Глава 5. Дамоклов меч

Неожиданный визит Валери стал той первой, едва слышной нотой камертона, что, прозвенев, обрекает на разрушение все хрупкое стеклянное здание. Каин погрузился в тишину своего белого склепа с удвоенной сосредоточенностью. Он пытался изгнать ее образ, ее запах, сам звук ее имени, явившееся неожиданным проклятием. Дозы донорской крови, едва ли приносящей удовлетворение, были удвоены. Но запретный плод горел все ярче в его воображении. Ее рыжие волосы, зеленые глаза, такие наивно-прямые в своей попытке понять... Жажда, прежде терзавшая его привычным фоном, превратилась в острую иглу, вонзенную в самое нутро. Каждая капля чужой крови была теперь не только суррогатом, но напоминанием о ней. О том единственном, истинном источнике, который он сам объявил запретным. И в этом осознании было извращенное удовольствие. Наслаждение от пытки воздержанием. Тот, кто мог контролировать саму смерть, не мог совладать с соблазном подпустить к себе живое пламя. Это было унизительно. Это было пьяняще.

И тогда — он знал, что это лишь вопрос времени, ибо такова неумолимая механика падения — раздался звонок. Ее голос в трубке, чуть сдавленный, пытающийся казаться уверенным. Простой, почти ученический предлог о книге: «Ад» Данте. И он согласился.

Осень, тем временем, впивалась в мир холодными пальцами. Валери и Каин начали видеться. Их встречи проходили по-разному, но повторялись вновь и вновь.

***

Осенние сумерки стремительно сгущались, и библиотека тонула в них, как затопленная галерея призрачного музея. Глубокие, беспросветные тени липли к дубовым стеллажам, вздымавшимся до самого потолка — этим черным утесам, сложенным из книг в потертых кожаных переплетах. В центре комнаты, под единственным островком света от массивной бронзовой лампы с белым абажуром, стоял тяжелый стол. На нем, в странном соседстве, лежали два мира: раскрытый том «Ада» Данте с мрачными, гипнотизирующими гравюрами Гюстава Доре и ультратонкий, матово-черный ноутбук Каина с погасшим экраном. За высокими окнами выл ветер, гоня по оголенному лесу листья — бурые, как засохшая кровь.

Каин стоял у окна, спиной к комнате, всматриваясь в бушующую за стеклом тьму. Его силуэт, резкий и статный, вырисовывался на фоне яростного движения природы. Он только что процитировал строку о «потерянном благе» на безупречном итальянском. Свет лампы, падая на его лицо, выхватывал из полумрака лишь скулы и губы, оставляя глаза погруженными во тьму.— Потерянное благо. Так начинается одна из самых горьких строк в «Комедии», — голос раздался вновь, словно исходящий не из гортани, а из самой тишины. Он повернулся. — Ты упомянула «Ад» Данте. — Его голубые глаза, лишенные тепла, смотрели на Валери, но словно видели сквозь нее, на каком-то далеком расстоянии внутри. — Интересный выбор для осеннего чтения. Ты ищешь в нем тень собственного смятения? Или просто следуешь любопытству?

Валери, застывшая в глубоком кресле, сжала пальцы на коленях. Бархат ее платья — густого, вишневого цвета — казался единственным теплым пятном в этом царстве теней. Взгляд Каина всегда ощущался как физическое прикосновение — холодное и проникающее, но она была готова к нему. И доказательством тому было платье, созданное для долгих взглядов.— Меня интересует не наказание, — проговорила она, и ее голос прозвучал чуть выше, чуть тоньше, чем ей хотелось бы. — А идея. Идея о том, что величайшая страсть может быть и величайшим падением. Что сам акт любви — уже есть форма бунта против... самой системы мироздания.

Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а тень чего-то горького и ироничного.— Данте был величайшим систематизатором, — произнес он, делая медленный, бесшумный шаг вперед. Его тень, длинная и искаженная, поползла по темному паркету, как отдельная сущность. — Он упаковывал человеческую душу, со всеми ее слабостями и экстазами, в удобные для осуждения категории. Но страсть... — он сделал паузу, и воздух в библиотеке словно сгустился, стал тяжелым, как перед грозой, — ...страсть по своей природе хаотична. Она не признает кругов и уровней. Сжигает и грешника, и святого, творение и творца, не ведая различий. Ты готова следовать за своим любопытством в такие глубины? Готова ли увидеть, что пламя, испепелившее того, кто его возжег, от этого не становится менее ярким или менее смертоносным?

Каин остановился в нескольких шагах от нее. Не вторгаясь в ее пространство, но заполняя собой все вокруг. Он смотрел прямо на нее, и теперь в его глазах, этих бледно-голубых озерах, она увидела не холод, а неподдельную усталость, как от созерцания одной и той же человеческой пьесы.— Я не знаю, — ответила она честно, чувствуя, как кровь стучит в висках, а пульс на шее призывно барабанит под тонкой кожей. Его близость была невыносима и магнетически притягательна одновременно. — Но я думаю, он хотел сказать, что сама любовь — уже оправдание. Что она стоит даже ада.— Стоит? — повторил он, и слово прозвучало как эхо. — Прекрасная и ужасная иллюзия людей. Основа всей трагической, великолепной культуры романтизма. Они согласны вечно гореть за один миг искушения. — Он отвернулся, и завороженность момента развеялась, оставив после себя лишь тонкий, высокий звон в ушах и щемящее ощущение, что она лишь прикоснулась к поверхности бездны, на дне которой есть нечто более страшное, чем все описанные Данте муки.

— Ты говоришь о страсти только как о разрушительной силе, Каин, — возразила она, и в ее голосе зазвучали ноты, которых она сама в себе не слышала — более твердые, почти вызов. — Но разве не из этого самого огня рождается все великое искусство? Все, что заставляет нас забыть о бренности и ужасе жизни? Краски, что кричат с полотен, звуки, что разрывают тишину, слова, что прожигают сознание... Разве это не то, что делает падение — полетом, даже на краткий миг жизни?

Необъяснимая тень коснулась его лица, словно речь Валери была не звуком, а физическим предметом, раскаленным докрасна. Каин повернулся к ней всем телом, и в его движении была хищная грация, обычно скрытая под маской.— Искусство, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, ирония, — это последний крик увядающей плоти, осознающей свое тление. Отголосок того самого пожара, который ты так романтизируешь. — Он сделал шаг к столу, его пальцы легли на раскрытую страницу с изображением мучений грешников. — Оно не отрицает страдание. Оно лишь придает ему... форму. Делает его выносимым для зрителя. Для творца же оно всегда — акт жертвы. — Его взгляд поднялся и снова устремился на нее, но теперь в нем, казалось, горел необъяснимый огонь. — Твоя мысль неожиданно яркая. Прямолинейная, но яркая. — Пауза была нарочито долгой. — Как это платье на тебе.

Он не назвал ее красивой. Не сказал «прекрасной». Он сказал «яркой». Как пламя. Как нечто ослепительное, но кратковременное и, возможно, опасное.

Каин остался стоять у высокого стеллажа, опираясь плечом о темное, отполированное дерево, сознательно выстраивая дистанцию — не только пространственную, но и метафизическую. Когда Валери поднялась, чтобы взять другой том Данте — более полное издание с комментариями, лежащее на высокой полке, — ее пальцы лишь скользнули по кожаному корешку, не доставая.

Она почувствовала его присутствие, не оборачиваясь — как чувствуют внезапное падение температуры или приближение грозы. Его рука — с длинными, изящными пальцами — легла на корешок книги, что была ей нужна, помогая. Его пальцы находились в сантиметре от ее пальцев — намеренно, с идеально выверенной точностью. Не касаясь. Дыхание Валери замерло в груди. Она ощущала исходящий от него холод и ту силу, что таилась под безупречной линией его рукава. В этом молчаливом жесте, в этой расчетливой близости, было куда больше напряженности и невысказанной тяги, чем во всех предыдущих словах о падении.

