Глава 29. «Тысячью нежных страхов покорю твою природу»

«Звездное небо угасало в пламени заката,Мое белое платье трепетало на ветру полуночи, разрываясь, когда мир перерождался и строился заново»

– Lilith, Saint Avangeline

Сон, пришедший со второй попытки, был не милостью, а капитуляцией. Истощенное тело Валери погрузилось в бездну, где не было кошмаров, лишь вакуум, лишенный образов и чувств, и дарованный странным успокоением от его присутствия. Но и в этой пустоте эхом отдавалось оно – ледяное прикосновение на талии, бархатный голос, звучащий слишком близко к уху, и невыносимая тяжесть взгляда, который, казалось, видел сквозь кожу. Она проснулась не от крика, а от тишины. Особняк замер в утреннем оцепенении. Лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие окна, золотили мириады пылинок, танцующих в застывшем воздухе, и ложились теплыми полосами на ковер у ее кровати. Свет, настырно пробивавшийся сквозь шторы, казался Валери оскорблением. Он резал глаза, напоминая о мире за стенами, который был полон его присутствия.

В груди оставалась тяжесть – гулкая, как эхо в пустой пещере. Вопросы. Их было так много, что они сплелись в один огромный, колючий клубок, давящий на сердце.

«Зачем?»

Зачем он привез ее сюда? Зачем держит здесь? Зачем танцевал с ней вальс под звездами Женевы, касался ее с почти человеческой... нежностью, смотрел на нее так, словно она была единственным светом в его вечной ночи? Зачем позволил ей уснуть на своем плече – плече хищника, чьи клыки жаждали ее крови – а потом отнес на руках в постель? И главное: кто он?

Она соскользнула с постели. Бархат вечернего платья, скомканный сном, звучал на коже напоминанием о вальсе. За окном Женевское озеро лежало голубо-серым зеркалом под ясным небом. Красиво. Мертво. Как и все здесь. Ощущение клетки вновь сомкнулось вокруг нее – теплой, обитой шелком, но неумолимой. Она подошла к трельяжу. Отражение казалось призрачным, но живым. Рыжие волосы – беспорядочным пламенем. Она взяла расческу и начала приводить в порядок прядь за прядью, механически, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах.«Что, если он ушел? Что, если спущусь, а его кабинет пуст?». Мысль принесла не облегчение, а новую волну страха перед необъятной, молчаливой пустотой особняка и его незримыми обитателями. Нет. Лучше лицом к лицу. Даже если знание это окажется чудовищно и опасно.

Она надела простое платье из шифона цвета морской волны — легкое, струящееся, подчеркивающее хрупкость ее фигуры. Не кокетство. Доспехи. Последняя попытка сохранить видимость контроля перед лицом непостижимого. Она не прихорашивалась — лишь смахнула следы сна с ресниц и сделала глоток ледяной воды из хрустального графина. Сердце колотилось, как пойманная птица, предчувствуя шаг в бездну.

Коридоры особняка были погружены в предрассветную тишину. Мрамор полов леденил босые ступни. Тени от высоких окон ложились длинными полосами, похожими на решетки. Она шла к его кабинету, как на эшафот – медленно, почти бесшумно, прислушиваясь к гулкому биению собственного сердца. Дверь кабинета была приоткрыта. Щель. За ней – слабый утренний свет и густая тишина.

Валери замерла на пороге. Рука инстинктивно впилась в холодный косяк.«Он здесь».

Каин сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Свет из окна падал на его руки бледные, с длинными, изящными пальцами, перебирающими страницы документов. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутым воротом. Его профиль в полумраке был безупречным, лишенным признаков усталости или времени. Каин не поднял головы, но она знала – он почувствовал ее задолго до того, как она подошла к двери. Его присутствие висело в воздухе – холодное, властное, подавляющее волю.

«Ты можешь войти, Валери.» – его бархатный голос прозвучал тихо, разрезая тишину раннего утра. Она сделала шаг внутрь. Дверь тихо закрылась за ней.

«Я не думала, что застану тебя» – прошептала она. Голос звучал чужим, хрипловатым от напряжения. Он поднял голову. Его голубые глаза встретились с ее взглядом. Не алые, не пылающие. Бездонные озера, полные вековой тяжести и... ожидания. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе. Его взгляд скользнул по ее платью, по босым ногам, по красивому лицу с легкими следами бессонницы. В нем не было ни удивления, ни гнева. Было понимание. Как будто он читал ее мысли с самого пробуждения. Ждал этого момента.

«Где же мне быть на рассвете?» – спросил он почти риторически. Легкая, холодная улыбка тронула угол его губ. «Солнце – не мой союзник. И дела... они не ждут.» Каин кивнул на хаос стола, в виде бумаг. «Вечность, вопреки иллюзиям, не освобождает от обязанностей. Особенно когда ты отвечаешь за... порядок.»

Он сделал паузу, давая ей время. Его пальцы постукивали по полированной древесине стола – медленно, ритмично. Звук отдавался в тишине, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды ее неведения. Валери вдохнула. Глубже, собрав всю свою человеческую смелость. «Зачем?» – вырвалось у нее. Одно слово, но в нем спрессовались недели страха, гнева, непонимания и та невыносимая, порочная близость, что пустила корни между ними, как ядовитая лиана. «Зачем я здесь, Каин? Зачем ты держишь меня в этом... доме?» Горечь прожгла последние слова.

