Глава 6. То, что не спит

Подмосковье дышало ноябрьским предзимьем, выдыхая на мир ледяное, прозрачное марево. Воздух, еще недавно густой и сладковатый от запаха грибной сырости и прелых листьев, теперь звенел колючей, почти металлической свежестью. Он обжигал легкие крошечными осколками хрусталя. Над черными, обнаженными ветвями висело низкое небо цвета свинца, тяжелое и безразличное, обещая первый настоящий снег — не робкие хлопья, а густой, немой саван, который вот-вот должен был опуститься на уставшую землю.

Каин стоял на крыльце особняка, его высокая, статная фигура в черном костюме казалась инородным телом, изваянием, перенесенным из иного временного потока в эту поблекшую осеннюю роскошь. Он не видел увядших роз в клумбах, не слышал ворон, перелетающих между оголенными ветками. Весь его мир, некогда безграничный и холодный, сузился до точки, до единственного, мучительного ощущения — жажды. Жажды, которую он взращивал и укрощал столетиями, доведя этот процесс до ритуала. Но теперь эта дисциплина трещала по швам, разъедаемая изнутри одним-единственным именем, одним ритмом пульса, одним невыносимым ароматом, преследовавшим его даже здесь, в километрах от ее дома, словно призрак, сотканный из самого воздуха: Валери.

Октябрь стал для него особым видом мазохизма, изощренной и добровольной пыткой. Их встречи — эти прогулки в лесу, где он ловил каждую дрожь ее ресниц на холодном ветру; эти вечера в библиотеке, где он цитировал ей Данте на безупречном итальянском, а его взгляд, вопреки воле, скользил по ее лицу; этот злополучный чай в его стерильной гостиной под аккомпанемент ливня — все это было жалкой, отчаянной попыткой натянуть на свое чудовищное нутро маску человечности, созданную лишь для нее, в то время как внутри бушевала простая и животная потребность. И каждый раз после ее ухода особняк погружался в гробовую тишину, а его собственная сущность, выпущенная на мгновение на свободу, требовала своего. Жажда, которую он тщетно пытался усмирить донорскими пакетами — холодной, безжизненной субстанцией, — и ледяной дисциплиной, вспыхнула с новой, неистовой силой. Она горела у него в горле, сводила челюсти судорожной болью, пульсировала в висках в такт воображаемому стуку ее сердца. Он больше не мог оставаться в этом гулком музее прошлого, среди теней и книг. Ему была нужна кровь. Грубая, обильная, чужая кровь, чтобы всего на миг затопить этот пожар.

Черный «Maybach» бесшумно выкатился из гаража и растворился в серых сумерках. Каин вел машину с автоматической точностью, но его сознание было далеко. Перед внутренним взором мелькали не фары встречных машин и не мокрые от грязи обочины, а навязчивые, яркие вспышки памяти: медь волос, вспыхивающая в последних лучах октябрьского солнца; широко раскрытые, зеленые, как лесной мох, глаза в сумеречной чаще; белое кружево платья, трепещущее на пронизывающем осеннем ветру у старого причала. Ее голос, смешавшийся с шелестом страниц в библиотеке, звучал в его ушах громче приглушенного рокота двенадцатицилиндрового сердца автомобиля. «Ты говоришь о страсти только как о разрушительной силе, Каин». Искусство? Нет. Это был голод. Древний, ненасытный, извращенный голод, который она, сама того не ведая, разожгла в нем своей жизнью, своей незащищенностью, своим наивным и таким смертельным любопытством.

***

Москва встретила его оглушительным хаосом и вульгарной, навязчивой праздностью. Яркая, крикливая, дышащая ядовитыми выхлопами и дешевой синтетикой парфюмерии из подземных переходов. Он припарковался в темном переулке, где городские тени были гуще и липче, а запахи — острее и откровеннее. Его голубые глаза, лишенные теперь всякой маскировки, сканировали окружение с холодной, безжалостной эффективностью. Он искал не заменитель. Не бледную тень. Не холодный суррогат из стерильного пакета. Ему была нужна жизнь — физическая, пульсирующая — чтобы хоть на мгновение заглушить навязчивый, сводящий с ума призрак ее жизни.

Уединенный ресторан у парка был ему знаком — место для вульгарных свиданий скучающих мужчин с толстыми кошельками, пытающихся заглушить внутреннюю пустоту дорогим алкоголем и доступными женщинами. Каин замер у барной стойки, его черный пиджак и ослепительно-белая рубашка делали его призраком, явившимся из иного измерения в это царство разврата и кожи. Он заказал виски, не притрагиваясь к нему. Его оценивающий взгляд скользил по залу: шеи, запястья, пульсирующие вены под тонкой кожей. Все казалось ему бледной пародией, лишенной того уникального, пьянящего аромата, что сводил его с ума.