***

Второе их свидание, если это слово хоть сколько-нибудь подходило к их встречам, было назначено на вечер. Валери проживала те дни в странном, трепетном ожидании. Ее обыденное существование поблекло, стало лишь фоном, подготовкой к этим встречам, словно вся ее жизнь теперь была лишь преддверием к тому, чтобы вновь оказаться рядом с ним.

Ранние сумерки спустились на лес, окутав его сизым, влажным саваном. Тропа, извивающаяся меж вековых сосен, терялась в холодном тумане, превращая могучие стволы в безликие, серые призраки. Валери шла за ним, кутаясь в шерстяное пальто поверх платья, ее дыхание застывало в воздухе короткими, белесыми облачками. Каин, в своем длинном черном пальто, которое делало его неотъемлемой частью сгущающихся теней, двигался чуть впереди, бесшумно и уверенно. Воздух был хрустально-холодным, обжигал легкие острой свежестью, пахнувшей хвоей и гниющими листьями.

Внезапно он остановился с той абсолютной, неестественной неподвижностью, что была ему свойственна. Его перчатка из черной кожи указала на чудо, сотканное из росы, терпения и холода: паутину, растянутую меж двух сосен. Иней покрыл каждую нить ажурным, хрупким кружевом, идеальной геометрической спиралью, сверкающей в сумеречном свете.— Логарифмическая спираль, — произнес он, и его голос, обычно такой четкий и ясный, прозвучал приглушенно, поглощенный туманом, словно доносился из иного измерения. — Совершенство, недостижимое для человеческих рук. Природа — единственный истинный творец.Он на мгновение замолчал, глядя в белесую пелену, окутавшую даль, а затем медленно обернулся к Валери. Его голубые глаза, казалось, светились изнутри в сгущающихся сумерках собственным, холодным светом.— Сегодня ты пахнешь иначе. Гелиотропом. Это диссонирует с ноябрьским увяданием. Странно и притягательно.Фраза была лишена обычной для комплимента теплоты, что делало ее лишь более значимой и интимной.

— Парфюм из Франции, — ответила Валери, и ее собственный голос показался ей неуверенным и слабым в этом океане тишины. — Ты считаешь, люди не задумывались о пауках, создавая свою последовательность?

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, что могло сойти за улыбку.— Конечно, они вдохновлялись природой. Паук — лишь несведущий исполнитель. Как и мы все.Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, изучающим.— А ты, Валери? О чем ты задумывалась, бродя по этим лесам без меня?

Вопрос повис в воздухе, колкий и неожиданный. Валери почувствовала, как кровь приливает к щекам.— Я искала тишины, вот и все.

Он вновь двинулся вперед, рассекая туман, на шаг опережая ее и безжалостно ломая встречные ветки, с непостижимой уверенностью находя тропу под слоем влажной хвои и прелых листьев. Валери, в своих изящных замшевых ботинках, не рассчитала шаг. Нога скользнула по скрытому мокрому корневищу, и мир опрокинулся. Падение было стремительным, неудержимым — крик застрял в горле, не успев родиться.

Но она не рухнула на холодную, ждущую землю. Его рука, обладающая силой стального троса, схватила ее за локоть, резко притянув к себе. Валери врезалась в его твердое, абсолютно неподвижное тело. Пальцы Каина надежно сомкнулись вокруг ее руки, поддерживая, пока она не вернет равновесие. Она впервые была так близко. Его прикосновение, холод кожи и та мощь, что чувствовалась в этом жесте, парализовали ее. Время замерло. В тумане существовало лишь его лицо в сантиметрах от ее и его глаза, в глубине которых мелькнуло нечто первобытное.