Он не ответил мгновенно. Его взгляд стал тяжелее, пристальнее, как скальпель, вскрывающий слои ее души. Он изучал ее, как сложную карту, пытаясь понять маршрут ее мыслей. Потом он медленно поднял руку, указав на ее запястье – ту самую тонкую кожу над пульсирующей веной, которую она резала, когда пыталась покончить с собой.

«Разве ты не видишь, Валери? – Его голос звучал мягко, почти удивленно, но с ледяной сердцевиной. – Разве ты не видишь, что я не пью твою кровь? Не здесь. Не сейчас. Не так, как мог бы. Не так, как должен был бы по своей природе.»

Ее взгляд коснулся его глаз: – «Почему ты мучаешь себя? Если я всего лишь часть твоего рациона, то будь проклят! Возьми свое и отпусти меня умирать! Но эта... эта нерешительность! Эта игра! Эти танцы, разговоры об искусстве, твои руки, которые...» – Она не договорила, сдавленный стон застрял в горле. Воспоминания о его руках на ее талии, о том, как он нес ее по темному коридору, обожгло ее стыдом и бессильным гневом.

«Ты – голос ее сорвался, но она заставила себя продолжить – полагаешь, что я выдержу жить так десятилетиями? Что не попытаюсь вновь убить себя, перерезать вены?»

Реакция была мгновенной.

Каин встал. Плавно, бесшумно вознесся, как темное божество. Его тень легла на стол, удлинившись и став еще более угрожающей. Алый огонь вспыхнул в глубине его глаз – не просто гнев, а нечто первобытное, напоминающее всепоглощающий ужас. Картина – ее хрупкое тело, истекающее алой кровью на мраморном полу – пронзила его сознание острее кинжала. Ужас от мысли, что он чуть не потерял ее, смешался с яростью против ее дерзости и... против самого себя.

Он обошел стол, остановившись перед ней. Его рост подавлял. Холод, исходивший от него, заставил ее кожу покрыться мурашками, дыхание перехватило. Внезапно его рука обвила ее талию, притянув к себе с неумолимой силой. Близко. Непозволительно близко. Она ощутила каменную твердость его мускулов под шелком рубашки и пристальный взгляд на своем лице. Он держал ее так, будто боялся, что она исчезнет в лучах рассвета, словно призрак. Гнев Валери на миг захлебнулся, смешался с оглушительным смущением перед этой внезапной, пугающей близостью и его ослепительной, нечеловеческой красотой. Он смотрел на нее сверху вниз. Его глаза все еще пылали алым в ореоле синего, как адское пламя в арктическом айсберге.

«Ты не посмеешь, Валери, – голос был тише шепота, но каждое слово врезалось в ее сознание. – И если бы я желал... я бы заставил тебя беречь свою жизнь, как бесценное сокровище. Внушил бы тебе трепетать перед каждой лестницей, бояться предметов, острее бумаги. Ты бы цепенела от ужаса при виде открытого окна, словно это пропасть над бездной». В следующее мгновение она ощутила это – волну невидимой, сокрушительной силы, обволакивающей ее разум, угрожающей растворить волю в сладком, покорном ничто. Он тут же отпустил хватку на ее сознании, не усиливая давления, но давая понять всю глубину его власти. Не для устрашения. Для напоминания. – Я не позволю даже тебе относиться к своей жизни, как к неудобному обстоятельству, осквернив ее самоубийством.»

Он слегка ослабил хватку на ее талии, но не отпустил.

«Ты требуешь ответов о моей природе,» – начал он, его голос упал до опасного, интимного шепота. «Хочешь знать, что значит быть вампиром? Хорошо. Сядь.» Он указал на массивное кожаное кресло.

Она нехотя подчинилась, чувствуя, как ноги подкашиваются от его близости. Он остался стоять перед ней, спиной к дневному свету за окном, превратившись в силуэт с двумя горящими огнями глаз – единственным светом в его личной тьме.

«Мы не единое целое, но мы стараемся поддерживать хрупкую систему... какая-то часть из нас» – начал он без прелюдий. «Мы образуем кланы, воюющие за тени власти в мире, который считает себя единственным хозяином Земли. Мы прячемся за Маскарадом – сводом законов, запрещающих открывать нашу сущность людям. Если они узнают... вся удобная, привычная система рухнет. И она может уничтожить все, погрузив мир в еще более бессмысленное кровопролитие.»

Валери слушала, затаив дыхание.

«Две главные силы,» – продолжал он, его слова падали, как камни в колодец. Камарилья. Мы аристократы ночи. Мы верим в порядок, традицию, контроль. В сохранение хрупкого статус-кво любой ценой. Мы правим из теней, плетя сети интриг, манипулируя смертными, как пешками. И Шабаш – дикари. Они отвергают Маскарад. Верят, что вампиры – высшие хищники, а люди – скот. Они сеют хаос, открытую войну. Их цель – низвергнуть Камарилью и править открыто, в мире, залитом кровью и полным насилия.»

«Ты связан с Камарильей?» — прошептала Валери. – «И кто же ты?»

