Глава 8. «Сны - смерти лоскутки...»

Трепетное пламя свечей отбрасывало на стены гостиной нестройный танец теней. Воздух был густ и сладок — пахло вишневой пропиткой бисквита, ванилью крема и растопленным воском, медленно таявшим в своем тихом самоуничтожении. Рядом с тортом лежали открытки — яркие, безличные прямоугольники, подписанные уверенной рукой родителей из другого часового пояса. Они только что звонили по видеосвязи; их улыбки на экране ноутбука были яркими, голоса — перегруженными от расстояния. Они говорили о работе, о новых проектах, желали счастья, и Валери отвечала им тем же набором заученных, легких фраз. После звонка в комнате осталась лишь она и бабушка. Тишина, пришедшая на смену экранному оживлению, показалась еще более гулкой и безвоздушной.

Валери стояла перед своим тортом в алом шелковом платье — подарке от тех самых отсутствующих голосов. Ткань была легкой и обволакивающей одновременно, она струилась по юному телу, подчеркивая хрупкую линию плеч, угловатость ключиц, неожиданную глубину декольте, которое казалось ей теперь не соблазнительным, а обнажающим. Шелк ловил свет, переливаясь темно-рубиновыми отсветами. Несмотря на женственность наряда, в ней не было и тени вульгарности — лишь тревожная, хрупкая красота расцветающего цветка, осознающего свою уязвимость.

Восемнадцать. Казалось, это должен быть рубеж, порог. Но единственным, что она ощущала, была тяжелая, знакомая тоска, окрашивающая все в цвета ноябрьского неба за окном. Одиночество гудело в тишине, которая повисала после редких фраз бабушки, в тщательной упаковке ненужных подарков, в самом этом платье — дорогом и бессмысленном, как и любовь, его преподнесшая.

Алый шелк и бокал терпкого домашнего вина стали ее личным оммажем взрослению. Она подняла хрусталь. Рука дрогнула, и темно-рубиновая жидкость заколыхалась, поймав отсветы свечей. Первый глоток обжег, второй — согрел изнутри, третий — лишь отчетливее обозначил ледяную пустоту под ребрами. Где он? Шелк шелестел при малейшем движении, и этот звук был похож на упрек: «Все напрасно. Он не увидит».

Две недели молчания. Четырнадцать дней, в течение которых ее новая, едва зародившаяся вселенная, центром которой он незримо являлся, начала давать трещины.

Бабушка подняла свой бокал. Ее пальцы, узловатые от прожитых лет, слегка дрожали.— Валери, моя девочка, — голос ее смягчился, стал бархатным от возраста и нежности. — Совсем взрослая. Дедушка, — она кивнула в сторону портрета на комоде, где старик с добрыми глазами смотрел на них из позапрошлого века, — он бы тобой гордился. Жаль, родители не смогли... знаешь, их дела, эта бесконечная работа в архитектурном бюро...— Да, бабушка, — Валери заставила свои губы сложиться в улыбку, плоскую и невыразительную, как бумага открыток. — Я все понимаю. Она понимала, что это ложь. Она не думала о родителях; их отсутствие было привычной данностью. Ее мысли, спутанные и болезненные, кружились вокруг другой, куда более мучительной пустоты.

***

Каин сидел в кресле у камина, где догорали угли, оставляя после себя горстку пепла. Перед ним на столике из черного дерева стояли шахматы. Позиция была сложной, требующей расчета на много ходов вперед. Его бокал для витэ — темной, почти черной субстанции, что поддерживала в нем жизнь — стоял пустым. Он сознательно не наполнял его. Это был акт аскезы, испытания воли. Но его разум, холодный и отточенный веками, был прикован к одной-единственной дате. Восемнадцать. Мгновение. Миг в вечности его существования. Искра человеческой жизни, вспыхнувшая в день, когда он уже был мертв. Он взял черную ладью. Холодный мрамор идеально лег в пальцы. Он передвинул фигуру. Ход был сделан.

***

Недоеденный торт, оплывшая свеча, пустая бутылка — руины праздника, которого не случилось. Тепло вина разливалось по ее венам, но внутренний холод не отступал. Бабушка накрыла своей морщинистой, теплой ладонью ее холодные пальцы, все еще сжимавшие ножку бокала.— Ты скучаешь по ним? — тихо спросила она, пытаясь прочесть в глазах внучки отражение собственной печали. — По дому? По Москве?

Валери вздрогнула; слова о доме вырвали ее из личных раздумий. Она не скучала по дому — весь ее мир сузился до этого города, до этих осенних недель, сплетенных вокруг нового центра притяжения — Каина. Сложного, отстраненного, слишком взрослого человека, который, как она полагала, от скуки скрашивал ее одиночество. Только он. И теперь — его отсутствие, которое ощущалось физически, как недостающий орган. — Нет, — ответила она, и голос ее прозвучал неестественно высоко и хрупко. — Все хорошо, бабушка. Правда. Она резко отвела взгляд на черный квадрат окна.

Старушка вздохнула — тихий, понимающий звук. Ей не нужны были слова, чтобы видеть.— Помнишь, — начала она, поднимаясь с тихим скрипом суставов, — в детстве ты так боялась грозы? Забиралась ко мне в кровать, под мое лоскутное одеяло, пряталась, как маленькая мышка... А я тебе сказки рассказывала...— Помню, — кивнула Валери, глядя на крошки на столе и чувствуя, как алый шелк внезапно стал давить на плечи, словно доспехи.

Бабушка наклонилась, поцеловала ее в макушку. Прикосновение сухих, теплых губ.— Иди отдыхай, моя девочка. Завтра будем доедать торт.

Она медленно вышла, оставив дверь в гостиную приоткрытой. Валери осталась одна в тишине, которую нарушало лишь тиканье старинных часов на комоде. Алое платье было ненужным театральным реквизитом без зрителей. Три пустых бокала отмечали этапы погружения в меланхолию, где жар от вина смешивался с жаром стыда и томительного ожидания. Она погасила свечу. Резкий запах гари смешался со сладостью торта.

Убрав со стола остатки неудавшегося праздника, она поднялась в свою комнату. Шелк шелестел на ступенях, словно навязчивый шепот. Не раздеваясь, она села на край кровати. Взгляд упал на томик Рильке. «Книга образов». Он казался островком смысла в море накатившей тоски. Она открыла его наугад; страницы шелестели в тишине. Строки выплыли из полумрака, освещенные лунным светом из окна:

«Ты к Господу не ближе нас,Он ото всех далёк.Но лишь тебя в чудесный часблагословляет Бог:ведь так ни у одной из жённе светятся персты.Я — день, я — влагой напоён,но древо только ты.»

Слова ангела. Благословение. Валери провела кончиками пальцев по строчкам, ощущая шероховатость бумаги. «Но древо только ты. Что значило это благословение для нее, запертой в алом шелке своего взросления, в томительном ожидании призрака из ночи? Слезы, тихие и жгучие, выступили на глазах, затуманивая строки. Она понимала, что он — лишь временное спасение от вечной пустоты внутри. Но он им стал. Как ничто и никто до него. Его внимание, его беседы стали для нее подобием воздуха в склепе ее жизни. Она закрыла книгу, прижала ее к груди, к алому шелку, который внезапно показался саваном ее несостоявшейся юности. В окне, в черной ноябрьской ночи, отражалась одинокая девушка в слишком взрослом платье, ищущая благословения в чужих стихах.