Глава 13. Черный бархат

Дрожь, не утихавшая с момента пробуждения, сотрясала ее изнутри. Слезы хлынули с новой силой — соленые и беспомощные, оставляя жгучие дорожки на щеках. Она оттолкнулась от стекла, подошла к трюмо и вцепилась в его холодный край, пока костяшки пальцев не побелели. В зеркале отразилось призрачное существо: бледное лицо, изможденное, с глубокими тенями под красными глазами; тонкая фигура в алом платье, испачканном запекшейся кровью и слезами. И ужасная белая повязка.

Отчаяние, смешанное с ядовитой, обжигающей яростью, перехлестнуло через край. Валери впилась ногтями в край пластыря и потянула его. Клейкая лента оторвалась с болезненным звуком, обнажив на нежной коже воспаленную, алую полосу. Она швырнула ее на пол, как швыряют нечто оскверняющее.

В зеркале зияли две раны. Два темно-багровых, отвратительных цветка, воспаленных по краям, с черной, запекшейся сердцевиной. Они пульсировали в такт бешеному, неистовому стуку ее сердца, и каждая пульсация отзывалась в теле тупой, леденящей болью, навязчивым эхом пронзительного укуса его клыков, влажного, ужасающего звука его сдавленных глотков. Прикосновение кончиков пальцев к горячей, воспаленной коже вокруг ран вызвало новую, горькую волну тошноты.

И тогда ее взгляд упал на кровать. Там, на серебристом покрывале, лежало черное, бархатное платье. Безупречное в своей лаконичной строгости, с той самой тайной глубиной, что присуща лишь самой непроглядной тьме, поглощающей любой намек на свет. Оно лежало не как предмет гардероба, а как молчаливый ультиматум. «Облачись в меня, — казалось, шептало оно. — Отрекись. Прими мои правила».

— Нет, — выдохнула Валери, и ее голос сорвался в хриплый, беззвучный шепот.

Горечь и непоколебимая, отчаянная решимость сплелись воедино в ее сжатом горле.— Никогда.

Она отвернулась, не позволив себе прикоснуться, не позволив взгляду надолго задержаться на этой насмешке. Время текло тягуче и безжалостно, как густой сироп. Сумерки за окном сгущались, превращаясь в непроглядную тьму ноябрьской ночи. Где-то внизу, в недрах особняка, царила гробовая, давящая тишина.

Когда комната погрузилась во тьму, собрав остатки воли, она спустилась вниз. Ее шаги отдавались громким эхом в мраморной пустоте холла.

Каин стоял в проеме столовой, его безупречный силуэт почти сливался с тенями, лишь белизна его рубашки и воротника мерцала в полумгле. Он окинул ее медленным, всевидящим взглядом. Его темные брови едва заметно, почти неуловимо поползли вверх. Он увидел ее — все в том же алом, помятом платье, с бурыми пятнами ее собственной крови. Увидел открытую шею с теми самыми, пульсирующими, как живые, ранами — кощунственными украшениями, которые она выставила напоказ. Увидел бледное, искаженное страданием и ненавистью лицо. Ни намека на черный бархат. Ни тени покорности. На его губах, холодных и идеально очерченных, дрогнуло нечто, поразительно похожее на искреннее, почти восхищенное удивление.

— Тебе не понравилось платье? — произнес он, и его бархатный голос, тихий, заполнил собой все пространство. — И... повязка тоже. — Пауза, взгляд скользнул по ее шее, задержавшись на свежих ранах. — Смелый, хотя и безрассудный поступок. Оголять свежую рану — не лучшая идея.

Валери прошла мимо него, не удостоив взглядом, выпрямив спину в струну, в которой дрожали все мускулы. Она демонстративно держала голову высоко, выставляя напоказ свои раны — немой вызов, знак ее отчаянного сопротивления. Воздух ударил в нос — густой, теплый, сложный запах еды, с нотками трюфелей и дичи, смешанный с незнакомыми специями, от чего её желудок свело.