«Я связан с кланом Вентру,» — ответил он. «Клан правителей Камарильи. Наша сила – в дисциплине ума и воли. В умении владеть собой... и другими.» В его глазах мелькнула тень чего-то невыразимого, как проблеск звезды, погасшей за тысячелетия до ее рождения. «Мы живем веками, Валери, с проклятием в крови. Остается голод. Вечный голод. И борьба с ним – единственный смысл, помимо власти.»

Он сделал шаг ближе. Его холод стал почти физическим.

«Ты спрашиваешь, зачем ты здесь?» – он на миг замолчал. – «Твой ум... не тупое орудие страха. Ты видишь витиеватые узоры этого мира. Задаешь вопросы и борешься.» В его голосе прозвучало почти уважение. «Держать тебя здесь – это единственный способ защитить. От других вампиров. От Шабаша. От мира, который поглотит тебя, узнав правду и вес твоих знаний.»

Тишина, наступившая после его слов, была оглушающей. Она не принесла успокоения, лишь распахнула дверь в новый, бесконечно более страшный мир – мир вечной войны, древних проклятий и шаткого баланса, на краю которого она стояла.

Валери поднялась с кресла. Ноги дрожали, но она выпрямилась, глядя ему в глаза. «Защита?» – ее голос дрогнул. «Или более удобная клетка для твоего... интереса?»

Каин не ответил. Его лицо вновь стало непроницаемой маской. Но в глазах что-то дрогнуло — тень боли? Раздражения? Или того самого вечного голода, о котором он говорил?

«Я устала,» — сказала она тихо, внезапно ощутив полную опустошенность. «Мне нужен... завтрак.»

Она повернулась и пошла к двери, не оглядываясь. Ее шифоновое платье шелестело по полу, единственный звук в гробовой тишине кабинета. Она чувствовала его взгляд на спине – тяжелый, всевидящий, полный невысказанных вопросов и древней, неутолимой жажды. Она открыла дверь и вышла, не закрывая ее за собой. Пусть свет утра, слабый и обреченный, ворвется в его царство тьмы хоть на мгновение.

***

В столовой, залитой холодным утренним светом, ее ждал Люсьен. Безупречный, как всегда. На столе – белоснежная скатерть, одинокая роза в хрустальном стакане, и поднос: идеальный круассан, чашка дымящегося какао, веточка темного винограда. Симфония бессмысленного совершенства.

«Валери,» – он слегка склонил голову. Его стальные глаза скользнули по ее лицу, читая следы бессонницы и только что пережитой бури в кабинете. Но ни один мускул не дрогнул на его безупречном лице. «Надеюсь, это придаст вам сил.»

Она села, не отвечая. Взяла круассан. Он был теплым, хрустящим, пахнущим маслом. Она смотрела в окно, на восходящее солнце, золотившее вершины далекие Альп. Мир за стенами особняка казался теперь другим — не просто местом жизни, а ареной невидимой войны древних монстров. Один из них сидел сейчас в своем кабинете, слушая стук ее смертного сердца и, возможно, задаваясь тем же вопросом: «Зачем?»

Она отпила глоток какао. Сладко. Горячо. Слишком человечно. Слезы подступили к глазам, но она сжала губы. Не здесь. Не перед Люсьеном. Не перед ними. Она сломала круассан пополам. Рассыпчатые крошки упали на безупречную белизну скатерти, как осколки ее прошлой, обычной жизни. Теперь она жила в новой реальности. В мире Маскарада. Под защитой вампира, с проклятой кровью, в облике неотступного, вечного присутствия за спиной.

Завтрак был окончен.

Остаток дня Валери просидела, прижавшись в угол кресла у окна. В руках – тяжелый том Ханны Арендт, «Истоки тоталитаризма». Слова плыли перед глазами, цепляясь за сознание острыми крючками мыслей. «Банальность зла». Разве Каин не был ее воплощением? Не чудовищем из сказки, а изощренным манипулятором? Его власть была тотальной, невидимой, как гравитация. Арендт писала о потере человечности в системе, о растворении личности. Разве Каин не стремился к тому же? Она пыталась найти в философии щель, лазейку из его вселенной, но находила лишь зеркало, отражающее ее собственную ловушку. Система была совершенна. И он был ее центром. Неподвижным, неумолимым солнцем в ее ночном небе.

***

Сумерки спускались на сад особняка, как сизый бархатный плащ, расшитый серебряными нитями первых звезд. Последние агонизирующие лучи солнца цеплялись за шпили кипарисов, отливая их в черное золото, внизу уже густели синие тени, ползущие из-под кустов лаванды . Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь шелестом листьев. Воздух, напоенный пьянящим ароматом трав и уловимым холодом приближающейся ночи, манил прохладой после добровольного дневного заточения в комнате и тяжелого груза мыслей.

Валери сбросила плед, накинув легкую шаль. Босые ноги коснулись прохладного каменного пола, она спустилась вниз. Рука потянулась к массивной дубовой двери, ведущей на террасу, ее пальцы уже обхватили холодную бронзовую ручку...

«Собираешься покорять сумерки в одиночестве? Или ночь уже манит тебя своими тайнами?»

Голос. Низкий, бархатистый, знакомый до мурашек по позвоночнику и ледяного озноба в животе.