«Хрупкость, — пронеслось в его сознании с болезненной остротой. — Тонкая кость птицы под пальцами. Тепло ее кожи сквозь слои ткани обжигает, как раскаленный металл. Отпустить? Нет. Мгновение. Лишь одно мимолетное мгновение слабости. Она не упадет. Она пахнет летом, а ее волосы — это осенний пожар в этом сером, безнадежном унынии».

Он отстранился так же резко, как и схватил, будто прикоснулся к открытому пламени. Сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию — ту, что отделяла охотника от добычи, древнего хищника от смертной девушки. Его лицо вновь стало маской ледяного спокойствия, но в глубине его глаз тлел отблеск — короткий, яростный — алого пламени.— Будь осторожна, Валери, — его голос был ровен, но в нем слышалось напряжение. — Не в наших планах закончить прогулку в травмпункте.

Он повернулся и зашагал прочь. Его спину быстро поглотил серый хаос, силуэт расплылся, стал нереальным. Он не оглядывался. Не ждал. Он знал — она последует. И в этот миг, глядя на его спину, растворяющуюся в холодной мгле, Валери чувствовала не страх, а странную, леденящую дрожь, смешанную с необъяснимым, мучительным влечением к этому человеку.

Вскоре они вышли к часовне. Она стояла среди деревьев, как забытая кость времени, выброшенная историей на обочину. Стены из дикого, почерневшего от влаги камня почти полностью скрыл плющ — цепкий, неумолимый и живучий, как сама память. Деревянная дверь давно сгнила и покосилась, обнажая зияющий провал внутрь — вход в чрево какого-то иного, забытого мира.

Каин остановился на пороге, не переступая его. Его взгляд скользнул по пустому пространству над входом, где когда-то, должно быть, красовался рельеф или фреска.— Здесь был лик Архангела Михаила, — произнес он, и его голос странно глухо отозвался от каменных стен, словно его поглотила многовековая тишина часовни. — С мечом, вознесенным для кары, и весами. Весы — символ меры, Валери. Меры греха... и неизбежного воздаяния. Ирония в том, что меч всегда оказывается тяжелее чаш. Насилие всегда перевешивает правосудие. Это самый древний закон.В его словах, казалось, звучало тяжелое, личное знание. Он не вошел внутрь. Стоял на самой границе света и тьмы, мрачный страж на руинах былой веры.

— Ты веришь в воздаяние? — спросила Валери, и ее голос прозвучал негромко, почти робко, нарушая гнетущую тишину этого места.

Он медленно повернул к ней голову, и в его глазах она вновь увидела тень усталости, которую не могла понять.— Я верю в неумолимость последствий. История повторяется, надевая разные маски. Эта часовня — лишь еще одна маска, истлевшая и спавшая с лица. А под ней... всегда одно и то же. — Ответил он. — Воздаяние... это слишком теологическое понятие. Оно подразумевает судью. Но вселенная безразлична. Она лишь приводит в движение маятник, однажды запущенный нашим выбором.Он не вошел внутрь, остался стоять на границе света и тьмы, мрачный страж на руинах веры, которую, казалось, он знал слишком хорошо, чтобы исповедовать.

— Ты прав, — ответила Валери, смотря на него с гипнотической внимательностью.

Вместо того чтобы продолжить, он протянул руку к колючему кусту, цеплявшемуся за грубый камень. Сорвал ветку, усыпанную гроздьями мелких, ядовито-алых ягод, и протянул ее Валери. Ягоды блестели, как капли застывшей крови на фоне серых сумерек.— Посмотри, — сказал он, и его голос вновь обрел отстраненную мягкость. — Красота и смерть в одном флаконе. «Solanum dulcamara». Паслен сладко-горький. Название обманчиво — сладость лишь первое ощущение, за которым следует горечь. Несколько ягод — и твой путь закончится здесь, у этих стен.Он не смотрел на нее, когда она взяла ветку. Его взгляд был прикован к черному провалу двери, вглубь часовни.— Ты замерзла, Валери? Пора возвращаться. Пока твои губы не посинели от холода.

