Глава 12. Окно

На мгновение, короткое и милосердное, ум Валери ухватился за спасительную мысль: «сон, всего лишь дурной сон». Но реальность обрушилась на неё в своей невыносимой тяжести — тупая пульсация в шее, чужой запах дорогих простыней, гулкая, давящая тишина особняка. Это не было сном.

Бледный, умирающий свет угасающего дня цеплялся за высокие стены спальни, окрашивая их в сизые, унылые сумерки. Она лежала в центре огромной кровати, этом острове из черного дерева и шелка, и ее тело казалось чужим — слабым, разбитым, каждая мышца отзывалась глухой болью воспоминаний. Голова была заполнена гулом усталости и неотпускающим страхом. Капельница исчезла. На месте иглы — лишь маленький, безликий квадрат пластыря, жалкая печать чужого вмешательства.

Острая, как лезвие мысль, пронзила ментальный туман: «Уйти. Сейчас же». Усилием воли, цепляясь за резные столбики кровати, она поднялась. Мир закружился, темные пятна плясали перед глазами. Пол обжег холодом босые ноги, ей показалось, что она ступила на надгробие. Взгляд Валери, отчаянный и полный последней надежды, упал на большое окно — единственный выход в мир, что был ей так отчаянно нужен. Она пошатнулась к нему.

Руки нащупали холодное, абсолютно непроницаемое стекло, уперлись в него с отчаянной силой. Пальцы скользили по идеально гладкой раме, тщетно ища ручки, задвижку, хоть какую-то слабину. Но была лишь безупречная, герметичная линия. Отчаяние сжало горло ледяным кольцом, отнимая дыхание. За окном — мертвое безмолвие. Заснеженный лес, поглощенный ранними сумерками. Ни огонька вдалеке, ни следа жизни. Безлюдно. Бесконечно. Безнадежно.

Ирония ударила по её сознанию с горькой силой. Несколько месяцев, – пронеслось в голове, – в роскошной московской квартире, под присмотром родителей и психотерапевтов, я думала о небытие. Каждое утро было пыткой, каждое зеркало – обвинением. Родители тратили деньги в надежде исцелить то, что, казалось, и не было сломано – дорогие клиники, бесконечные курсы таблеток, чтобы их дочь хотела жить. А теперь? Теперь, когда это чудовище, воплощение всех страшных грез выпило ее крови, когда мир сузился до размеров этой холодной комнаты, она цеплялась за жизнь.

Легкий, едва уловимый скрип половицы за спиной. Сердце Валери бешено заколотилось, ударившись о ребра и отозвавшись острой, рвущей болью в раненой шее. Она обернулась, медленно, как в дурном сне.

В дверном проеме, опираясь плечом о резной дубовый косяк, стоял Каин. Облаченный в тот же темный костюм, он казался воплощением ночи, материализовавшейся в сердце дома. Ткань подчеркивала мертвенную бледность его кожи и мощную, скульптурную линию плеч. Его голубые глаза, лишенные прежней ледяной маски отстраненности, горели странным, глубоким интересом — лукавым, изучающим, почти плененным. Сам факт того, что она смогла встать, что она пыталась бороться, говорил ему о теплящейся в ней жизни, и это завораживало его. Его взгляд медленно скользнул по ее бледному лицу, задержался на белой повязке — его метке, — опустился к тонким, босым ногам, дрожащим от холода на ледяном полу, наконец — задержался на ее позе отчаяния, вцепившейся в неподатливое стекло. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, оттого еще более опасной улыбке.

— Планируешь совершить побег через окно? — Его голос звучал низко, с опасной усмешкой, смешанной с оттенком неподдельного интереса. Острый и неотрывный взгляд, вернулся к ее лицу. — Шелк и мороз — смертельно непрактичное сочетание. Особенно в твоем нынешнем, хрупком состоянии.

— Я должна уйти. — Каждое слово давалось с усилием, как поднятие невыносимой тяжести. — Я не могу... оставаться здесь...

Валери попыталась сделать шаг, оттолкнуться от окна, но слабость накрыла ее новой волной. Она едва удержалась, вцепившись пальцами в холодную раму.— Отпусти меня. Просто отпусти. Я забуду всё, что здесь произошло. Я ничего никому не скажу.

Он видел ее отчаяние. И это зрелище вызвало в нем нечто, смутно напоминающее боль — чувство, которое он не мог и не хотел признавать даже перед самим собой. Каин мягко покачал головой, словно укоряя неразумное дитя.

— Ты едва держишься на ногах. Куда ты пойдешь? Замёрзнуть в нескольких метрах от дома? — Его тон был окрашен почти что сожалением, но глаза оставались холодными, как арктический лёд. — Или ты веришь, что сможешь просто вернуться к своей прежней жизни, сделать вид, что ничего не произошло? После того, что открылось тебе прошлой ночью? — Он сделал паузу, позволив тяжести слов осесть в сознании. — Мой мир, Валери, существует в тени. Знание о нём — это не просто сплетни. Это смертельный приговор. Для тебя. Для тех, кого ты ненароком вовлечешь. Теперь ты моя ответственность. Хотим мы того или нет.