Валери вздрогнула, обернувшись так резко, что шифон закружился вокруг ног. Каин стоял в арочном проеме гостиной, опираясь одним плечом о резной косяк. Полумрак зала окутывал его, делая фигуру еще выше, еще более неотразимо-пугающей. Темные брюки, белоснежная рубашка с глубоко расстегнутым воротом, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая тонкие, но сильные запястья. В его позе была расслабленная мощь хищника, наблюдающего за ней с высоты.

«Каин!» – вырвалось у нее, и она тут же прокляла себя за этот вздох, за нотку смущения и неожиданности. «Я... не думала, что ты еще здесь. Думала, ты... занят, как и последние недели.» Она отвела взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, декольте. Его внимание всегда действовало на нее как физическое прикосновение.

Он оттолкнулся от косяка, сделав несколько бесшумных шагов вперед. Расстояние между ними опасно сократилось. Его голубые глаза в сгущающихся сумерках казались почти черными, бездонными колодцами, но проницательность в них была пугающей. Он остановился в шаге, изучая ее лицо, скользя взглядом по линии шеи, открытой шифоном.

«Ты выглядишь... отдохнувшей, Валери,» – произнес он. Голос был ровным, но в глубине тона плескалось что-то странное – не просто констатация, а... удовлетворение. «Здоровый цвет лица вернулся.» Он слегка наклонил голову, его взгляд задержался на перекрестье шали у ее груди. «Дела требовали внимания. Но теперь...» – он сделал небольшую паузу, словно взвешивая дар, который собирался преподнести, – «...теперь они улажены. На время. Я решил, что могу позволить себе роскошь... уделить время тебе.»

Валери почувствовала, как сердце екнуло, замерло, потом забилось с бешеной силой. «Уделить время?» – она попыталась вложить в голос ледяную иронию, но получилось лишь сдавленно. «Я всего лишь собиралась подышать воздухом, Каин. Не думаю, что моя скромная прогулка требует твоего сопровождения.»

Уголок его губ дрогнул, наметив холодную, беззвучную усмешку. Он вновь шагнул ближе, сократив дистанцию до минимума. Его аура – ледяная, сокрушительная сила – обволакивала ее, проникая сквозь шифон и кашемир, заставляя кожу покрываться мурашками.

«Ошибаешься, Валери.» – его голос упал до опасного шепота, густого, как деготь, и сладкого, как яд. Флиртующий оттенок вернулся, заставляя ее кровь стынуть и кипеть одновременно. «Тебя нельзя оставлять одну. Особенно здесь. В саду. В сгущающихся сумерках.» Он намеренно замедлил речь, его взгляд стал острым, пронзительным, как стилет из черного льда. «Ведь именно в такие моменты...» – он слегка наклонился, его холод коснулся ее виска, – «...твоя прекрасная, мятежная голова рождает самые опасные мысли. Мысли о... саморазрушении. Наш утренний диалог в моем кабинете. Твой отчаянный вопрос... и недавняя попытка в мое отсутствие» Слова повисли в воздухе.

Валери вспыхнула. Не от стыда, а от бешеной, унизительной ярости. Его спокойное, почти клиническое напоминание о ее слабости, о том моменте полного краха, когда боль и ужас перед его миром, перед ним самим, казались невыносимыми – это было хуже пощечины.

«Это была моя воля!» – произнесла она, гнев придал ее голосу металлический звон. Глаза сверкнули аметистовым огнем, встретив его ледяную синеву. «Мое право выбирать! Даже если этот выбор – смерть!»

Каин не дрогнул. Ни один мускул не выдал реакции. Лишь в уголках губ застыла та же холодная усмешка, как на лице каменного демона над камином. Он поднял руку не для того, чтобы коснуться, а в жесте, указывающего на неоспоримую реальность.

«Мы говорим об одном и том же, Валери, вновь и вновь. Мне начинает казаться, что это твоя попытка удержать меня...» – он оборвал последнее слово. – «Твоя жизнь – произнес он с леденящей, не допускающей возражений четкостью, будто высекая слова на скрижалях, – связана со мной. С той самой минуты, как твоя кровь смешалась с моим проклятием на твоем восемнадцатилетии. С той минуты, как ты стала частью моего дома, войдя в него добровольно. Ты – моя ответственность. Забудь о праве на самоуничтожение. Оно аннулировано. Я не позволю.»

Гнев кипел в ней, бессильный и яростный, смешиваясь с горькой обидой и щемящим страхом. Она резко отвернулась, намереваясь просто уйти, вырваться из этого круга его незримых цепей, из-под тяжести его взгляда. Сделала неосторожный шаг на скользкий от вечерней росы камень террасы. Каблук съехал. Тело потеряло опору. Мир опрокинулся.

Он среагировал мгновенно, с нечеловеческой скоростью, оставив после себя лишь размытый силуэт. Его сильные руки – холодные, как мрамор, и твердые, как сталь – обхватили ее талию, резко притянув к себе. Она врезалась спиной в его твердую грудь. Ледяной холод его тела проник сквозь тонкие слои шифона, обжег кожу. Он держал ее крепко, не давая упасть, одна рука все еще сжимала талию, словно обруч, другая легла на ее плечо, прижимая к себе. Они замерли. Она чувствовала каждую линию его тела, прижатую к своей спине, его нечеловеческую силу, сдерживающую закон гравитации. Сердце Валери бешено колотилось, громко, отчаянно, как пойманная птица, и она знала – он слышит каждый удар, каждую предательскую вибрацию ее страха и... чего-то еще. Эта близость была невыносимой – плен и спасение, унижение и странное, запретное тепло в одном мгновении. Время остановилось. Только ее дыхание – частое, прерывистое, – и дикая какофония сердца нарушали звенящую тишину Женевской ночи.

