Глава 7. Безумие

Последним пристанищем в эту снежную ночь стал клуб «Insanity», пронзавший тьму неоновым светом. Каин переодел рубашку в машине — все следы недавнего пиршества у отеля были тщательно смыты, и лишь на языке оставался привкус пепла и чужой жизни. Этот бесконечный карнавал плоти и крови, это позорное утоление голода — все продолжалось по накатанной колее. Он вошел в грохочущее чрево зала в черном шелковом пиджаке, не задевая ничьих тел, и толпа расступалась, неосознанно уступая дорогу хищнику, чья аура была холоднее и абсолютнее любого пренебрежения. Он был тенью, скользящей сквозь калейдоскоп психоделических вспышек, отбрасывающих на стены бредовые узоры. Воздух — густой, липкий коктейль из человеческого пота, дешевой парфюмерии, возбуждения и... крови. Невидимой для смертных глаз, но вибрирующей в пространстве для его вампирского чутья — сладковатый, солоноватый соблазн, смешанный с грязью низменных страстей.

За стойкой, подобный идолу в капище безумия, стоял Малкавианец. Лицо его, исполосованное ритуальными шрамами-татуировками, хранило маску ледяного спокойствия, но в глазах, слишком быстрых и бездонных, плавала трещина — хаос, сдерживаемый лишь титаническим усилием воли или химическим вмешательством. Он кивнул, не удостаиваясь вопроса. Пальцы с длинными, чуть изогнутыми ногтями, похожими на когти хищной птицы, извлекли бутыль «Макаллана». Янтарная жидкость, пахнущая выдержанным дубом и обещанием забвения, с тихим плеском наполнила хрустальный стакан. Каин принял его, ощутив под пальцами леденящую геометрию граней. Он провел подушечкой пальца по подтеку конденсата — единственному проявлению чего-то чистого в этом месте.

— Доноры? — Голос Каина был тише гула басов, но прорезал шум, как отточенная сталь.

Малкавианец блеснул белоснежными клыками — улыбкой в его понимании. Его взгляд, скользнув по залу, на мгновение задержался в углу, где мелькало малиновое пятно, а затем метнулся в сторону, указывая на другую, более значительную фигуру в тени.— В алых тонах, угол, — прошипел он, и его взгляд упал внутрь себя. — Но если твой язык жаждет ощутить закат... — Он едва заметно мотнул головой в сторону затемненной ложи, где за столиком сидела пара с темной кожей и неестественно неподвижными, как у кукол, позами. — Сегодня с востока дует ветер. Но вы — лишь один из ликов в толпе... я вижу и другие.

Его последние слова Каин понял с предельной ясностью.

В указанном углу, прижавшись к бархатной обивке, стояла молодая девушка с искусственным блеском в глазах — алкогольным туманом, затянувшим пустоту. Но главное — ее шея. На фарфоровой коже алел синяк цвета перезрелой сливы, прикрытый небрежно повязанной бархатной лентой. Свежая метка хищника и чужой власти. Каин скользнул на соседний стул. Его присутствие сжало пространство вокруг нее, вытеснив воздух. Голос, когда он заговорил, был гипнотическим бархатом, в котором тонула воля:— Здесь слишком шумно. Тебе нужна тишина.

Невидимая стрела его воли вонзилась в ее сознание. Глаза незнакомки мгновенно остекленели, зрачки расширились, поглотив радужку. В них погас последний огонек осознания.— Тишина... — Эхо ее голоса было безжизненным.

Он поднялся, и она послушно поплелась за ним, марионетка на незримых нитях. Он вел ее сквозь извивающуюся плоть — островок гробового холода в адском горниле. VIP-зона. Пустая, затянутая сизым дымом, с бархатными диванами, впитавшими запахи отчаяния и дешевого разврата.

Его клыки нашли цель с безжалостной точностью — центр старого синяка. Девушка издала низкий, блаженный стон. Его дисциплина окутала их, превращая акт насилия для постороннего взгляда — будь он возможен — в иллюзию страстного единения. Аромат горячей крови ударил в голову. «Грязь», — пронеслось в сознании Каина с ледяной ясностью. «Грязь в сосуде». Но жажда, его вечная спутница, была сильнее отвращения. Глотки. Ровно двенадцать. Беспристрастный отсчет. На этот раз ни капли не упало на безупречную белизну рубашки, скрытую под черным бархатом. Он отстранился, и тело безвольно осело на диван, пустые глаза уставились в психоделический потолок.

— Каин... — Шипение, прозвучавшее за его спиной, было слаще меда и острее бритвы. Знакомый голос.

