Глава 28. Полночь у Женевской воды

Последние аккорды вальса растворились в ночном воздухе, словно призраки рассеявшихся мелодий, оставив после себя лишь эхо и тихий шелест расходящихся пар. Было далеко за полночь. Фонари на площади бросали длинные, дрожащие тени, похожие на растянутые пальцы ночи. Валери стояла, слегка пошатываясь, опираясь на холодный камень парапета. Грудь вздымалась под темно-вишневым бархатом, розовые губы приоткрыты, ловя прохладный, влажный воздух с озера. Адреналин танца, этот краткий побег в чистую физическую близость, схлынул, оставив после себя приятную, но изматывающую дрожь в ногах и странную пустоту. Она чувствовала его взгляд на себе – пронзительный, всевидящий. Он слышал, как громко стучит ее сердце – барабанная дробь жизни в тишине его вечности, как кровь приливает к щекам, согревая кожу под его наблюдением. Каин стоял рядом, неподвижный и свежий, как будто они только что вышли из затененных залов особняка, а не кружились под холодными звездами целую вечность. Его грудь не вздымалась, губы не хватали прохладный воздух. Ее же дыхание было прерывистым, влажным облаком на морозном воздухе.

«Ты устала,» – констатировал он. Голос был ровным, в нем не было осуждения. Просто факт, неопровержимый и бесстрастный. – «Энергия требует восстановления. Пойдем.»

Они свернули с освещенной площади в узкую, мощеную булыжником улочку, ведущую вниз, к черной глади воды. Воздух стал гуще, солоноватее, смешался с дымком жареного миндаля из еще не закрытой лавки и запахом влажных камней. И вот он – маленький ресторанчик, приютившийся прямо у кромки воды, как раковина на берегу. Теплый, медовый свет из его окон дробился в черной глади озера длинными, золотыми змейками отражений. Внутри – камерность, почти интимность. Горстка столиков, пара влюбленных, слившихся в полумраке угла, тихая, томная мелодия джазового контрабаса, струившаяся из старинного патефона.

Каин выбрал столик у самого окна, с видом на бескрайнюю ночную ширь озера и мерцающие, словно россыпи отдаленных звезд, огни противоположного берега. Он отодвинул стул для Валери – жест галантности, отточенный веками, от которого нельзя отказаться. Она села, чувствуя, как дорогой бархат платья мягко обволакивает уставшие мышцы, как холод мраморного пола сквозь тонкую подошву туфель напоминает о вечном холоде напротив.

Официант, юноша с усталыми глазами, словно возник из полумрака за стойкой. Каин лишь кивнул – ему ничего не нужно, только вода. Валери заказала легкий бульон и озерную рыбу – тело требовало топлива после изнурительной капитуляции танца. Она смотрела в окно, на темную, бездонную воду, где золотые змейки света дрожали, как живые. Красота места, уют ресторанчика, его присутствие напротив – все это казалось страшной, изощренной пантомимой. Она сидела здесь – воплощение юной, цветущей жизни в роскошном платье, с невероятно красивым, утонченным юношей, чьи черные, слегка вьющиеся волосы были так же безупречны, как и в начале вечера, и чья кожа отливала фарфоровой белизной в теплом свете лампы. Со стороны – идеальная пара. Романтическое свидание у воды. Но правда, скрытая под бархатом и безупречными манерами, была чудовищна. Горечь, острая и соленая, подкатила к горлу.

Каин наблюдал. Его голубые глаза, казалось, не просто читали, а изучали каждую тень мысли, каждую тень боли, отражавшуюся на ее лице, как слабое эхо на поверхности озера. Он видел эту горечь, это смятение, эту попытку примирить ужас с сиюминутной красотой. Его собственная одержимость ею была почти физической тяжестью в груди – древним, неутолимым голодом, привычкой, которую он сжимал в тисках воли. Видеть ее здесь, живую, уязвимую, вдыхающую аромат еды, чувствующую вкус на языке, ощущающую тепло супа – это было и пыткой Тантала, и извращенным, сладким наслаждением мужчины, созерцающего редкую красоту. Он сидел ровно, спина прямая, пальцы спокойно лежали на столе – маска невозмутимости Вентру, скрывающая бурю под ледяной гладью.