«Отпусти!» – прошипела она, наконец вырвав голос. Валери дернулась, пытаясь высвободиться из ледяных тисков. Он медленно, невероятно медленно, разжал руки. Его пальцы скользнули по ее талии, когда он отпускал, оставляя ледяные точки там, где касались. Валери отпрянула на шаг, поправила сбившуюся шаль, не глядя на него. Щеки пылали нежным румянцем стыда.

«Спасибо,» – процедила она сквозь стиснутые зубы, ненавидя необходимость этих слов, ненавидя его за то, что он их заслужил.

«Всегда к твоим услугам,» – ответил он с легкой, едкой галантностью, будто поднося ей бокал вина. «Куда же ты направляешься? Или продолжим стоять здесь, рискуя твоими хрупкими костями на этих... предательских камнях?» В слове «хрупкими» прозвучало нечто среднее между насмешкой и странной заботой.

Валери глубоко вдохнула, собирая остатки гордости. «К иве,» – коротко бросила она, кивнув подбородком вглубь сада, где огромная плакучая ива, как скорбный великан, спускала свои длинные, серебристо-зеленые ветви к самой земле, образуя таинственный шатер. «Там есть скамья, это место мне нравится».

Он кивнул, жестом предлагая идти первым. Они двинулись по узкой гравийной дорожке, огибавшей кусты лещины, чьи темные силуэты уже теряли дневные краски. Сумерки сгущались, превращая сад в черно-синий гобелен, вытканный тенями. Фонари еще не зажглись. Тишину нарушали только их шаги – ее легкие, поскрипывающие по гравию и его абсолютно бесшумные, выраженные лишь в шелесте ткани.

Молчание тяготело, как предгрозовая туча. Валери чувствовала его присутствие за спиной – физическое давление, холодную ауру, невидимое внимание. Чтобы разорвать это удушье она заговорила. Голос звучал тише, уже без прежней злости, но с настойчивостью.

«Ты говорил о кланах... Вентру, Шабаш...» – она перечисляла названия, звучавшие как имена древних демонов. «Есть ли другие?» Каин шел рядом, его руки были спокойно опущены в непринужденной, но всегда готовой к действию позе: – «Ночь скрывает разнообразие не меньшее, чем день,» – его голос был ровным, лекторским, но с оттенком глубокого, древнего знания. «Бруха – мятежники. Вечные бунтари против любой системы – будь то Камарилья или Шабаш. Ярость – их кредо, сила – их валюта. Непредсказуемы, как лесной пожар. Малкавиани...» – он слегка поморщился, будто почувствовав дурной запах, – «...безумцы. Проклятие съело их разум изнутри. Они видят миры за завесой, слышат шепот звезд... или им только кажется. Опасны своей логикой, понятной лишь им самим. Носферату – тени подземелий. Шпионы, информаторы, хранители самых мрачных тайн. Их облик... искажен Проклятием до ужаса. Они прячутся от солнца и взглядов, даже сородичей. Сильны, как каменные глыбы, знают все ходы и выходы под городами. Гангрел – дикари. Чем ближе к зверю, тем сильнее. Говорят с ветром и зверьем, ломают хребты руками. Но социум... не для них.»

Валери слушала, завороженно и с леденящим ужасом. Каждый клан звучал как кошмар, вырвавшийся со страниц страшной книги. Они подошли к иве. Под ее сенью царила почти полная тьма и прохладная, влажная тишина. Воздух пах сырой землей и древесной корой. Валери опустилась на холодную каменную скамью, втиснутую между могучих, переплетенных корней. Каин остался стоять рядом, прислонившись к толстому, шершавому стволу, его фигура сливалась с тенями, лишь бледное пятно лица и светящиеся в темноте глаза выдавали присутствие.

Она смотрела на этот неясный силуэт, на два холодных голубых угля во тьме. Вопрос, гвоздем сидевший в ее сознании с момента их разговора в кабинете, с той ужасающей ночи в Подмосковье, наконец сорвался с губ. Тихий, но отчетливый, как удар колокола в ночной тиши: – «Каин... – она сделала паузу, чувствуя, как замирает ее сердце. – Как становятся вампиром?»

Тишина под ивой стала абсолютной, казалось, даже птицы смолкли. Она увидела, как он медленно, с хищной грацией, выпрямился, оторвавшись от ствола. Его глаза в темноте вспыхнули – не алым признаком жажды, а холодным, бездонным сиянием, как у глубоководного чудовища, уловившего движение в темноте. Это был свет древнего, нечеловеческого знания и смертельной опасности. Он сделал один бесшумный шаг к скамье, нависая над ней. Его тень поглотила ее силуэт. Голос, когда он заговорил, был низким, вибрирующим, наполненным мощью веков и чем-то невыразимо чужеродным.