Валери сжала ягоды в руке, чувствуя, как леденящий холод проникает сквозь кожу. Дар, предупреждение или символ? Она не знала. Но знала, что дрожь, пробежавшая по ее спине, была вызвана не холодом.

***

Чердачная лестница была метафорой их общения — узкой, крутой и ведущей в царство вытесненного. Каждая ступень протестовала скрипом, взметая клубы праха, в которых плясал луч его электрического фонаря. Он поднимался первым, его силуэт растворялся в темноте, лишь отблеск лакированных туфель на мгновение ловил свет. Он не боролся с гравитацией; он игнорировал ее, как игнорировал многие законы человеческого мира. Пыль, казалось, боялась осесть на безупречную ткань его пиджака — слишком очевидна была пропасть между ним и этим миром тлена.

Валери шла осторожно, цепляясь за шаткие перила, каждый ее шаг отдавался в тишине громким признанием человеческой хрупкости. На последнем пролете, где тень поглощала его полностью, каблук ее туфель сорвался с края. Она не успела вскрикнуть.

Он повернулся с неестественной плавностью. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по ее испуганному лицу, оценив неустойчивость позы и учащенную пульсацию серца. Он протянул ладонь в жесте предложения.

— Доверимся гравитации? — в его голосе прозвучала легкая, опасная усмешка. — Или моей помощи?

Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья. Хватка была абсолютной, но выверенной до сантиметра, отменяющей саму возможность падения. Он поднял ее одним плавным движением, отрицающим ее вес, ее плотность, ее материальность. Настолько легким, что у Валери перехватило дух от осознания собственной невесомости в его руках. В тот миг, когда ее тело было беззащитно перед ним, его взгляд прилип к изгибу шеи, где под тонкой кожей текла жизнь. Позволить ей упасть? Нет. Гравитация — слишком примитивная, безликая сила. Ее падение, ее боль, ее страх — все это должно было принадлежать ему. Он отпустил ее, едва ее ступни коснулись пола чердака, но призрак его ледяных пальцев остался на коже, как клеймо. И она с ужасом осознала, что ее тело скучает по этому прикосновению, готовое к повторить новое падение, лишь бы еще раз ощутить его.

Чердак был лабиринтом забытых воспоминаний. Сундуки, картины, отвернутые к стене, скрывающие свои секреты; странные ящики с причудливой фурнитурой. И в центре — граммофон, его раструб зиял, как гигантский черный цветок. Каин подошел к нему с уверенностью хозяина. Он нашел деревянный ларец, смахнул пыль и извлек восковой цилиндр. Механизм вздохнул, зашипел, и в затхлый воздух ворвалась музыка. Скрипка. Шуберт. «Ave Maria». Звук был потрескавшимся, призрачным, словно доносящимся из-за толстой стеклянной стены.

Каин стоял у небольшого окна, его профиль казался резким на фоне беззвездного неба.— Берлин, 1910-й, — сказал он, не оборачиваясь. Голос прорезал хрупкую мелодию. — По легенде, скрипач, игравший это, умер через час после сессии. Нелепая случайность, его сбил лихач на конном экипаже. Он сделал паузу, давая ей вслушаться.— Слышишь? Прямо здесь, — он мысленно отмечал такт, — эта едва уловимая дрожь. Словно он уже знал. Словно смерть дышала ему в затылок, и рука невольно дрогнула.

Валери опустилась на пыльный сундук, машинально кутаясь в пальто, которое она не сняла по его просьбе. Его спокойствие, с которым он говорил о смерти, было ледяным душем.— Давно я не слышала, чтобы кто-то говорил об этом... как о части партитуры, Каин. Без сожаления. В ее голосе звучал не упрек, а попытка понять.