И вдруг — отблеск. Рыжие волосы. Яркие, почти медные, явно выкрашенные, но того же оттенка. Девушка стояла у колонны, прислонившись к ней, в слишком коротком платье из голубой ткани, безвкусно облегающем формы. Молодое лицо выражало спокойствие, но не могло скрыть от Каина неизгладимый след усталости под плотным слоем макияжа. Глаза, подведенные с вызовом, отражали лишь пустоту — ту самую, хорошо знакомую ему по сотням таких же пустых глаз за долгие века. Проститутка, гетера, «камелия».

Он подошел. Его появление было бесшумным, как скольжение тени по стене. Девушка вздрогнула, инстинктивно почувствовав нечто чуждое, а затем ее взгляд — опытный, оценивающий — скользнул по его костюму, по идеальным чертам лица, задержавшись на глазах. На губах девушки появилась профессиональная улыбка.— Привет, — ее голос звучал с нарочитой томностью. — Ищешь компанию? Судя по всему, ты здесь явно не за ужином.

Каин не улыбнулся в ответ. Его взгляд был пронизывающим насквозь, лишенным всякого человеческого тепла.— Ты свободна?— Для тебя — всегда, — она сделала шаг ближе, запах ее арабских духов ударил в нос. — Меня зовут Софи. А тебя?— Это не имеет значения, — он отстранился на сантиметр. — Ты знаешь отель поблизости?Она кивнула, улыбка стала шире, расчетливей.— Рядом есть хороший отель. В нем по утрам подают роскошные завтраки. Поехали?

Номер гостиницы был памятником человеческому безвкусию, сверкающему искусственной позолотой. Воздух в нем был смешан с едкой хлоркой, которая тщетно пыталась перебить въедливый аромат чужого парфюма и увядающих роз в вазе — жалкой попытке создать уют. Белые стены подсвечивались тусклым торшером. Софи сразу же начала раздеваться, ее движения были привычными, отработанными, лишенными даже намека на стыд или кокетство.— Ты самый красивый клиент за всю мою практику, — бросила она через плечо, стягивая с себя голубое платье. — Серьезно. С такой внешностью... — она обернулась к нему, оставаясь в одном только белье, подчеркивающем ее формы. — Ты мог бы вообще не платить. Девушки, я уверена, сами вешаются на тебя. Почему ты платишь? Или... — она подошла к нему, пытаясь обвить руками его шею, в ее голосе зазвучали игривые нотки, — у тебя... особые пристрастия? Я не против, с таким как ты... и если цена правильная.

Ее тело было теплым, упругим, пахло парфюмом. Но это тепло было чужим, грубым. Ее кровь. Он чувствовал запах сквозь кожу — густой, но с горькой нотой чего-то нездорового, возможно, следов наркотиков, глухого отчаяния и безнадежности. Ничего общего с тем пьянящим нектаром, что манил его из подмосковной тишины. Каин схватил ее запястья, прерывая попытку прижаться к нему, не грубо, но с такой силой, что она вскрикнула от неожиданности. Его пальцы сомкнулись вокруг ее теплой кожи, словно стальные манжеты.— Эй, полегче... Ты хочешь так сразу?... — начала она, и в ее глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся попыткой вернуть себе контроль над ситуацией.— Замолчи, — его голос не повысился ни на децибел. Но прозвучал как приказ, и воля, отточенная веками, вонзилась прямо в ее сознание. — Не двигайся. Смотри только на меня.

Глаза девушки остекленели. Глупая, профессиональная улыбка сползла с ее губ, застыв в нелепой гримасе. Тело обмякло, повинуясь не физической силе, а непререкаемому психическому приказу; только запястья, зажатые в его ледяной хватке, мелко и часто дрожали. В расширенных зрачках застыл чистый, животный страх, смешанный с тупым гипнотическим послушанием.

Каин не стал медлить. Жажда, которую он так и не смог утолить, пожирала его изнутри. Он притянул ее ближе. Его взгляд скользнул по накрашенным губам, по линии челюсти, остановился на пульсирующей точке на шее, где сонная артерия проступала под тонкой кожей. Не было ложной нежности, не было любовных игр или прелюдий. Была лишь хищная, всепоглощающая потребность. Его пальцы впились в ее округлые плечи, поддерживая безвольное тело; шея, наспех покрытая бронзатором, откинулась, обнажая уязвимую артерию. Его клыки — длинные, острые, скрытые до этого мгновения за человеческой маской — вонзились в тонкую стенку сонной артерии с хирургической точностью и выверенной силой.— А-а-ах! — Короткий, захлебывающийся стон сорвался с ее губ. Боль была острой, пронзительной, но почти сразу же растворенной волной искусственного, навязанного гипнозом блаженства. Она задрожала, как в лихорадке, ее глаза закатились.