Еду принесли. Аромат бульона и свежей зелени. Валери ела медленно, почти без аппетита, но тело, измученное эмоциями и танцем, требовало подкрепления. Каин не сводил с нее глаз. Он не просто смотрел – он любовался. Линией ее шеи, скрытой бархатом, но известной ему до последнего пульсирующего сосуда. Игрой теплого света в рыжих прядях, выбившихся из укладки и падающих на бледную кожу. Тонким изгибом запястья, когда она подносила ложку ко рту. Легкой морщинкой на переносице, когда она задумывалась, глядя в темноту за окном. Эта одержимость была опасна, он знал. Она делала его уязвимым. Но отвести взгляд было выше его сил. Она была его самой ценной, самой опасной частью.

Тишину, нарушаемую лишь тихим джазом и плеском воды у причала, прервала Валери. Голос ее был тихим, но четким, как удар хрустального колокольчика в почти пустом зале.«Знаешь...» – начала она, глядя не на него, а на вилку в своей руке, на отражение света в серебре. – «Я никогда не знала, кем буду, когда окончательно вырасту, но если я и позволяла себе мечтать, мои мечты всегда обращались к искусству. Я мечтала стать искусствоведом, путешествовать, видеть мир.» – Слова висели в воздухе, хрупкие, как роспись по стеклу. «Работать в каком-нибудь тихом музее. С фонариком в руках исследовать чердаки старых особняков. Искать... забытые шедевры. Рассказывать людям о красоте, которую они проходят мимо, не замечая, не желая видеть.»

Каин не удивился. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки полной узнавания, как если бы он нашел ожидаемый штрих на знакомом полотне.«Я помню наши беседы,» – сказал он, его голос звучал низко, бархатисто. – «Босх и его адские видения, Шопен и его ноктюрны тоски, викторианская готика с ее зашифрованными посланиями в камне... Твой ум всегда искал узор, смысл, красоту в хаосе творчества. Это... редкость.» – Он отпил глоток ледяной воды из бокала, поставленного перед ним без просьбы. Конденсат стекал по гладкому стеклу. «Искусствоведение... Достойное поприще для острого ума и чуткой души, способной уловить шепот чужих творений.»

Она подняла на него глаза. В них был немой вопрос и тень былого огонька – того самого, что горел в ней, когда он был лишь загадочным, опасным, но человечным собеседником, а не раскрывшим клыки монстром.

«Но это... все это,» – она сделала неопределенный жест рукой, включая и его, и этот уютный ресторан, и весь свой новый «жизненный» уклад, – «разве это оставляет место для музеев? Для пыльных чердаков? Для... человеческого поприща?»

Каин поставил бокал с тихим, точным звуком. Его взгляд стал пронзительным.

«Твои мечты, Валери, не разрушены,» – произнес он с ледяной убежденностью. – «Они трансформированы. Переосмыслены в новом... контексте. Искусство вечно. Оно не зависит от географии или обстоятельств смертных.» Он сделал паузу, его глаза изучали ее, заставляя слушать. «Ты будешь заниматься тем, чем пожелаешь. Читать, изучать, писать эссе – если это твое желание. Особняк вместит любую библиотеку, какую ты назовешь. А я...» – в его голосе прозвучала древняя уверенность, – «...знаю места. Хранилища, архивы, частные коллекции, где пылятся артефакты и манускрипты, о которых твои академические музеи и не слышали. Шедевры, созданные не только человеческими руками.»

«Но рядом с тобой?» – вырвалось у нее. Голос дрогнул, предательски выдавая глубину вопроса. Он касался не только места, но самой сути их связи. Могла ли ее жизнь цвести в тени древнего хищника?

«Конечно, Валери,» – ответил он с ледяной, не допускающей возражений простотой. Его рука легла на стол ладонью вверх – не приглашение, а демонстрация границ, как на карте его владений. – «Рядом со мной. Под моей защитой. И с доступом ко всем ресурсам, необходимым для расцвета твоего ума и таланта. Это не клетка для птицы. Это... оранжерея для редкого цветка.»

