Глава 15. Омовение призрака

Дверь ванной закрылась, и гулкая тишина особняка отступила, сменившись стерильным гулом вентиляции. Она нашла на двери маленькую, но прочную латунную щеколду и задвинула ее. Металлический щелчок отозвался в тишине, создав хрупкую, но ощутимую иллюзию защищенности — крошечный суверенитет в несколько квадратных метров. Валери прислонилась спиной к прохладному дереву, закрыв глаза. Воздух здесь был стерильным, тяжелым от пара и удушающего аромата дорогих роз, смешанного с химической нотой хлорки. Но и он не мог перебить запаха крови, все еще стоявшего внутри нее.

Открыв глаза, она увидела, что ванная комната — не убежище, а продолжение его холодного величия. Белый мрамор с серебристыми прожилками холодно поблескивал, отражая свет. Огромная ванна, утопленная в подиум, казалась бездной, готовой поглотить.

Пальцы едва слушались, расстегивая застежки испачканного платья — единственного свидетеля ночи. Ткань, некогда алая, теперь пропитанная запекшейся кровью, с легкостью упала на пол. Она не смотрела на свое тело в отражении — сейчас оно казалось чужим, помеченным невидимой скверной.

Подойдя к ванне, она с силой повернула краны. Вода хлынула с глухим ревом, пар заклубился, затягивая зеркала белой пеленой. В её мыслях не было ни намека на комфорт — жар должен был выжечь всё: следы его пальцев, губ, прикосновений.

Боль прожигла ступни, поднялась по ногам, вырвав сдавленный стон. Ощущение стало якорем, единственным, что удерживало в реальности. Погрузившись с головой, она почувствовала, как вода сомкнулась над ней, на мгновение унося все звуки — собственное прерывистое дыхание, гул в ушах, навязчивый шепот воспоминаний.Под водой царила оглушительная тишина и жгучее покалывание кожи. И тогда, в этой подводной гробнице, ее тело содрогнулось от беззвучного крика. Горло свело спазмом; губы, сжатые в узкую щель, выпустили воздух, за которым последовал глухой стон, заглушаемый толщей воды. Она кричала в безмолвную утробу, пока в легких не кончился воздух.

Валери всплыла, откинув мокрые пряди; вода вокруг нее окрасилась в мутно-розовый цвет — смытые слезы и ее собственная кровь. Кусок мыла, пахнущий розой, скользнул в руках. Она намылила ладони до густой пены и начала механически мыться, словно пытаясь стереть не только грязь, но и память. Каждое прикосновение вокруг ран вызывало резкую боль и сдавленный стон, но она лишь сильнее терла, желая ощутить чистоту под кожей.

Рыжие, яркие как медь волосы безжизненно облепливали лицо. Она наклонилась, вновь погрузив голову в подводную тишину. Вынырнув, откинула волосы назад и схватила флакон с шампунем, пахнущий все теми же удушающими розами — насмешка над металлическим привкусом крови, пропитавшим все вокруг. Она втирала пену в кожу головы снова и снова, пока пальцы не свело от усилия.

Вода остыла, когда она решила покинуть ее, дрожа от холода. Мраморный пол обжег босые ступни. Она сделала неосторожный шаг, и нога, скользнув по мокрой поверхности, едва не поехала вперед. Поймав равновесие и ухватившись за холодный край раковины, она почувствовала, как сердце на мгновение провалилось в пустоту от этого простого испуга. Обернувшись в огромное полотенце — еще один предмет роскоши — Валери вытерла шею, игнорируя боль. Ее рука коснулась запотевшего трилистника зеркал, стирая конденсат. Ее отражение дрожало в безжалостной полировке. Чистая. Бледная, словно призрак. С глубокими синяками под глазами и с двумя нестираемыми следами на шее — следами того, как он забрал её часть.Она резко отвернулась в приступе тошноты.

Спальня встретила ее ледяным дыханием. Воздух, не согретый паром из ванной, обжег влажную кожу. Она огляделась, ища что-то тяжелое, чтобы подпереть дверь, создав еще один барьер. Но комната была безупречна и пуста. Лишь низкий бархатный пуфик у трюмо показался ей достаточно массивным. Она с трудом придвинула его к двери, уперла в дерево. Жалкая преграда, которая не остановит никого, но хотя бы предупредит ее скрипом. На тумбочке у массивной кровати, где раньше стояла капельница, теперь лежали две вещи: аккуратно сложенная ночная рубашка из шелка и маленький блистер с белыми, безликими таблетками. Рядом — клочок плотной бумаги с четким почерком: «По 1 таблетке утром и вечером».

Валери смотрела на таблетки. Знакомая, острая горечь поднялась из глубины. Рука сжалась в кулак. Швырнуть. Швырнуть их в эту бездушную роскошь, в зеркало, в его лицо. Отказаться. Назло. Но что это изменит? Ослабит ее еще больше. Головокружение, слабость, возможность снова потерять сознание перед ним... Мысль о такой беспомощности была невыносима.