Он медленно повернулся. На его губах играла та самая невеселая, загадочная улыбка, что сводила ее с ума. Она и не подозревала, насколько близка к истине.

— Сожаление — роскошь для тех, кто верит, что впереди у него вечность. А искусство — это последняя, самая отчаянная попытка обмануть ее, Валери... оно всегда на грани. Между жизнью и забвением. Эта запись ценна именно дрожью в его пальцах.

Он выключил граммофон. Тишина, наступившая после призрачной музыки, была оглушительно-тяжелой.— Но иногда оно лишь подчеркивает ее близость.

Он отвернулся и открыл другой сундук. Внутри, на темном бархате, лежал инструмент необычной, изысканной формы.— Виола д'амур. Ее называли «альтой любви»— произнес он, и слово «любви» на его языке звучало как вызов. — Середина XVII века. Семь струн для игры. И еще четырнадцать — спрятаны внутри. Они резонируют, откликаются на каждое прикосновение, но их не видно. Прекрасная метафора, не правда ли? Настоящая глубина всегда скрыта. Инструмент, созданный для любовных серенад и требующий для игры невероятной дисциплины, почти аскетизма. Чтоб не заглушить внутренний голос внешним шумом.

Наконец его взгляд поднялся на нее и упал на рыжие волосы, выхваченные лучом фонаря.— Как медь на фоне этой тьмы — он произнес это почти про себя, но она услышала. — Ослепительно.

Когда Валери, зачарованная хрупкой красотой инструмента, невольно протянула руку, чтобы коснуться, его пальцы мягко, но неумолимо перехватили ее. Прикосновение было быстрым и как всегда холодным. И задержались на запястье на мгновение дольше, чем требовалось для простого предупреждения— Нельзя, — его голос был низким и твердым. — Дерево слишком старое, слишком хрупкое. Одно неверное движение — и внутренняя гармония будет разрушена.

Валери отдернула руку, по спине побежали мурашки — не столько от холода его прикосновения, сколько от интенсивности его взгляда. Он смотрел не на виолу. Он смотрел на нее. В свете фонаря ее ресницы отбрасывали на щеки ажурные тени, похожие на крылья ночной бабочки, пригвожденной к коллекционной доске. Прекрасно... — подумал Каин, и мысль была острой, как лезвие. — Прекрасно и невыносимо.

Так проходили их встречи этой поздней осенью. Он водил ее по закоулкам своего мира — библиотека, лес, руины часовни, чердак с призраками прошлого — декорации менялись, но танец оставался прежним. Каин мастерски уводил разговор в дебри философии, истории искусства, точных наук — всякий раз, когда чувствовал, что жажда или простое влечение к Валери грозят сломать плотину его вековой дисциплины. Он выстраивал барьеры из мебели, света, книг, пространства. Его редкие, вынужденные прикосновения были краткими вибрациями напряжения, после которых он отстранялся с ледяной вежливостью. Увядающая природа за окном — багрянец, сменяющийся серым унынием, первый хрупкий иней — была зеркалом его собственного состояния: вечной осени, противостоящей ее вспышке юности. Паузы в разговоре, оборванные на полуслове фразы, взгляды, упорно устремленные в окно или в книгу — вот где велся настоящий диалог.

Желание видеть ее, наблюдать, как она оживает при его словах, как ее ум схватывает сложные концепции, как кровь приливает к ее щекам в споре — это желание перевесило вековую осторожность. Валери, все глубже увязая в паутине его внимания и собственной неутоленной тоски по пониманию, шла навстречу. Каждый вечер, проведенный с ней, был хождением по лезвию бритвы, испытанием на прочность для существа, чья сила была куплена ценой вечной души. И осенний лес, и старый, полный теней особняк были его молчаливыми союзниками в этой тихой, отчаянной войне с самим собой. Дамоклов меч висел над каждым их словом, каждым взглядом, каждым несостоявшимся прикосновением.