В его глазах на миг вспыхнуло то самое, знакомое по ночи, алое мерцание — краткий проблеск чудовища, мгновенно погашенный и спрятанный под маской.

Валери содрогнулась. Он действительно не был человеком. И это многое объясняло.

— Меня будут искать! — выдохнула она, выпрямляясь и собирая остатки сил. — Мои родители... у них есть возможности. Они не остановятся! — В ее голосе звучала отчаянная, хрупкая надежда – Ты не можешь... удерживать меня здесь! Законы этого не позволят!

Его взгляд стал отстраненным, созерцательным, будто он вспоминал старую, слегка забавную историю.— Твоя семья будет спокойна за тебя, — начал он мягко, и от этой кажущейся теплоты по спине Валери пробежали ледяные мурашки. — Я уже позаботился об этом.

Пол ушел из-под ног, оставив ощущение свободного падения в бездну.— Как? — прошептала она. — Как ты это сделаешь? Как они могут поверить?— Гипноз, — произнес он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — Убедительная иллюзия.— Ты... — Шепот сорвался с ее пересохших губ, полный абсолютного ужаса. — Ты говорил с моей бабушкой?

Каин кивнул, едва заметно. Его лицо было гладким и непроницаемым.— Твоя семья будет спокойна, — повторил он. — Они будут верить, что ты в надежных руках, в месте, где тебе помогут. Тем более... — он слегка наклонил голову, и в его взгляде мелькнула тень циничной насмешки над человеческими условностями, — ты официально совершеннолетняя. Никаких юридических рычагов. Ты ушла добровольно.

Это была ложь, выстроенная с безупречной, чудовищной точностью, с использованием трещин в ее же прошлом. Это было ужаснее физической боли. Ужаснее самой смерти. Это было осквернение самого святого, что у нее оставалось.

— Они не могут в это поверить... — задыхаясь, прошептала Валери, но в глубине души она знала ответ. Существо, стоящее перед ней, было способно на многое из того, о чем пишут в страшных сказках.

Каин сделал шаг вперед и она инстинктивно отпрянула, прижавшись спиной к ледяному стеклу. Его рост навис над ней, заполняя пространство. Он медленно протянул руку, как жест, похожий на предложение. Его холодные пальцы почти коснулись ее кожи, остановившись в сантиметре, ощущая электрическую дрожь, бегущую по её телу.

Страх и отчаяние смешались в ее груди с новой, всепоглощающей ненавистью. Он «позаботился». Он все предусмотрел. Каждую деталь. И мир снаружи, ее мир, проглотил его ложь. Слезы жгли глаза, подступая комом к горлу, но она сжала губы, впиваясь ногтями в ладони. Не сейчас. Не перед ним.

— Я никогда не приму этого, — прохрипела она, и голос ее дрожал, но в нем горел неугасимый огонь непримиримости. — Никогда.

Каин опустил руку. В его глазах, таких бездонных, что казалось, в них можно утонуть, промелькнуло что-то неуловимое — тень разочарования? Мимолетная досада? Или лишь усиление того лукавого, хищного интереса к ее сопротивлению?

— «Никогда» — это очень долгое слово, Валери, — произнес он тихо, почти задумчиво, глядя в пространство за ее спиной. — Особенно для меня. Многое изменчиво. Многое требует терпения. А я очень терпелив. Отдыхай. Тебе нужны силы. — Его оценивающий взгляд скользнул по ней: бледность, тени под глазами, повязка на шее. — Ужин будет готов позже.

Он повернулся к кровати. На серебристом покрывале, рядом с тем местом, где она лежала и где еще хранился отпечаток ее тела, лежал безупречно сложенный пакет из плотной, черной бумаги с едва заметным тиснением логотипа. Каин достал его содержимое. Платье развернулось в его руках, струясь тяжелым, глубоким цветом ночи. Черный бархат. Безупречный, лаконичный крой, кричащий о парижском ателье высшего класса и баснословной цене. Никаких лишних деталей, только совершенство линий, скрывающее силуэт и обещающее роскошную элегантность и холодную, бесстрастную красоту. Он аккуратно развернул его до конца и положил на покрывало, как предложение.

— Взамен испорченного платья. Химчистка справится с кровью, но тебе придется его снять, — произнес он, и его пальцы на миг коснулись бархата, скользнув по нему с почти ласковым жестом.

Затем он вышел.

Валери осталась одна. Прижавшись лбом к ледяному, неподатливому стеклу, она смотрела, как за окном сгущаются сине-медные сумерки, погребая заснеженный лес под непроглядный покров ночи. В отражении стекла, искаженном и призрачном, как ее надежды, она видела свое лицо – бледную маску с глазами, полными непримиримости и отчаяния. И ниже – на шее, поверх белой повязки, тускло поблескивало в полумраке бриллиантовое ожерелье – его дар. Оно сияло в отражении холодными, бесплодными искрами. Платье из черного бархата лежало на кровати, как приглашение к следующему акту трагедии. Ее старый мир умер, а новый был наполнен предательством и болью.