхом перед ним, страхом за себя, стыдом за свою откровенность и этой проклятой, цепкой надеждой на «скоро» — на город, на иллюзию нормальности. Он мог бы войти. Применить дисциплину, заставить сон сомкнуть ее веки. Стереть тревогу. Но это было бы насилием другого рода. Осквернением той хрупкой нити, что была натянута в саду, когда она говорила о смысле и красоте.

Каин сделал шаг назад, растворяясь в густой тени у стены особняка. Он не уходил. Он становился самой ночью — бдительной, безмолвной, всевидящей. Каждый звук был каплей, падающей в бездонный колодец его внимания.

«Почему она?» — вопрос, лишенный привычной ясности, витал в его холодном разуме. Почему ее кровь звала сильнее? Почему ее одиночество отзывалось в нем? Или это он, за века отточивший восприятие до бритвенной остроты, наконец нашел нечто достаточно сложное, чтобы заслужить его... интерес? Не обладание. Не жажду. А внимание.

Она лежит в темноте, прислушиваясь к тишине дома, к шорохам ночи за окном, к эху его слов в собственной голове. Его холодная, неумолимая воля станет барьером даже для ее собственной тьмы. Потому что ее душа, со всеми ее трещинами и страхами, была теперь частью его существования. Его бременем. Его единственной, необъяснимой искрой в беспросветной тьме. И ничто — ни враги Камарильи, ни древние покровители, ни даже она сама — не могли этого изменить. Лунный свет скользнул по его лицу, высветив лишь ледяную решимость в голубых глазах.

*****

Тьма в кабинете Каина была сущностью, древней и знакомой, как его собственная кожа. Он не включил лампу. Эта темнота была зеркалом его нынешнего состояния – бездной, в которую он смотрел вторую ночь подряд, пытаясь нащупать дно, найти мост к тому, кто спал этажом выше. Она неохотно свыкалась с его миром, его попытки выстроить диалог утыкались в стену ее страха и немого сопротивления. Валери. Ее имя эхом отдавалось в окаменевших залах его вечности, не молитвой и не проклятием, а названием новой болезни, поразившей его вечность.

Он стоял у высокого окна, спиной к погруженной во мрак комнате. Пальцы впивались в холодный мрамор подоконника. Под ним, в саду, царили сине-черные сумерки. Там, под сенью плакучей ивы, всего несколько часов назад она сидела, съежившись в легком платье. Хрупкая, но с невероятной силой гнева и вызова в глазах, спорившая с ним о праве на смерть.

«Я думала о смерти... задолго до того, как узнала о твоем мире...»

Слова звучали в его сознании, нарушая вековое спокойствие, переворачивая все, что он думал о ней. Рыжеволосая девушка в осеннем лесу, нашедшая его по малейшей подсказке, необъяснимому внутреннему чутью... Она приходила не из любопытства к тайне. Она приходила из отчаяния. Его холодное убежище было для нее не ловушкой, а возможным выходом. Он не привел ее к пропасти; она уже стояла на краю, и его мир лишь осветил бездну, в которую она смотрела.

Воспоминание нахлынуло, яркое и резкое: Лунный свет подсвечивал нежность ее кожи, синеву прожилок на тонких запястьях, рыжие искры в волосах, рассыпавшихся по хрупким плечам. И этот румянец, вспыхнувший на щеках при его появлении – признак жизни, бурлящей под поверхностью. Жизни, которую она сама была готова погасить.

Он видел дрожь, пробежавшую по ее телу. Не от его близости или угрозы. От силы собственной исповеди. И в этом было нечто иное, более глубокое, более страшное в своей человеческой хрупкости. Мысль о том, что эта красота, этот упрямый свет могли быть навсегда стерты ее собственной рукой до того, как он нашел ее, заставила внутри него что-то сжаться.

Каин отвернулся от окна. Его тень, огромная и безглазая, поползла по стенам кабинета, покрытым рядами старинных книг. Жажда к ней, вечная, как само проклятие, поднималась горячей волной, несмотря на холод его плоти. Он чувствовал эхо ее пульса в своих висках, призрачный запах кожи, теплый и сладкий. Она была здесь. В каждом атоме воздуха, в шепчущей тьме, которая была его вечным союзником.

