Глава 11. Белый саван

Снег за окном покрывал мир безупречной белизной, превращая реальность в безмолвную гравюру. Сознание Валери медленно всплывало из небытия, словно сопротивляясь возвращению в тело, ставшее для него чужим. Первым пришло ощущение света — ослепительно-белого, отраженного от снежной пелены. Он прожигал тонкие веки, заставляя их вновь сомкнуться. Затем — тяжесть. Свинцовая усталость и гулкая, пульсирующая пустота. Она попыталась пошевелить рукой, и волна тошноты, горькой и предсказуемой, подкатила к горлу. Но настоящей болью, заставившей её застонать и приковавшей к настоящему, была шея.

Память возвращалась обрывками, окрашенными в багровые тона: мерцающие тени от пламени камина, танцующие на стенах, и его глаза. Не голубые ледники, в которых она тонула все эти месяцы, а иные — бездонные, пылающие изнутри алым пламенем. И боль. Невыносимая, рвущая сознание, растворяющая «я» в первобытном животном ужасе.

Он причинил ей вред. Этот постулат был единственным, что ее разум, отчаянно цеплявшийся за нормальность, мог принять. Тот, к кому ее душа тянулась с иррациональной силой. Тот, в чьем присутствии она впервые за долгие годы ощутила призрачное дыхание жизни. Теперь же ее сознание, как затравленный зверь, металось между отрицанием и леденящим душу осознанием, боясь не выдержать тяжести произошедшего.

Ее рука инстинктивно дернулась. На тыльной стороне ладони был пластырь, а под ним — холодная игла капельницы. Прозрачная трубка тянулась к стойке, где висел флакон, и каждая капля, сочившаяся в ее вены, была молчаливым подтверждением тяжести случившегося. Она лежала в его постели. В огромной кровати из черного дерева, утопая в холодном шелке. Чужая, давящая роскошь.

Сердце, словно испуганная птица, забилось в истеричной аритмии, и боль в шее вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Дрожащие пальцы потянулись к горлу, нащупав плотную повязку, скрывающую свидетельство кошмара.

Дверь открылась беззвучно. Каин замер на пороге, и она впервые увидела его таким — не притворяющимся человеком, а тем, кем он был на самом деле. Безупречный костюм, словно вторая кожа, облегавший неестественно статную фигуру, белизна рубашки, идеально уложенные волосы. В глубине глаз, тех самых, что вновь стали обманчиво-спокойными после ночного безумия, таилась целая вселенная отчаяния, вины и той железной воли, что способна была подавить и то, и другое.

— Резкие движения сейчас — роскошь, которую ты не можешь себе позволить, — его голос был тише обычного, отполированно-мягким, но в нем угадывалась стальная сердцевина.Взгляд его скользнул по капельнице, по ее мертвенной бледности, по повязке. — Ты потеряла большой объем. Восстановление требует абсолютного покоя.Он тщательно подбирал слова, избегая прямолинейности и превращая ночной кошмар в клинический диагноз.

Каин сделал медленный шаг в комнату, оставив дверь открытой — жест, полный иллюзии выбора там, где его не осталось. Поднос в его руках серебрился холодным светом: фарфоровый чайник, изящная чашка, пиала с дымящимся бульоном. Каждое движение было выверено, исполнено той же хищной грации, но теперь закованной в лед самоконтроля.

— Ты... — ее голос был чужим, рожденным в пересохшей глотке. — Что... ты сделал?

Он не ответил. Вместо этого взял стакан с водой и поднес к ее губам трубочку. Прохладные пальцы коснулись ее подбородка — легкое, но неоспоримое давление, мягко направляющее голову.

— Пей. Медленно. Твоему телу нужна жидкость, — в его интонации не было просьбы; это был приказ, облаченный в бархатную оболочку заботы.Она сделала глоток. Холодная вода обожгла пересохшее горло, но была бальзамом. Страх, однако, сжимал горло туже, чем любая рука.

Валери отстранилась, и слезы, горячие и предательски-унизительные, выступили на глазах, застилая ненавистную белизну за окном.— Зачем? — это был не вопрос, а стон, вырвавшийся из самой глубины раненой души. — Зачем ты это сделал? Я... я думала...

Каин поставил стакан. Звук стекла прозвучал невероятно громко в тишине. Его лицо оставалось спокойным, но на мгновение мелькнула тень — не раскаяния, но горькой, саморазрушительной иронии.