*****

Они вышли в ночь, которая стала еще холоднее, острее, насыщеннее запахом воды и далеких Альп. Озеро дышало сыростью и тайной. Звезды, яркие и холодные, как алмазы в короне ночи, рассыпались по бархатному небу. Тишину нарушал лишь гипнотический плеск волн о древние камни набережной и далекий, тоскливый гудок ночного теплохода, бредущего по черной глади. Луна, тонкий серебряный серп, бросила дрожащую, мерцающую дорожку на темную воду – путь в никуда, или приглашение?

Каин подвел Валери к ждущему Майбаху, где за рулем, невидимый и всевидящий, сидел Люсьен. Открыл дверь. Она, усталая до дрожи в коленях, до ватности в костях, попыталась сесть сама, но ноги, преданные адреналином и эмоциями, подкосились. Быстрее, чем она успела вскрикнуть или упасть, его рука – сильная, холодная, неотвратимая – оказалась под ее локтем, поддержала, приняла ее вес, помогла опуститься на мягкое сиденье салона, пахнущее кожей и холодом. Прикосновение было мимолетным, но она почувствовала его нечеловеческую силу и... абсолютную уверенность.

Машина тронулась, мягко скользя по спящим, залитым лунным светом улицам Женевы. Тепло салона, мерное, убаюкивающее гудение мотора, глубокая усталость – все это обрушилось на Валери тяжелой, сладкой волной. Голова ее непроизвольно склонилась. Она боролась со сном, пытаясь удержать взгляд на мелькающих за окном огнях фонарей, на силуэтах спящих зданий, но веки становились свинцовыми, неодолимыми. Неловкое движение на повороте – и ее голова, потеряв опору, коснулась его плеча.

Он не отодвинулся. Не произнес ни слова упрека или удивления. Не замер в напряжении. Просто принял. Позволил ей оставаться в этом неловком, глубоко интимном положении, ее теплое дыхание касалось его холодной шеи. Валери, слишком измотанная, чтобы сражаться с физиологией или условностями, позволила векам сомкнуться. Дыхание выровнялось, стало глубоким, спокойным, безмятежным. Она уснула. Доверилась мраку и хищнику.

Каин смотрел на нее. В полумраке салона, освещенная лишь призрачным сиянием приборной панели и проблесками уличных фонарей, она казалась еще хрупче, еще беззащитнее. Длинные ресницы лежали веером на бледных, почти прозрачных щеках, губы, чуть приоткрытые, были влажными и розовыми. Ее сон был глубоким, без сновидений – редкая милость после недавней бури. И в этом была страшная, невыразимая красота и ирония судьбы: хищник, несущий в логово свою добычу. Его лицо, обычно замкнутое в маске ледяного аристократизма, в тени салона смягчилось на мгновение, стало почти... задумчивым. Взгляд, скользнувший по ее лицу, по беззащитно обнаженной линии шеи, где пульсировала жизнь под тонкой кожей, был лишен ожидаемой жажды. В нем было нечто иное – завороженность. Любование хрупким чудом жизни, доверившимся его мрачной силе. Он не трогал ее. Не поправлял выбившуюся прядь. Просто смотрел, слушая тихий, ровный ритм ее дыхания и глухой, живой стук сердца под ребрами – музыку, бесконечно более сладкую и сложную, чем любая симфония мира. Его одержимость нашла новую, тихую, почти нежную форму.

*****

Особняк встретил их безмолвными тенями. Каин вышел первым. Обогнул машину, его движение было плавным, как скольжение тени. Открыл дверь. Валери не проснулась. Она потонула в глубоком сне усталости и странного, обретенного в машине спокойствия.

Он наклонился. Осторожно, с невероятной для его силы нежностью, словно боясь разбить нечто хрупкое, подхватил ее на руки. Она невесомо повисла у него на груди, голова уткнулась в вырез его рубашки, под твердый угол челюсти. Он понес ее вверх по широкой мраморной лестнице, мимо немых гобеленов, мимо скульптур, застывших в вечном ожидании, мимо окон, за которыми лежала бескрайняя, темная пустота ночного озера. Его шаги были бесшумны, как у призрака. Только ее дыхание, ровное и теплое, нарушало тишину коридоров.