«Обращение, – произнес он, и слово повисло в воздухе, тяжелое, зловещее, как заклинание некроманта. – Высший акт доверия... или величайшее из проклятий, что может обрушить один проклятый на другого.» – Он сделал паузу, давая осознать вес сказанного. «Сородич должен испить твоей крови. До последней капли, до самой грани небытия. До того мига, когда пульс – лишь нить, а взгляд – уже погружен по ту сторону жизни.» Его голос стал шепотом, ледяным и проникающим в саму душу. «А затем...» – еще одна пауза, затянувшаяся в вечность, – «...затем он должен влить в умирающий сосуд свою витэ – проклятую кровь. Смешать тьму с твоей угасающей жизнью.» Он наклонился еще ниже. – «Если смертное тело примет дар... если душа не разорвется под его чудовищной тяжестью...» – в его глазах вспыхнуло что-то нечитаемое – то ли отвращение, то ли древняя боль – «... рождается вампир.» Его голос стал жестким, как обсидиан. «Разделив проклятие. Вечный голод. Вечное отречение от солнца со своим Сиром... – Он выпрямился, сияние его глаз в темноте было невыносимым. – Забудь этот вопрос, Валери.»

Последние слова прозвучали не как совет, а как приговор верховного суда. И в них Валери с ужасом и странным, запретным трепетом уловила нечто иное – ревнивое, абсолютное обладание. Он не хотел делить ее ни с кем. Даже с самим проклятием. Лунный свет, холодный и пронзительный, рассекал листву плакучей ивы. Валери съежилась в тонкой шали, чувствуя, как морозная сырость пробирается сквозь ткань, она казалась сейчас несущественной защитой не столько от вечерней сырости, сколько от тяжести его слов, от самого факта его существования. Воздух в саду был насыщен запахом влажной земли и увядающих растений. После его рассказа об обращении, о вечном голоде, вопрос казался неизбежным, почти кощунственным. Он задел нечто глубинное, древнее – страх перед чудовищами во тьме, перед потерей бессмертной души, в обмен на... это.

«Ты...» – ее голос сорвался, стал шепотом, едва различимым над шелестом листьев, словно она боялась разбудить нечто дремавшее в саду, – шелестом, который внезапно показался ей шепотом самой ночи. «Ты... обращал кого-нибудь...?»

Каин стоял неподвижно, слившись с темным стволом ивы, его черный силуэт растворялся в тенях, он казался олицетворением самой ночи. Лишь глаза – два голубых огня, холодные и нечеловечески яркие в полумраке, – выдавали его присутствие, как звезды, затерянные в бездне веков. Они смотрели не на нее, а сквозь нее, в какую-то бесконечно далекую точку времени.

«Нет,» – ответил он. Одно слово. Четкое, окончательное. Оно упало в тишину сада без эха колебаний. Просто факт его вечности, высеченный в камне. Ни тени сожаления, ни оправданий, ни даже намека на любопытство о том, как могло бы быть иначе.

И почему-то именно это лаконичное, лишенное всякой эмоции «нет» заставило Валери задрожать. Не просто от холода, который пробирался под шаль. Дрожь шла изнутри, мелкая, предательская, как электрический ток, пробегая по рукам, сжимавшим края шали так, что костяшки пальцев белели. Она стиснула челюсть, пытаясь подавить эту слабость, заглушить физический отклик на его неприступность. На его абсолютную инаковостью, перед вечностью, которая была пустой. Он не создал себе подобных. Никогда не разделял это проклятие. Он был один. Всегда. И это «нет» звучало страшнее любого признания в сотнях обращенных душ.

«Значит ли это, что и я.... недостаточно значима, чтобы нарушить его правило?» – Мысль была абсурдна и поразительно мучительна одновременно.

«Тебе холодно,» – заметил Каин. Голос был ровным, бархатистым, но в самой его интонации прозвучала неоспоримая воля, скрытая за констатацией факта. «Пойдем в дом. Сумерки – не время для смертных в саду. Особенно таких хрупких, как ты, » – невысказанное незримо висело в воздухе. – «С твоим здоровьем, переживаниями. С такой кровью.«

«Нет,» – она покачала головой, упрямо глядя в темноту сада перед собой, отказываясь встретиться с его взглядом. Воздух, холодный и чистый, был ей необходим. Как щит. Как пространство, чтобы перевести дух, осмыслить этот обвал – его откровения и его «нет». Внутри дома, среди гобеленов, абстрактных скульптур и теней, она чувствовала себя пойманной. Здесь, под открытым небом, была иллюзия свободы. Хрупкая, но ощутимая, чтобы осмыслить его «нет». Почему оно вонзилось так глубоко? Почему отозвалось этой жалкой дрожью? Было ли это сочувствием к нему? Или ужас перед вечностью, лишенной связей? Перед его вечностью.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь перевести разговор, уйти от этой внезапной слабости, от стыда за свою дрожь. «Расскажи...» – голос сорвался, и она с силой выдохнула, заставляя себя говорить громче. «Расскажи, о способностях тех, кто теряет душу. Что человек получает взамен? Силу, скорость... способность видеть в темноте?» Вопросы вырвались почти по-детски наивными, попыткой укрыться за скорлупой любопытства от нахлынувшего страха и смущения, остаться в прохладе ивы еще ненадолго.

Каин слегка склонил голову, словно прислушиваясь к ночи, или к биению ее сердца – слишком быстрому, слишком громкому в тишине сада. Он понял маневр, это бегство в интеллектуальное, и позволил ему состояться.