Он обернулся. Анна. Тореадор. Она возникла из мерцающей дымовой завесы, словно воплощенная провокация. Ее платье, сплетенное из нитей, напоминавших лунное серебро, — тончайшая, струящаяся паутина — обволакивало каждую линию тела, подчеркивая и скрывая одновременно, как двусмысленный намек.— Ищешь десерт к полуночи? — Ее губы, цвета спелой вишни, изогнулись в насмешливую дугу. — Я полагала, ты уже нашел нечто более... утонченное. В той подмосковной глуши.

Каин поднес к губам платок и аккуратным, почти небрежным движением стер единственную, невидимую для других каплю с уголка рта.— Слухи, Анна, — это грязь для дураков, — его голос тек, как полированный обсидиан, холодный и гладкий. — Ты показалась мне слишком умной для сплетен. И слишком уязвимой для подобных разговоров.

Последние слова он произнес не вслух. Они ударили прямо в ее сознание, подобно унизительному вторжению, как напоминание о той хрупкой грани, что отделяла ее изысканную маску от его истинной силы.

Анна отпрянула, будто ее ударили по лицу. Серебряные нити ее платья задрожали, выдав вспышку первобытного страха, мгновенно сокрытого. Элегантная маска Тореадора дала трещину. Она знала, кто он, и помнила свое место в иерархии ночных хищников. Ее тон мгновенно сменился на подобострастный, но в нем все еще звучала ядовитая игла:— Мой интерес к нашему... нежданному гостю не более чем забота о гармонии общего салона, Каин, — выдохнула она, но в некогда бархатных интонациях проступила фальшивая нота. — Столь значительная фигура в нашем хрупком мире притягивает взгляды. Позволь мне... оградить тебя от взоров тех, чье восприятие лишено должной... утонченности.

— Любые взгляды, которые я сочту лишними, я обращу в прах, — отсек он, и в его ровном, низком голосе впервые обнажился клинок абсолютной власти.

Он развернулся, оставив в воздухе ледяную пустоту, не удостоив ее более ни взглядом, ни мыслью. Но на миг, в проходе между беснующимися телами, он увидел. Не Анну. Валери. В том самом белом платье, чистом и невинном, стоящую неподвижно в самом эпицентре хаоса. Призрак. Галлюцинация, порожденная вечным голодом и проклятием памяти. Ее образ вспыхнул и растворился в неоновом мареве, оставив во рту вкус пепла.

«Maybach» с тонированными стеклами ждал у заднего входа, подобно черной ладье Харона. Салон был тихим убежищем, пахнущим кожей и дорогим деревом. Каин устремил взгляд в окно. Белый снег падал в темноту, беззвучно хороня асфальт и грехи ночи. Отражение неоновых огней клуба плясало в его зрачках, как последний отсвет чужого веселья.

Рука сама, по привычке последних дней, скользнула во внутренний карман пиджака. Бант. Шелковая лента, когда-то выпавшая из ее волос. Он достал его. Прямо в машине, в этой капсуле отрешенной тишины, последовавшей за клубным адом. Поднес к лицу. И вдохнул. Ее аромат — призрачный, смешанный с запахом первого снега — затмил все: вонь клуба, привкус дрянной крови, ядовитое шипение Анны. Всю эту грязную, бесконечно повторяющуюся ночь. Всего на миг.

Машина тронулась, увозя его от «Insanity». Сумасшедший дом. Название было иронично точным. Ибо лишь безумец, — подумал Каин, глядя на шелк в своей руке, — назвал бы этот вечный голод жизнью.

Вернувшись в особняк, он стоял у окна библиотеки, наблюдая, как рассвет медленно размывает чернильную гладь ночи, превращая ее в серую утреннюю мглу. «Insanity» был не местом, а состоянием. Кривым зеркалом, отражавшим неизлечимое безумие их существования.

Он смотрел на проступающие в утренних сумерках ветви деревьев и понимал с беспристрастной ясностью: дистанция была необходима. Не из страха — страх был ему чужд. Но эти встречи стирали грань для всего этого шумного, пахнущего кровью и интригами мира Сородичей.

Ему следовало погрузиться в дела клана, в бесконечные интриги и отчеты, в холодную, предсказуемую механику власти. Это был единственный разумный путь. Единственный способ сохранить ту хрупкую дистанцию, что отделяла его от полного распада.

Он мысленно составил список неотложных дел и встреч, которые необходимо инициировать. Все это казалось теперь удивительно ясным и простым, куда проще игры, которую он сам же и начал.