В ее покоях, залитых лунным светом, струившимся сквозь высокие окна, он уложил ее на широкую кровать с балдахином. Расстегнул пряжки изящных туфель – его холодные и точные пальцы не дрогнули, не задержались. Снял их, обнажив хрупкие ступни. Натянул на нее прохладное шелковое покрывало, скользнувшее по бархату платья. Стоял у кровати несколько долгих мгновений, глядя на спящую девушку. В темноте комнаты его фигура была лишь более темным силуэтом на фоне серебристых окон, воплощением Морфея, пришедшего проверить сон спящей красавицы.

«Спокойствие...» – подумал он, и мысль была холодной и ясной. – «...После бури. После вальса. После осколка и слез. Хрупкое перемирие, Валери. Ты приняла мою руку. Ты уснула у моего плеча. Что вырастет на этой новой, удобренной кровью и доверием почве? Цветок познания? Или новый, еще более острый шип для моей вечности?»

Не производя ни звука он бесшумно вышел, закрыв за собой тяжелую дверь с глухим, окончательным щелчком. Валери осталась одна в огромной комнате, пронизанной лунным светом, под незримой, но неусыпной защитой его темной власти. С призраками данных обещаний и невысказанным вопросом, витавшим в прохладном воздухе: была ли эта близость шагом к чему-то новому, или лишь изощренной формой пытки для них обоих? Ночь за окнами, теперь глубокая, беззвездная, поглотившая серебряный серп луны, хранила молчание. Но в особняке у озера поселился новый, незнакомый оттенок тишины – ожидание.

*****

Каин стоял у окна своего кабинета, недвижимый, как одна из мраморных статуй в холле особняка. Его тень, удлиненная и искаженная лунным серпом, тянулась по стене, сливаясь с узором гобеленов, изображавших забытые охоты и давно истекшие кровью трагедии. Казалось, воздух был наполнен ею – ароматом ее сна, теплом человеческого тела, излучаемым под дорогими тканями, сладковатой влажностью дыхания, смешанным с запахом озера, все еще хранящимся в ее рыжих прядях. И под этим – вечный, леденящий фон его существования: бездонная пустота, что скрывалась за безупречной человеческой маской.

«Она приняла руку,» – вихрь мыслей кружился в его сознании, холодный и аналитичный, как всегда, но сегодня с примесью чего-то нового, незнакомого. «Не только предложение о танце. Приняла близость в машине. Доверила сон. Добровольно опустила щит, пусть и под гнетом усталости.» Это была крошечная победа, добытая не Дисциплиной Вентру, а... Танцем? Обещанием пыльных реликвий? Иронично. Его пальцы, спрятанные в карманах брюк, непроизвольно сжались. «Доверие – опаснейшая из ловушек. Для нее. И для меня.»

Оно обнажило ее беззащитность. Оно делало его уязвимым – эта мысль вызвала ледяной всплеск древней силы, готовой сокрушить любое посягательство. Мысль, что чужой взгляд мог упасть на нее сейчас, спящую, беззащитную, под его кровом, вызвала в нем ледяной всплеск древней силы Вентру, готовой сокрушить любую угрозу.

Он отвернулся от окна, его силуэт растворился в глубоких тенях комнаты. Бесшумно, как сгусток ночи, он прошел через кабинет, его шаги не оставляли следа на толстом персидском ковре. В гостиной, примыкавшей к спальне, он остановился у огромного окна. Внизу дышало озеро – черное, бескрайнее, вечное. Как и он.

«Что посеяно сегодня?» – вопрос вновь повис в прохладном воздухе. – «Робкая надежда на жизнь среди монстров? Или грядущее разочарование, когда она поймет истинную цену моей 'оранжереи'?» Он вспомнил искру в ее глазах за ужином – вспышку живого интереса при слове «искусствоведение», мгновенно погашенную тенью страха. Страхом перед ним. Перед вечной ночью, в которую он втянул ее. «Можно ли сохранить свет под стеклянным куполом, не гася его?»