«Видим,» – подтвердил он, и его голос обрел оттенок профессорской отстраненности, словно он говорил о биологии редких насекомых. «Тьма для нас – не препятствие, как день для тебя, Валери. Кроме того, некоторые из нас могут видеть не только форму, – ауры живых существ – мерцающие коконы света, цвет которых выдает сияние жизни, холод страха, ложь, желание. Дисциплина «Прозрения». Другие повелевают тенями леса и ночи, животными – крысами в подвалах, волками в лесу, мыслью вливаясь в их примитивный разум. «Анимализм». «Третьи...» – он сделал едва заметную паузу, – «...движутся так быстро, что становятся лишь дрожанием воздуха, невидимым для смертного глаза. «Стремительность». Мы можем гипнотизировать взглядом или голосом – «Доминирование», стирать память. Давать приказы. Гнуть волю. Заставлять сердце остановиться от ужаса одним шепотом. Затягивать раны... или разрывать плоть силой мысли. Усиливать тело до пределов, немыслимых для твоей хрупкой биологии. Каждый клан... культивирует свои извращенные таланты». Он говорил спокойно, но каждое слово было как камень, брошенный в тихий пруд ее восприятия, расходящийся кругами ужаса в ее представление о реальности.

Валери слушала, и старые, полузабытые детские страхи – о существах, видящих в темноте, о чудовищах, подчиняющих волю, – обретали жуткую, осязаемую плоть. Она горько усмехнулась. – «Страшные сказки, рассказываемые взрослыми, в попытке испугать... Они были правдой. Просто взрослые не знали, насколько они правы.» Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать новую волну дрожи. – «И мои прогулки... По тем самым лесным тропам, повторяющиеся раз за разом, несмотря на страхи, сотканные из историй, из журналов с жуткими картинками, несмотря на страшные шорохи, несмотря ни на что... Они привели меня не к сказочному миру. Они привели меня к тебе. К настоящей тьме.»

Тишина вновь повисла, звенящая, сотканная из шепота листьев, пропитанная запахом земли и невысказанного. Казалось, сам сад затаил дыхание. Потом она повернула к нему лицо, ее глаза, большие и темные в лунном свете, отчаянно искали его взгляд, пытаясь прочесть в них хоть что-то.

«Каин...» – имя сорвалось с губ шепотом, почти мольбой. «Что такого в моей крови? Почему... ты чувствуешь ее так остро?» – и главное, мучительное: «Чувствуют ли ее другие?».

Он не ответил сразу. Казалось, он вслушивался в ночь, в шелест листьев, в далекий лай собаки, в самую суть ее вопроса, в ее пульс, стучащий в висках как барабанная дробь, в музыку ее жизни. Он вдыхал аромат ее страха – острый, смешанный с чистотой ее крови. Этот запах сводил с ума.

«Она... чиста,» – наконец произнес он. Слово звучало странно, непривычно на его устах, как признание. – «Насыщенна жизнью. Как горный источник, бьющий из недр скалы. В ней есть... отзвук того, что мы утратили навеки.» Он сделал едва заметную паузу. «И да, другие чувствуют. Как почувствовал бы любой Тореадор с извращенным вкусом к прекрасному. Или голодный Бруха, ищущий лишь силу, чтобы сокрушить». Голос был лишен эмоций, но в нем звучала непреложная, ужасающая истина. Приговор.

Горькая улыбка тронула губы Валери. Она выглядела потерянной, бесконечно усталой в этом сизом, обманчивом свете луны, пробивающимся сквозь листву. Как маленькая птица, понявшая, что стекло, в которое она билась, – лишь начало клетки. Ее прекрасный вид обрел печальный образ перед лицом вечности и голода.

«Значит, это был лишь вопрос времени,» – прошептала она, глядя куда-то в пустоту между черными стволами деревьев. «Вопрос времени, когда кто-то нашел бы меня и...» Она не договорила. Слово «съел» застряло в горле, слишком примитивное, слишком страшное для произнесения вслух. «Просто ты оказался первым... самым терпеливым охотником.» Ее плечи сгорбились под тяжестью этой мысли, под тяжестью собственной предопределенности, шаль окончательно сползла, обнажив хрупкую линию шеи.

Каин внезапно двинулся. Не с его обычной хищной сдержанностью, а решительным, почти резким шагом. Он пересек разделявшее их пространство за два шага и сел на холодный камень скамьи рядом с ней. Не вплотную, сохраняя пространства, но достаточно близко, чтобы она снова ощутила волну холода, исходящую от него, его нечеловеческую ауру. Камень скамьи под ним не дрогнул, не издал ни звука.

«Ты рисуешь себе обреченность слишком поспешно, Валери,» – сказал он. В его голосе не было ни прежней насмешки, ни ледяного приказа. Была... странная, незнакомая твердость. Стальная нить уверенности. «Мир ночи жесток, да. Он построен на крови и интригах. Но он не сводится к простой, животной охоте. Есть правила. Законы, написанные кровью, иерархии и маскарад. И ты...» – он сделал едва заметную паузу, будто взвешивая слова, – прозвучавшую как обет чего-то невыразимо тяжелого – «...находишься под моей защитой. Это не пустая галантная фраза. Это закон, который признают даже те, кто жаждет моей смерти. Пока ты со мной, пока тень моей власти падает на тебя, твоя кровь неприкосновенна для других. Это... данность».