Первый глоток. Густая, теплая, почти горячая жидкость хлынула ему в горло. Кровь. Но с явственным привкусом алкоголя, следов амфетамина и глубокого, гнетущего отчаяния, пропитавшего ее нутро. *«Не та кровь»*. В его сознании, словно проклятый кинематограф, вспыхнул навязчивый образ: библиотека его особняка. Теплый, золотистый свет лампы на дубовом столе. Валери в бархатном платье цвета спелой вишни, ее пальцы, перелистывающие страницу старого фолианта с гравюрами Доре. Рыжая прядь, выбившаяся из-за уха и упавшая на щеку, как язык живого пламени на потускневшей фреске. Ее голос, спорящий о природе страсти... Ее кровь, он знал, должна была быть иной. Сладкой. Кристально чистой. Как родниковая вода, смешанная с солнечным светом. Черт.

Но физиологический голод был сильнее отвращения. Он пил жадно, яростно, почти животно. Его глаза были закрыты, прекрасные черты лица искажены гримасой мучительного, ненасытного голода. Он впивался в нее, как вампир, забывший всякую вековую дисциплину в погоне за простым утолением. Его пальцы впились в ее плечи, прижимая к себе слабеющее тело, чувствуя, как пульс под его губами становится все реже, нитевиднее.— Достаточно, — произнес он хрипло, отрываясь от ее шеи резким движением. Голос был полон не насыщения, а глубочайшего, леденящего безразличия. К этой женщине. К этой крови. К самому акту, который превратился в грязную, унизительную необходимость. На его губах, на подбородке, на безупречно белом воротнике рубашки алели капли темной крови. Девушка безжизненно сползла по нему на светлый ковер, на ее шее зияли два аккуратных, темно-багровых отверстия.

Каин вытер рот и подбородок тыльной стороной ладони, оставляя на коже алые подтеки. Он не удостоил взглядом тело у своих ног. Подошел к запотевшему от перепада температур окну, распахнул его. Ледяной ночной воздух, пахнущий выхлопами и зимней свежестью, ворвался в душную комнату, смешиваясь со сладковатым запахом крови и едкой хлорки. *«Пусто, — пронеслось в его сознании с горькой ясностью. — Все еще чертовски пусто»*.

За окном, в свете уличных фонарей, медленно падали первые снежинки. Они кружились в темноте, как призраки, ложась на грязный асфальт, на крыши машин, пытаясь укутать уродство города в белый, девственный саван. Он смотрел на падающий снег, и в его глазах, теперь снова мертвенно-голубых, не было ни удовлетворения, ни покоя. Была только бесконечная, леденящая пустота и одна-единственная мысль, жгучая, как клеймо на душе: Валери. Физиологический голод был условно приглушен. Но другой голод — по ее жизни, по ее невинности, которую чудовище внутри него так жаждало осквернить — этот голод только разгорался, пожирая его изнутри.

Первый снег тихо укутывал спящий город, а он стоял у гостиничного окна, в номере, пропахшем смертью, понимая всю глубину своего падения. Все это — чужая кровь, ночная охота, этот акт грубого насилия — было лишь жалкой, отчаянной попыткой обмануть себя, в очередной раз доказавшей его порочное бессилие.

Его рука сама потянулась во внутренний карман пиджака. Длинные пальцы нащупали кусочек мягкого, шелковистого бархата. Красный бант. Тот самый, что она обронила в падении неделю назад, между корнями дерева. Он сжал его в ладони, поднес к лицу, вдыхая едва уловимый, но для его вампирского обоняния абсолютно отчетливый аромат — запах ее шампуня и теплой кожи.

Весь его Маскарад, вся эта хрупкая конструкция из светских условностей и скрытности, оказалась тонким льдом. И он провалился сквозь него с головой — в эту вульгарную нору, в этот акт примитивного насилия, лишенный даже тени его привычной изысканности или контроля.

***

За сотни километров, в тишине старого дома, царил иной мир. Гостиная купалась в золотисто-янтарном свете абажура с пожелтевшей бахромой, отбрасывающего круги тепла на выщербленный паркет и потертый, но уютный диван. Круг света падал на раскрытые страницы книги, лежавшей на коленях Валери. Но она не читала. Ее взгляд был обращен в окно, туда, где бушевала ноябрьская ночь, непроглядная, как разлитая по миру смола.