Легкий шорох – не звук, а сдвиг воздуха. Каин обернулся с молниеносной скоростью Вентру, лицо – непроницаемая маска. В дверном проеме стоял Люсьен. Безупречный, как всегда, в костюме цвета полуночи, но на его лице играла привычная полуулыбка, в глазах – холодная оценка художника, разглядывающего опасный сюжет. Он держал серебряный поднос с хрустальным графином, наполненным темной, густой субстанцией – кровью и единственным бокалом.

«Господин,» – Люсьен склонил голову, его голос был тихим, как шелест шелка. «Полагаю, после... насыщенного вечера, ужин не повредит и вам». Он поставил поднос на низкий столик из черного дерева. Его темные глаза скользнули в сторону двери в спальню, затем вернулись к Каину. В них читалось не праздное любопытство, а холодная оценка ситуации. – «Валери... благополучно доставлена в гавань сновидений? Вряд ли ее сны столь же изысканны, как вальс под звездами, но хотя бы безмятежны?»

Каин подошел к столику, взял бокал. Кровь была свежей, капли конденсата стекали по гладкой поверхности графина.

«Она спокойна,» – ответил он, его голос был ровным, но в нем прозвучал незримый барьер, запрещающий дальнейшие расспросы. Он отпил глоток, ощущая, как холод растекается внутри, не утоляя вечной внутренней жажды. «Ее энергия исчерпана. Тело требует восстановления.»

Люсьен кивнул, его взгляд скользнул по безупречному, но все же слегка помятому в танце костюму Каина, – немому свидетелю редкой физической близости. Уникальное зрелище.

«Энергия смертных – настолько же восхитительна, сколько и мимолетна, не правда ли?» – заметил он с ледяной сладостью в голосе. – «Как падающая звезда в вечной ночи. Тем ценнее моменты, когда она горит столь ярко. Танго на площади Плас-дю-Бург-де-Фур... Пикантное зрелище. Напоминает старые баллады о смертных, танцующих с нежитью на краю пропасти.» Он сделал паузу, наслаждаясь возможностью коснуться запретной темы. – «И каков же вкус этого... доверия, господин? Слаще витэ?»

Каин поставил бокал с резким, но тихим звоном. Его голубые глаза, лишенные звездного отблеска озера, стали глубинами арктического льда, впившись в Люсьена. – «Твое любопытство подходит к черте, Люсьен,» – произнес он низко, и воздух в комнате стал ощутимо холоднее. «Вопрос ее доверия, как и вкус ее крови – должен касаться только моих мыслей. Запомни: то, что происходит между мной и Валери, не является предметом для твоих эстетических экспериментов или циничных аналогий.»

Люсьен замер, слегка напрягших. Галантная маска на миг дрогнула, обнажив на миг древний, инстинктивный страх перед бездной силы своего господина. Он знал, что их с Каином многое связывает, но ходить по этой грани было не позволено даже ему. Он склонился в поклоне, глубоком, почтительном, но не рабском.

«Простите, господин. Метафора была неудачна. Я лишь... восхищался сложностью игры. Света и тьмы. – Люсьен выпрямился, лицо – вновь безупречная маска. – Дом спокоен. Периметр под контролем. С вашего позволения, я удалюсь?»

Каин кивнул, один резкий кивок. Люсьен исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в темноте коридора.

Каин остался один. Он подошел к окну, глядя на бескрайнюю черную гладь. Вода Лемана отражала холодные звезды, как бездонные глаза ночи. Образ Люсьена, сравнившего их с балладой о танце на краю пропасти, застрял в сознании. Тореадор, как всегда, был точен. Они действительно танцевали на краю. Она – над пропастью его мира, его голода, его бессмертной скуки. Он – над пропастью собственной одержимости, которая могла поглотить и ее, и последние остатки его железного контроля.

«Оранжерея,» – мысль вернулась к его же собственным словам в ресторане. «Защищенное пространство. Контролируемые условия? Но жизнь внутри... настоящая ли она?» – Он вспомнил искру в ее глазах при упоминании поисков забытых шедевров. Этот огонек был диким. Принадлежал ей. Не ему. Он не был порождением его мира. Огонек надежды, который он, возможно, обрекал на угасание.