Его слова должны были успокоить. Но они лишь приоткрыли дверь в другую, более личную бездну – бездну ее собственного одиночества, которое существовало задолго до него. Она не смотрела на него, уставившись на свои сцепленные на коленях пальцы, на тонкие линии суставов, выступивших белым под давлением.

«Обреченность...» – она тихо повторила его слово, как эхо. «Каин, я думала о ней... задолго до того, как узнала о твоем мире. О настоящей тьме...» – голос ее стал тише, глубже, уходя внутрь себя. – «Мир людей... всегда был для меня чужим. Как будто я смотрела на него сквозь толстое, мутное стекло, вставленное в мои глаза кем-то другим еще при рождении. Я видела формы, слышала звуки, но смысл ускользал. Как они могут... так?» – голос стал еще интимнее, хотя она говорила о самом главном страдании. «Смеяться над чужим унижением, смотреть на падение подобных себе? Ни их смех – часто жестокий, ни их слезы – часто показные, ни их любовь – шумная, вульгарная – не находили во мне отклика. Я искала... тишины. Смысла, который не лежит на поверхности, как медный грош. Я находила его в строчках книг, давно почивших людей, в тишине на рассвете, в одной-единственной фразе, высекающей искру в душе. Я чувствовала себя... призраком за стеклом. Наблюдателем на чужом пиру. И эта обреченность – быть вечной посторонней – была моей спутницей куда раньше твоих клыков. Я ничего не находила в их мире. Там, в одиночестве, под сенью старых деревьев, я чувствовала... почти покой. Почти понимание.» – Она замолчала, потрясенная собственной откровенностью, дрожью в голосе, которая на этот раз была не от страха, а от боли давнего одиночества, этим потоком сокровенного, выплеснутым в ночь к существу, которое было воплощением всего, чего она боялась. «Зачем?» – пронеслось в голове. «Зачем я говорю это ему?» Была ли это жалость к себе? Или отчаянная попытка быть понятой хоть кем-то, даже им?

Она резко встала, шаль соскользнула с плеч и упала на влажный гравий, но она не нагнулась, чтобы поднять ее. Дрожь вернулась, сотрясая все тело.

«Мне пора. В комнату. Я... смертельно устала.» – голос дрожал. Она больше не могла выносить эту близость, эту темноту, его слушающее молчание, которое казалось ей теперь невыносимым вторжением. Она чувствовала себя обнаженной перед его взглядом.

Каин не стал ее удерживать. Он медленно поднялся, с беззвучной неторопливостью.«Конечно,» – его интонация была мягкой. «Я провожу тебя.»

Они шли обратно в немом молчании. Он шел чуть сзади, как тень, как неотступный страж. Его бесшумные шаги на мягкой земле были единственным напоминанием о его присутствии – призрачном и неотступном. Гравий под ее ногами скрипел, нарушая заговор ночной тишины. Огни особняка, зажженные невидимой рукой Люсьена, светились вдалеке желтыми, немигающими глазами – островками тепла и иллюзорной безопасности в бескрайнем море тьмы.

У подножия широких каменных ступеней террасы она остановилась, не поворачиваясь. Запах старого камня, влаги и увядающих осенних цветов смешался внутри нее.

«Доброй ночи, Каин,» – бросила она через плечо, уже нащупывая ногой первую ступеньку, желая только одного – бегства.Она жаждала укрыться в стенах своей комнаты.

«Спокойной ночи, Валери,» – его голос донесся сзади, низкий, бархатный, обволакивающий. «Спокойной ночи» –звучало как заклинание. Как невысказанная угроза всему, что могло нарушить этот сон.

Она сделала шаг, потом еще один, но на середине лестницы замерла, будто споткнувшись о собственный страх и странную, неотвязную надежду. Вопрос, который горел на языке, вырвался прежде, чем она успела его осмыслить, как крик из глубины тоскующей по жизни души.

«Когда...» – она обернулась, все еще стоя на ступеньке, глядя вниз на его высокую, темную фигуру, застывшую у подножия лестницы. Луна выбралась из-за рваных облаков, серебряным, холодным серпом осветив его бледное, прекрасное лицо. Он выглядел как древнее изваяние, как божество ночи, замершее на пороге своего храма. «Когда мы вновь поедем в город? В Женеву? Или... куда-нибудь еще, где есть люди... свет?»

Казалось, он взвешивал не столько дату, сколько саму необходимость этого шага, риски, которые он в себе нес – и для его спокойствия. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на глазах, все еще блестящих от недавних эмоций, впитывая каждую деталь – страх, надежду, усталость.

«Скоро,» – наконец произнес он голосом, обволакивающим, как сам ночной воздух. Слово прозвучало обетом. «Когда я буду уверен, что город безопасен. И что ты... готова. Мы поедем» – Он сделал едва заметную паузу, вбивая гвоздь в крышку гроба ее сомнений. – «Под моей защитой».

Валери кивнула, больше не в силах вымолвить ни слова. Она развернулась и почти побежала вверх по оставшимся ступеням, не оглядываясь, чувствуя его взгляд. Тяжелая дверь комнаты захлопнулась за ней, отсекая ночь, холод, запах трав и его неотступное, вечное присутствие.