Пальцы, все еще дрожащие от холода и внутренней бури, с трудом выдавили одну таблетку. Она положила ее на язык и сделала глоток воды из хрустального стакана (кто его подал? Когда?). Вода была ледяной. Таблетка застряла, царапая горло. Она сглотнула с усилием, чувствуя, как она скользит вниз.

Валери сбросила полотенце. Шелк сорочки скользнул по коже — прохладный, обманчиво нежный. Она погасила свет, и комната погрузилась в абсолютную тьму. Из-за тяжелых снежных облаков не просачивалось ни лунного света, ни звезд — лишь глухая ноябрьская мгла. Она легла на спину, но боль в шее заставила ее повернуться на бок, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Последний бастион перед миром, который перестал существовать.

Валери ждала сон, что мог подарить временное забвение, но вместо этого ум, заточенный страхом, начал лихорадочно прочерчивать маршруты побега. Окно — не открывается. Дверь — ведет в холл, оттуда — в другие, неизвестные комнаты. Лестница вниз, парадная дверь... заперта? Ее мысли метались по этому лабиринту, натыкаясь на непреодолимые стены на каждом шагу. И сквозь этот хаос проступали воспоминания о нем. Она с невероятной, мучительной ясностью видела теперь каждую деталь, которую тогда предпочитала не замечать: его бледность, скорость, с которой он мог возникнуть рядом, поймав её, или сила его тела, явно выходящая за понятие «мужской силы». Она снова и снова перебирала их встречи, и каждая из них, лишенная флера очарования, представала как цепь предупреждений, как серия знаков, которые она, ослепленная странным влечением и интеллектуальным любопытством, упорно игнорировала. Она корила себя за эту слепоту, за глухоту к инстинкту, который шептал ей об опасности.

Она уткнулась лицом в подушку, и тело содрогнулось от беззвучных рыданий.

***

Каин сидел в кресле, неподвижный, как изваяние, в кабинете, пропитанном запахом старой кожи и власти. Тяжелые дубовые панели поглощали любой звук; массивный стол был завален папками с гербами швейцарских банков и ультратонким ноутбуком — анахронизмом в этом царстве старины. Единственный источник света — настольная металлическая лампа — отбрасывал резкий овал на разложенные документы, оставляя его лицо в тени.

Рядом с папкой, помеченной знаком «Genève Sécurité», стоял хрустальный стакан. Идеально чистый. Ни капли крови, только холодное сияние граней. Каин не смотрел на бумаги. Его взгляд был устремлен в черное зеркало окна, где отражались лишь смутные очертания комнаты и его собственное лицо — маска невозмутимости. Но в глубине глаз плавала нехарактерная тень раздраженной озадаченности. Или досады?

Его мысли занимала Валери.

Образ в столовой стоял перед ним с навязчивой четкостью: бледная, в алом платье, что лишь подчеркивало контраст. Это резало глубже ножа, воткнутого в него.Он понимал, что ее страх был естественной реакцией. Но втайне ожидал большего. Недели их общения, их интеллектуальные поединки должны были оставить след. Он жаждал той самой искры, того дерзкого упрямства, что заставило ее схватить нож. Не этой сломленности духа.

Он понимал, что ее страх — естественный барьер. Но он ожидал... большего. Ту искру дерзкого упрямства, что заставила ее схватить нож в отчаянии. Ту силу духа, что позволила ей встретить его взгляд в подмосковном лесу, в белом платье, полная наивной смелости. Он жаждал борьбы, пусть и обреченной. Не этой сломленности.

Мысль об особняке на берегу Женевского озера, служившем ему убежищем последние десятилетия, всегда была символом контроля, нейтральной территорией. Теперь он стал необходимостью. Мир сородичей был полон хищных глаз. Инцидент с Анной в клубе был предупреждением. Женева — его цитадель. Там Валери будет в относительной безопасности. И ее страх, возможно, переродится во что? В привыкание? Он не знал. Но это был единственный логичный ход.

Времени не оставалось. Слишком мало, чтобы дать ей опомниться. Но медлить было нельзя. Рисковать ею — или своим собственным, тщательно выстроенным существованием — он не мог.

Он резко отодвинул от себя папку, и пальцы непроизвольно сжались. Возможно, это была ошибкой. Тактическим просчетом. Возможно, он безвозвратно сломал что-то хрупкое своим напором. Мысль оставила во рту привкус пепла и отвратительной слабости — как плохая кровь.

Взгляд вернулся к окну. За черным стеклом — абсолютная тьма. Такая же, как тьма в глазах Валери, поглотившая последние проблески света. Он надеялся, что в Женеве, вдали от призраков ее прошлой жизни, эта тьма отступит. Что ему удастся не исцелить, но стабилизировать ее. Ради ее выживания. Ради его нужд. Ради их странной связи, которую он не мог отрицать.

Лампа была погашена одним движением. Кабинет погрузился во мрак, такой же плотный и беспросветный, как за стеклом. Лишь в углу слабо мигали зеленые огоньки индикаторов на сейфе, словно глаза ночного хищника. Он растворился в темноте, оставив свои размышления в безмолвии комнаты. Завтра начиналась новая глава — отъезд и вечное падение.