И вдруг — тихое чудо. Запотевшее от тепла окно осветилось не огнем, а мягкой, таинственной белизной. Первые снежинки. Тяжелые, влажные хлопья, словно перья огромной, невидимой птицы. Они медленно, величаво прилипали к холодному стеклу, сплетая причудливые, мимолетные кружева, растворяясь и появляясь вновь в призрачном танце.

Валери отложила книгу. Том Бодлера упал на плед мягким стуком. Скоро ее восемнадцатилетие. Рубеж. Но в воздухе, несмотря на плотное тепло печи, уже витал острый холодок зимы и одиночества. Она подошла к окну, прижимая ладонь к ледяному стеклу. Тепло её кожи мгновенно образовало мокрое пятно, сквозь которое виднелась лишь непроглядная чернота спящего леса, далекая и чужая.— Уже...? — прошептала она, и ее голос прозвучал неожиданно громко в тихой комнате.

За окном не было ни желтых пятен фонарей, ни силуэта знакомой дороги. Только бездонный провал ночи и белые пришельцы, беззвучно падающие из невидимой вышины. Валери взяла с дивана большой, грубый плед из овечьей шерсти и укуталась в него с головой, оставив лицо у холодного стекла. Она смотрела, как белый снег медленно укрывает пожухлые, бурые остатки осени, последние черные, скрюченные ветви. Стирая краски. Готовя мир к долгой, молчаливой зиме. К новому этапу. К взрослению.

Осень стала для нее иной. Прежние сезоны проходили под знаком привычной тяжести, которую она научилась обходить, как обходят мебель в темной комнате. Она принимала таблетки, выполняла ритуалы — вставала, ела, училась, — и жизнь случалась. Но с его появлением всё смешалось. Депрессия не ушла; она лишь отступила, уступив место чему-то более острому и тревожному.

Валери перестала принимать лекарства где-то в середине сентября, почти не заметив этого. Встречи с Каином — напряженные, полные невысказанного смысла беседы — стали для нее своего рода наркотиком, прививкой против собственного безразличия. Они выжигали изнутри ее апатичную пустоту, заполняя странным, болезненным горением.

Каин был загадкой, которую ее ум, изголодавшийся по хоть какому-то стимулу, пытался безуспешно разгадать. Он не был другом; это слово было слишком простым для него. Он был интеллектуальным вызовом, живым воплощением той меланхоличной, утонченной красоты, которую она находила лишь на страницах книг. И как ответ на некую смутную, невысказанную тоску, сидевшую в ней глубже любой клинической депрессии. Это была тоска по иному измерению бытия, по интенсивности чувства, которой был лишен ее собственный, приглушенный мир.

Она думала о его глазах, в которых читалась усталость, не имеющая возраста. О его руках, таких изящных и таких сильных. О том, как он слушал ее, смотрел на нее, как на того, чьи мысли чего-то стоили. Это льстило и опьяняло. И в то же время пугало. Потому что за этой интеллектуальной близостью, за этими разговорами об искусстве и музыке, она смутно чувствовала необъяснимую бездну и бесконечную пропасть.

Последняя мысль, внезапно ворвавшаяся в ее тревожное сознание перед тем, как уйти в свою комнату, была простой, наивно-утешительной в этом море взрослеющей тоски: «На день рождения пусть будет красный бархат. В детстве я, кажется, любила его». Это была попытка ухватиться за нечто простое, за обломок того времени, когда пустота еще не казалась единственным состоянием.

Каин в эту ночь был далеко, блуждая по душным, грохочущим клубам столицы, местам, где его сородичи из клана Малкавиан или бродяги-Каитиффы искали легкую добычу в толпе забывших осторожность смертных. Восемнадцать лет. Рубеж. Для нее — ключ от клетки детства, символ начинающейся взрослой свободы, надежд, ожиданий. Для него — треснувшая плотина в его собственной вековой крепости самоконтроля, за которой бурлило море искушения и древнего, хищного права. «Совершеннолетняя» — эти слова в его извращенной, старой как мир морали стирали последние условные барьеры, придавали его жажде ложную легитимность, превращали запретный плод в условно доступный. Но никакая ложь не могла сделать его желание чище. Оно оставалось темным, всепоглощающим, разрушительным.

Снег той ноябрьской ночи падал и на шумные городские крыши, и на тихую, заснеженную крышу дома в Подмосковье. Он был лишь безмолвным свидетелем их раздельной трагедии, где взросление одной могло стать началом конца для них обоих. Белый, холодный, чистый — он нес с собой не обновление, а предчувствие похорон. Похорон невинности. Похорон иллюзий. Похорон хрупкого мира, который они, сами того не ведая, строили на краю бездны.