Терпеть.

Слово стало мантрой, выжженной в его сознании раскаленным железом. Он сжал челюсть, чувствуя, как клыки удлиняются, давя на десны, желая вонзиться. Каждая клетка его вампирского естества вопила: Взять. Обладать. Утолить этот вековой голод ее кровью, ее страхом, самой жизнью. Но он сжимал волю в тисках древней дисциплины, выкованной столетиями. Терпеть. Не из страха потерять контроль над собой. Из страха потерять это хрупкое, разбитое, мятежное присутствие в его вечной ночи.

Он подошел к массивному дубовому столу, опустился в кресло с высокой спинкой. Перед ним лежали папки с отчетами из Лондона – шифрованные донесения о передвижениях шабаша у границ владений, отчеты о финансовых операциях, требующие его подписи. Мир Камарильи требовал его внимания, его холодного, беспристрастного расчета. Но буквы расплывались, сливаясь в черные пятна. Вместо них он видел ее глаза в сумерках сада. Глаза, полные такой глубокой, человеческой тоски, что она казалась старше его собственной вечности.

Ревность? К ее отчаянию? Беспомощность? Он, Вентру, чья воля сгибала судьбы сородичей, чувствовал себя беспомощным перед хрупкой человеческой душой, уже несущей в себе семя саморазрушения. Он взял перо, лежавшее на столе. Драгоценное, стальное, с изящным пером и набалдашником из черного обсидиана – инструмент власти, подписывавший указы и приговоры. И сжал.

Тихий, но отчетливый треск раздался в тишине. Металл поддался, согнулся, превратившись в бесформенный комок в его нечеловечески сильной руке. Осколки обсидиана впились в ладонь, но не причинили боли – лишь выпустили несколько капель густой крови. Они упали на верхний лист отчета о шабаше, расплываясь кляксами поверх аккуратных строчек шифра, как кровавые печати его личной войны, вторгшейся в дела кланов.

Он посмотрел на свои пальцы, испачканные собственной кровью. На алые пятна, пожирающие буквы на бумаге. На непроглядную темноту за окном.

Он встал. Подошел к высокому книжному шкафу из темного дерева. Его пальцы, все еще липкие от крови, скользнули по корешкам – Гомер, Данте, трактаты по алхимии, военные мемуары Наполеона... Нашли то, что искали: скромный томик в мягкой новой обложке. «Посттравматические расстройства и суицидальные тенденции: современный подход». Люсьен, с его циничной прозорливостью и вечным интересом ко всему человеческому, подкинул его как-то вечером со своей характерной улыбкой: «Я нашел это чтиво интересным, господин.» В книгу была вложена закладка – узкая полоска черного шелка, какую Люсьен использовал для своих сборников Бодлера. Ирония не ускользнула от Каина.

Каин взял книгу. Она была легкой, дешевой, пахла новой бумагой и типографской краской – запахи современного мира. Он вернулся к столу, отодвинув окровавленный отчет. Открыл книгу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, был слаб, но его вампирское зрение легко различало буквы. Глаза, видевшие рождение и смерть, читавшие тайные шифры, скользнули по строчкам, написанным сухим языком науки о человеческой душе.

Слова на странице – «депрессия», «ангедония», «чувство обреченности» – казались чужими, почти бессмысленными клише. Но он вчитывался, ища ключи, отголоски ее боли в сухих терминах, в описаниях симптомов. Каждое предложение было попыткой нащупать контур бездны внутри нее. Понять врага, которого нельзя победить силой или дисциплиной.

И пока он листал страницы, погружаясь в чуждый мир человеческих страданий, тень за его спиной на каменной стене казалась уже не просто отсутствием света. Она дышала, повторяла контуры его плеч, чуть склоненной головы, когда он вел взглядом по строкам. Она была живым воплощением той самой тьмы, что жила в Валери – тьмы, которая теперь преследовала и его, заставив древнего вампира искать ответы в книге о болезнях человеческого разума. Тиканье часов сливалось с шелестом страниц, отмечая ход времени в кабинете, где вечность впервые столкнулась с мучительной загадкой смертной души. Каменные цветы его бессмертия дали трещину, и сквозь нее пробивался ядовитый, незнакомый росток.