Внезапный, резкий звук прервал его размышления – приглушенный, но отчетливый всхлип из спальни. Каин замер, его сверхъестественный слух уловил сбивчивый ритм дыхания, прерывистый шепот, полный ужаса. Ее кошмар.

Он пересек гостиную за долю секунды. Дверь в спальню была приоткрыта. Он заглянул внутрь, оставаясь в тени косяка.

Валери металась на кровати. Бархатное покрывало сползло на пол. Ее лицо было полно немого страха, брови сведены, губы беззвучно шептали что-то. Капли пота блестели на лбу в лунном свете. Она сжала подушку, как якорь в бушующем море ужаса.

«Нет... Пожалуйста... Не сейчас... Не здесь...» – вырвалось из ее сдавленного горла, обрывки фразы, полной отчаяния.

Каин знал природу этих кошмаров. Ледяное прикосновение его собственных клыков к ее шее. Тени Подмосковья и Женевского особняка, сплетшиеся в адский хоровод памяти. Вальс разбудил не только надежду, но и глубоко запрятанные страхи.

Он стоял на пороге, невидимый наблюдатель. Вмешаться? Применить легкую Дисциплину, чтобы усыпить глубже, стереть кошмар? Но это было бы вторжением. Насилием над и без того поврежденным сознанием. Он видел, как она боролась сама, как ее тело напрягалось, отталкиваясь от незримого чудовища.

Валери резко села на кровати, глаза широко распахнуты, полные неосознанного ужаса. Дыхание прерывистое. Она оглядела огромную, залитую лунным светом комнату, как дикая птица, ищущая угрозу. Ее взгляд скользнул по теням, по креслу, по дверному проему... и задержался на его силуэте, слившемся с темнотой дверного проема.

Она не вскрикнула. Не отпрянула. Просто замерла, всматриваясь в него. Страх в ее глазах не угас, но смешался с узнаванием и немым вопросом.

«Каин?» – ее голос был хриплым от крика, который так и не вырвался наружу. Одиноким.

Он сделал шаг вперед, в полосу лунного света. Его лицо оставалось непроницаемым, но он не прятал взгляда.«Да, Валери» – сказал он тихо, но так, чтобы слова достигли ее. «Это лишь тени прошлого, кошмары.» Его голос был якорем в бурном море ее паники. Утешением и констатацией его власти над настоящим. Здесь и сейчас он был сильнее ее кошмаров.

Она сглотнула, все еще дрожа. Взгляд ее блуждал по комнате, цепляясь за знакомые очертания мебели в серебристом свете, за его неподвижную фигуру.

«Или такая же реальность,» – прошептала она, устало откидывая рукой волосы со своего лица.

«Сегодняшний вечер на улицах был для тебя таким же кошмаром, Валери?» – его голос приобрел оттенок горького вопроса, прерывая ее. «Женева не порадовала тебя?» – Он сделал еще один шаг, не приближаясь к кровати. Дистанция – щит для них обоих. «Каким бы не был твой ответ – ты в безопасности. В этом доме. В эту ночь.» Он подчеркнул слова, давая им вес клятвы, скрепленной кровью и силой.

Валери медленно выдохнула, плечи опустились. Дрожь стихала, но дыхание оставалось частым, поверхностным. Она не благодарила. Просто смотрела на него, в глазах – глубокая усталость и остаточный ужас. Она потянула покрывало, укрывшись им до пояса, создавая маленький островок защиты.

«Разве это важно, был ли этот вечер кошмаром для меня. В любом случае, не думаю, что смогу уснуть, кажется мне не хватает воздуха,» – призналась она тихо, избегая его взгляда. «И сердце... Оно слишком быстро бьется.»

Каин молчал несколько мгновений. Его взгляд скользнул по ее сжатым пальцам, по напряженной линии плеч. Он чувствовал нарастающую паническую атаку внутри нее – состояние, знакомое ему лишь по медицинским книгам, но физиология страха была универсальна. «Ты ощущала это состояние раньше?» – он тихо спросил, голос утратил повелительные ноты, став почти мягким. Нейтральным инструментом в шторме.