Столовая была столь же стерильно-холодной, как и все в этом доме. Стол, накрытый для двоих, ослеплял белизной льняной скатерти. Тонкие свечи в низких подсвечниках отбрасывали на стены пляшущие, насмешливые тени. Хрусталь бокалов ловил и дробил их свет. Приборы были сервированы лишь для одного человека.

Каин подошел к ее стулу, движение его руки было исполнено галантной плавности, но она грубо перехватила инициативу, схватила тяжелую, резную спинку и с оглушительным, протестующим скрежетом отодвинула его сама, плюхнувшись на сиденье и уставившись в пустоту перед своей тарелкой.

Он сел рядом. Его движения оставались выверенными, экономичными. Легким движением пальца он пододвинул к ней тарелку — почти прозрачный бульон в глубокой пиале, от которого поднимался насыщенный, удушающе-богатый аромат трюфелей и дичи.

— Тебе необходимо есть, Валери, — сказал он, наливая в ее высокий бокал воды. Жидкость заиграла гранями, сверкая холодной, обманчивой чистотой. — Это бульон. Его готовили специально для тебя.

В его собственном бокале плескалась субстанция густого, темно-рубинового цвета. Валери вздрогнула, увидев его. Это было не вино. Слабый, но отчетливый металлический запах ударил ей в нос, напоминая о сути кошмара, и тошнота смешалась с леденящей дрожью.

— Ты... убьешь меня? — прошептала она, и голос ее прозвучал хрипло, но четко, разрезая тяжелый воздух.

Взгляд ее был прикован к столовому ножу, лежавшему справа. Длинное, тонкое, отполированное до ослепительного, хищного блеска лезвие из настоящей стали. В ее воспаленном сознании оно сверкало иным светом. Светом последней надежды. Единственным оружием в этом аду.

Каин сделал маленький глоток из своего бокала. На его губах не осталось и следа рубиновой жидкости.— Все эти усилия, — он легким движением кисти указал на стол, на еду, на хрустальный графин с водой, — не для твоей смерти, Валери.Его взгляд скользнул по ее шее, на которой чуть проступила алая кровь.— Я предлагаю тебе не смерть.

Он сделал движение, чтобы встать — вероятно, чтобы наложить новую повязку.

Слово «смерть», произнесенное с ледяным спокойствием, стало тем спусковым крючком. Бабушка, усыпленная его ложью. Родители в своем слепом мире. Это черное платье. Этот ужин. Его маска человека. Все слилось в единый вихрь ярости и безнадежного отчаяния. Мыслей не было. Лишь древний инстинкт — выжить, ранить, хоть чем-то зацепиться за свою уничтоженную жизнь.

Каин не успел подняться. Рука Валери метнулась к ножу. Сталь холодно и уверенно легла в ее ладонь, стала продолжением ее воли. Она вскочила так резко, что тяжелый стул с оглушительным грохотом опрокинулся на паркет. Одним стремительным рывком она преодолела расстояние стола. Отчаяние придало ее ослабевшим от потери крови мышцам нечеловеческую силу. Она вонзила нож ему в грудь, чуть левее центра, туда, где под тонкой тканью дорогого костюма должно было биться сердце.

Сталь вошла в ткань, в плоть — с глухим, влажным, противоестественным звуком, похожим на разрезание спелого, но лишенного косточки плода. Валери замерла, тяжело дыша, вся вжавшись в рукоять ножа, торчащую из его груди. Она ждала. Ждала крика, хрипа, падения, хоть малейшего подтвертельства, что может причинить боль этому существу, тени его уязвимости.

Но Каин лишь слегка откинулся в высоком кресле. Ни звука. Ни гримасы боли. Лишь легкое, почти недоуменное приподнятие темных бровей на его бесстрастном, мраморном лице. А потом... в глубине его голубых глаз вспыхнул огонь. Не гнев. Не ярость. Яркое, почти ликующее сияние понимания и потрясенного восхищения. На его идеальных губах расцвела самая что ни на есть настоящая, почти нежная улыбка. Он посмотрел на нож, торчащий из его груди, как на нелепый, но бесконечно трогательный подарок, а затем медленно, очень медленно поднял этот гипнотический взгляд на нее. В нем не было и тени раздражения. Лишь глубочайшее, неподдельное изумление.

