Глава 14. Женевский приговор

Тишина, воцарившаяся после инцидента с ножом, была плотной и гулкой. В ушах у Валери стоял звон, смешанный с бешеным стуком собственного сердца. Она стояла, опираясь на резную спинку опрокинутого стула, и мелкая дрожь, исходившая из самого нутра, сотрясала ее, как в лихорадке. Она видела, с какой невозмутимостью он извлек лезвие из своей груди. Видела его взгляд — в нем читалось не гнев, а некое странное, почти интеллектуальное восхищение ее жалкой, отчаянной попыткой сопротивления. И это было невыносимее любой ярости — это было окончательным признанием ее бессилия.

Каин поднялся. Его движение было плавным и лишенным суеты. Он поправил пиджак с безупречной точностью, аккуратно скрыв зияющую прорезь — маленькую, досадную царапину на безукоризненном фасаде. Его взгляд, утративший прежнюю хищную игру, стал холодным и аналитичным. Он изучал ее: каждую судорогу дрожи, открытую шею с пульсирующими венами — этот демонстративный жест, превратившийся в свидетельство поражения. Он видел заплаканное лицо, но важнее была пустота в глазах, сменившая пламя ярости. Он вспоминал ее живой, пытливый взгляд, тот, что был у девушки в осеннем лесу, пахнущей цветами. Теперь перед ним была лишь тень. Ее сердце билось под ребрами, но казалось, было сковано цепями страха. И это разочаровывало. И было неудобно, как испачканная страница в редкой книге.

Его взгляд скользнул по остывшему бульону, от которого уже не поднимался пар, по ножу на ослепительно белой скатерти — орудию, поставившему точку в ее бунте.

— Сопротивление истощает тебя, Валери, — сказал он ровно, без упрека, просто констатируя факт. — Оно лишь истощает те силы, которые тебе еще понадобятся.

Валери не ответила. Ее губы были плотно сжаты. Она смотрела сквозь него, в темноту за высоким окном, словно надеясь разглядеть в ночи хоть какой-то просвет, знакомый силуэт для спасения.

Он сделал один неторопливый шаг вдоль стола. Не приближаясь, но его присутствие внезапно стало ощутимей, как сгустившийся перед грозой воздух.— Твой страх естественен, — сказал он, останавливаясь.Его голубые глаза, холодные, как глубины альпийского ледника, приковали ее взгляд, вынуждая встретиться с ними. Валери съежилась, но не отвела глаз, впившись в этот ледяной взор немым укором. В глубине ее расширенных зрачков, под слоем страха, тлела лишь искра — не ярости, а горького, бездонного отчаяния.— Но он непродуктивен. Он мешает видеть реальность.

— Этот дом, — он сделал легкий, почти небрежный жест, очерчивая пространство, стены, портьеры, сверкающий хрусталь, — может быть разным. Его можно наполнить страданием. Постоянным и изматывающим.Он выдержал паузу, давая смыслу его слов просочиться в самое ее естество.— Или... относительным покоем. Я предлагаю покой. И смену декораций.

Он выждал, наблюдая, как учащается ее дыхание.

— Завтра мы покидаем страну, — продолжил он, и его голос, оставаясь ровным, приобрёл неумолимую окончательность. — Надолго.Слово «надолго» прозвучало как приговор, как щелчок захлопнувшейся дверцы.— Мы летим в Женеву. В старый дом на берегу озера.Это не было предложением. Это была объявленная реальность.— Ты сможешь восстановить силы. Физически и, я надеюсь, морально.

— Я не поеду... — голос Валери сорвался, хриплый от непролитых рыданий, прозвучав чужим, надтреснутым эхом в гулкой тишине. — Ты не можешь просто...Слова застряли в горле. Заставить? Мог. Они оба это знали.

Каин слегка склонил голову. Не в знак понимания, а как подтверждение, что он услышал ее протест.— Женева — оптимальный выбор. Для твоего физического состояния. Чтобы минимизировать неудобства, Валери.Слово «неудобства» прозвучало мягким эвфемизмом для всего случившегося кошмара.

Его взгляд скользнул вниз к ее шее. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто — не жалость, а досадливое признание ущерба, нанесенного хрупкому существу. Или нечто более глубокое, мгновенно подавленное стальной волей.

— Соберись с силами для перелета, — его голос вновь обрел бесстрастную ровность. — Мы вылетаем утром.Он повернулся к выходу. Его фигура в дверном проеме, озаренная светом из холла, казалась монолитом, высеченным из самой ночи — незыблемым и подавляющим.— Советую распорядиться оставшимся временем разумно. Это сбережет душевные силы. Они тебе понадобятся.

Уже на пороге, не оборачиваясь, он бросил через плечо:— Ужин остыл. Поешь, если голодна. Если нет — оставь. Черное платье — твое.

Он вышел, оставив дверь распахнутой. Не как жест доверия, а как демонстрацию. «Попробуй бежать. Мы оба знаем, чем это кончится».

Валери осталась одна. Гулкая тишина столовой сжимала виски, давя на барабанные перепонки. Запах остывшего бульона, трюфелей и мяса, смешанный с едва уловимым металлическим запахом, вызывал новый спазм тошноты. Она посмотрела на нож, лежащий на ослепительно белой скатерти; клинок тускло поблескивал.

Еда была едва тронута, бульон остыл. Медленно, как сомнамбула, отодвинув стул с жутким скрежетом по паркету, она поднялась. Шаги отдавались глухим эхом, подчеркивая ее одиночество. Она шла не к двери. Она шла обратно по знакомой лестнице. В свою новую, ужасающую реальность. Пламя сопротивления не угасло в ней окончательно, но теперь оно лишь тлело, как уголек на ветру, задуваемое ледяным дыханием его неумолимой воли. Женева ждала.