«Да...» – выдохнула она, сжимаясь. – «Тьма комнаты в детстве, школьный гардероб... темнота, головокружение, мысль, что я умираю.» – она замолчала, не продолжив, слова вырывались прерывисто, как будто их вытаскивали клещами из памяти. Могла ли она говорить с ним о своей боли, делясь сокровенной памятью, тем, что осталось только для нее.

Каин молча повернулся. Подошел к массивному креслу у стены – белому острову в полумраке. Сдвинул его. Не к кровати, но ближе. Достаточно, чтобы его присутствие было ощутимым щитом, бесшумно погрузившись в него. Его поза была непринужденной, но внимательной.

Дыши, Валери, – сказал он просто, голос – ровный фундамент в зыбком мире ее страха. – Медленно. Глубоко. Считай вдохи. Пять секунд – вдох. Пять – выдох. – Пауза. Он видел, как ее грудь судорожно вздымается. – Смотри в окно. На лунную дорожку на воде. Видишь? Она движется. Медленно. Повторяй за ней. Вдох... Выдох... Я здесь. Ничто не войдет.

Его инструкции были четкими, практичными якорями в реальности: дыхание, свет на воде, его незыблемое присутствие. Он не предлагал руку, не вторгался в ее пространство, но был маяком, о который разбивалась волна паники.

Валери зажмурилась, потом открыла глаза, глядя на серебристую полосу на черной глади Лемана. Попыталась дышать, как он сказал. Поначалу дыхание срывалось, прерывалось всхлипами. Но его голос звучал снова, спокойно, настойчиво, направляя:

«Пять... Вдох... Чувствуй воздух... Холодный... Пять... Выдох... Выпускай страх... Смотри на воду... Движение...»

Медленно, мучительно, волна паники начала отступать. Судорога в груди ослабла. Сердцебиение перестало бить молотом в уши. Дыхание углубилось, стало чуть ровнее. Она не плакала. Просто сидела, уставшая до глубины души, глядя на луну, слушая его тихие, размеренные указания. Он помог ей, не прикоснувшись ни разу. Словами. Присутствием. Контролем над хаосом, который был его стихией.

Страж, охраняющий ее от других хищников, включая химер сна.

Валери посмотрела на него. Потом вновь на озеро, дрожащую лунную дорожку на его глади. Молчание повисло – тяжелое, наполненное невысказанным: ее страхом, его необъяснимой терпимостью, призраками кошмара и странной близостью их недавнего танца. Она откинулась на подушки, не сводя глаз с окна. Каин сидел в кресле, неподвижный, его профиль был вырезан лунным светом на фоне ночи. Его синие глаза не светились – они просто смотрели в ту же темноту, что и ее. Но его присутствие было осязаемым барьером, физической реальностью между ней и бездной.

Так они и встретили рассвет. Она – всматриваясь в мерцающую воду, пытаясь загнать тени обратно в глубины памяти, слушая его ровное, редкое напоминание: «Дыши». Он – бодрствуя в своем каменном троне, храня молчаливую вахту. Ни слова о прошлом. Ни слова о будущем. Только тишина особняка, лунный свет и незримая нить перемирия, протянутая над пропастью. В этой тишине, под неусыпным взглядом вампира, существа из человеческих кошмаров, Валери постепенно ощутила, как ледяные пальцы кошмара разжимаются. Не было покоя. Но было... затишье. Хрупкое, как первый лед на озере, подаренное его холодной, непостижимой волей.

Рассвет пришел неспешно, окрасив небо над Женевой в грязновато-розовые и сизые тона. Он не принес тепла, но развеял самые густые тени ночи. Каин поднялся. Движение было плавным, но окончательным, разрывающим заклинание часового молчания.

«Рассвет,» – констатировал он. – Отдыхай, теперь тени отступили.» – Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Валери видела, как его силуэт растворяется в серых сумерках коридора.

Она осталась одна. Но ощущение абсолютной, давящей изоляции не вернулось. Его сменило другое – странное, двойственное. Бездна была все так же близка. Но будто через нее перекинули невидимый, хрупкий мост из тишины и ровного дыхания. И стражем на том конце моста стояла сама бездна, принявшая на ночь облик юноши, в лице необъяснимо терпеливого вампира.