— Бесполезная, но красивая ярость, Валери, — произнес он тихо, и его голос был бархатистым, обволакивающим, как дым дорогого ладана. — Пусть этот огонь поможет тебе жить в новом для тебя мире.

Он медленно поднял руку. Не чтобы оттолкнуть, не чтобы вырвать оружие. Он положил свою ладонь поверх ее руки, все еще в смертельной судороге сжимавшей рукоять ножа. Его прикосновение было легким, почти ласковым, но неотвратимо фиксирующим, словно приковывающим ее к месту.

Валери застыла. Она чувствовала под пальцами холодную кость рукояти, чувствовала его ледяную кожу поверх своей, видела эту улыбку и полное, абсолютное отсутствие боли. Это было за гранью понимания. За гранью ужаса. Ее порыв смелости испарился, оставив лишь леденящую пустоту и всепоглощающий, парализующий страх. Она попыталась дернуть рукой, вырвать нож, но его рука, лежащая поверх ее, была неподвижна, как гранитная глыба. Он не давил, не причинял боли — просто держал. Удерживал ее и ее жалкое оружие с абсолютной, унизительной легкостью.

— Ты... ничего не чувствуешь? — выдохнула она, и голос ее был слабым, потерянным.

— Этот нож... — он слегка кивнул в сторону своей груди, произнеся это гипнотически спокойным голосом, будто они обсуждали погоду за окном, — для меня не более чем укол булавки. Костюм бессмысленно испорчен.В его тоне не было ни капли злости или досады. Лишь терпеливая, почти отеческая снисходительность к неразумному, но яркому поступку.— Но твой порыв... бесценен.

Он наконец убрал свою руку. Медленно, с невозмутимым спокойствием, словно совершая давно отрепетированный ритуал, он взялся пальцами за рукоять ножа и извлек клинок. Сталь вышла легко, без единой судороги с его стороны. На острие, тускло поблескивая в отсветах свечей, виднелись капли темной, почти черной жидкости. На ткани его костюма зияла аккуратная прорезь, из которой не сочилось ничего. Он положил окровавленный нож на ослепительно белую скатерть рядом с ее нетронутой тарелкой. Алый след на белизне был отвратителен и ярок.

— Теперь, — сказал он, и его взгляд снова стал ожидающим, — когда ты выпустила пар... может, все же попробуешь еду? Пока она не стала окончательно холодной.

Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось нечто новое, куда более опасное, чем голод или жажда обладания. Чистейший, неподдельный восторг коллекционера, нашедшего дикую, прекрасную птицу, которая даже в таком состоянии пытается выклевать глаза своему владельцу. И эта яростная, обреченная борьба зачаровывала его бесконечно больше, чем любая покорность.

Валери отшатнулась, споткнувшись об опрокинутый стул. Она смотрела на него — на его безупречную невозмутимость, на кровавый нож на скатерти, на эту зияющую прореху в его костюме, которая не значила ровным счетом ничего. Ее собственная рана на шее пульсировала жгучей, унизительной болью. Мир окончательно съехал с осей, потерял все привычные очертания. Она не могла причинить ему вреда. Не могла сбежать. Он же восхищался ее жалкой, отчаянной попыткой убийства, как изысканным жестом, тонким произведением искусства. Это было хуже любого насилия. Это была абсолютная, всепоглощающая власть, обернутая в бархат интеллектуального восхищения.

Слезы вновь хлынули по ее щекам, но теперь это были слезы полного, сокрушительного поражения, окончательного растворения собственной воли в ледяном океане его силы. Она стояла перед ним в алом платье — знамени своей погибшей невинности, испачканном ее же кровью, с открытыми ранами, с окровавленным ножом на столе между ними как памятником ее абсолютного бессилия.

И самым страшным было то, что в его голубых, бездонных глазах она видела не гнев, а лишь терпеливое, ненасытное ожидание. Ожидание ее следующего хода в этой бесконечной, извращенной игре, из которой не было и не могло быть выхода.