— Думала, что я просто мужчина, желающий тебя? — Он произнес это ровно, без интонации, но в самой постановке вопроса звучал приговор ее наивности и его собственному падению.Он взял пиалу с бульоном. Ложка в его руках казалась странным, почти кощунственным артефактом нормальности. — Тебе нужно восстановить силы. Открой рот.

Валери инстинктивно отпрянула, слабость и страх приковали ее к постели. Голос Каина смягчился, став обволакивающим, физически ощутимым, как туман.

— Ты должна принять это, Валери. Позволь мне... обеспечить твое существование сейчас.Слово «позаботиться» он не произнес. Оно было бы слишком циничной ложью. Вместо этого прозвучало нечто более честное и оттого более ужасное.

Она подчинилась, побежденная истощением и гипнотической силой его воли. Теплый бульон обжег язык, и тепло разлилось по ледяной пустоте внутри. Каждая ложка была частью тщательно выверенного ритуала. Его взгляд, пристальный и аналитический, скользил по ее лицу, считывая малейшую гримасу боли, сухость губ, расширение зрачков. Она вздрагивала от каждого его движения.

Чувствуя сухость во рту, она вновь потянулась к воде, пальцы предательски дрожали. Ледяное стекло обожгло кожу. Вода расплескалась на шелк, оставив темное пятно.

— Позволь, — сказал он тихо, обхватывая пальцами ее дрожащую кисть и поддерживая дно стакана другой рукой.Прикосновение было лишено тепла, но исполнено абсолютного контроля. Она вздрогнула, мурашки побежали по коже. Его близость вызывала первобытный ужас, парализующий волю. Он помог ей поднести стакан к губам. — Маленькими глотками. Не спеши, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и убаюкивающе-спокойный.

Она пила, а он держал стакан. Холодная вода была благословением и пыткой одновременно. Его взгляд был прикован не к воде, а к ее шее, губам, к тонкой коже на запястье, где проступали синеватые вены и где он, несомненно, чувствовал бешеный ритм ее сердца. В его глазах на мгновение вспыхнуло то самое, ночное, голодное мерцание, но он подавил его, заставив смотреть на стакан, на воду, на что угодно, только не на этот трепет беззащитной жизни.

Когда она закончила, он так же осторожно забрал стакан. Его пальцы на мгновение — на долю секунды дольше, чем следовало, — задержались на ее коже, будто касаясь не просто тела, а источника тепла, который теперь принадлежал ему.

Она откинулась на подушки, истощенная даже этим минимальным усилием. Слезы высохли, оставив жжение, смешанное с опустошением. Она посмотрела на него, и последняя, отчаянная мольба сорвалась с ее губ.— Я... хочу домой. Просто отпусти меня...

Каин замер. Его рука повисла в воздухе. Голубые, бездонные глаза встретились с ее — полными страха и детской мольбы. В них бушевала война — одержимость против ответственности, голод против странной, новой формы обладания. Уголки его губ дрогнули, складываясь в подобие улыбки, полной трагической обреченности.

— Домой? — он повторил это слово, как незнакомый термин. — Ты едва можешь пошевелить рукой, Валери.Его голос не повысился, но каждое слово было кирпичом в стене, возводимой вокруг нее. В нем не было злорадства, только холодный, неумолимый факт.

Валери закрыла глаза. Сознание ускользало, уносимое волнами слабости. Последнее, что она успела прошептать, прежде чем погрузиться в забытье, было не проклятием, а констатацией, полной горького осознания:— Чудовище...

Ее дыхание выровнялось, став поверхностным и ровным. Лицо на белой подушке казалось хрупким, как у фарфоровой куклы, чью шею уже обвили трещины.

— Отдыхай, — произнес он, и в этом слове не было просьбы. — Капельница поможет.Он добавил это почти про себя, но слова повисли в тихом воздухе комнаты.

Его профиль на фоне ослепительной белизны за окном был резок и прекрасен. Идеальная оболочка, скрывающая древнего хищника от дневного мира. Глаза, теперь лишенные какого-либо намека на безумие, были прикованы к ней — бдительные, полные новой, страшной зависимости, что оказалась сильнее простой жажды крови. Рассвет наступил для мира, но для Валери начались вечные сумерки, где единственным источником света — и вечной тенью — был холодный, пронзительный взгляд вампира, неотступно наблюдающий за каждым ее вздохом в этом новом, навсегда изменившемся доме. Еще одна капля упала из флакона в трубку, отсчитывая секунды ее забытья.