Глава 4. Потоки

Небо и земля слились в единый ревущий серо-свинцовый водоворот, где линии горизонта растворялись, а время теряло смысл. Дверь автомобиля открылась бесшумным движением, вопреки ярости стихии, — точно потаенный вход в иное измерение. Валери рухнула на кожаную прохладу сиденья, промокшая до костей. Легкий шифон платья, когда-то белый символ наивной надежды, превратился в холодный, прозрачный саван, липнущий к телу, обрисовывающий контуры бедер, обнажая больше, чем скрывая.

Сердце колотилось с бешеной силой, но ритм его был теперь сложнее, чем просто страх перед ливнем. Внутри бушевал ураган новых, незнакомых ощущений. Только что она провела часы наедине с ним. В его безупречном особняке, среди молчаливых книг, его музыки, его ледяной, совершенной красоты. Воспоминания всплывали обжигающими вспышками: профиль Каина у рояля — высеченный из мрамора, застывший в концентрации, казавшейся почти религиозной; его длинные пальцы, скользящие по клавишам цвета слоновой кости с точностью и странной нежностью; низкий бархатный голос, режущий тишину точными фразами: «Горечь чая в чистом виде? Интересное сравнение...» И этот ноктюрн! Музыка Шопена, не просто печальная, а пронизанная экзистенциальной тоской и такой сокрушительной силой, что ее отголоски все еще звучали в самых глубинах ее сознания, перекрывая рев дождя и гул мотора. Это была музыка о вечности и тленности, о страсти и отречении. И самое невероятное — под толщей привычной апатии, которую она возвела после клиники, что-то дрогнуло. Зашевелилось теплое, почти забытое. Интерес? Нет, слишком просто. Волнение? Слишком поверхностно. Это было пробуждение чувства. Настоящего, острого, почти болезненного по своей интенсивности после долгого онемения. И центром этого пробуждения, его катализатором и объектом, был он. Каин. Это пугало ее до дрожи в коленях, но и завораживало с силой, которой она не могла сопротивляться. После месяцев пустоты, после стен клиники — она чувствовала.

Валери машинально подняла взгляд на зеркало заднего вида. За рулем, сливаясь с полумраком салона, сидел мужчина лет сорока. Его лицо было лишено не только морщин, но и малейшего намека на выражение, на прожитую жизнь. Оно было пустой маской. Он не обернулся, лишь кивнул в сторону заднего сиденья резким, механическим движением кнутовидного подбородка. Когда его руки легли на руль, Валери невольно задержала дыхание. Пальцы были слишком длинными, узловатыми. Ногти имели странный синевато-черный оттенок у основания, словно под ними застыла старая гематома. Кожа на костяшках была неестественно натянута, блестящая и серая. Его глаза в зеркале поймали ее отражение, но не отразили его — они были черными колодцами, поглощающими свет, лишенными даже намека на блеск жизни, на отблеск приборной панели или тусклых фар, боровшихся с потоками воды. «Мертвые глаза», — пронеслось в голове Валери, и мурашки пробежали по спине. Ее реакция — легкий испуг, отраженный в расширенных зрачках — не вызвала ни малейшей перемены на его каменном лице. Однако уголок тонких, бесцветных губ дрогнул, приподнявшись в чем-то, что отдаленно напоминало усмешку. Мимолетную, ледяную и исполненную невыразимой угрозы. Затем взгляд в зеркале снова стал незаинтересованно пустым.

Панель приборов жила своей отдельной жизнью, не подчиняясь ни дождю, ни дороге. Стрелки вольтметра и тахометра дергались в беспорядочных конвульсиях, словно в припадке. Реле под пластиком щелкали с бешеной частотой и гудели хриплым, надрывным гудением, напоминающим предсмертный хрип загнанного зверя или скрежет шестеренок в сломавшемся механизме. Воздух в салоне вибрировал от этого навязчивого, нервирующего звука, смешиваясь с воем мотора и ревом ливня за стеклами. Валери инстинктивно прижалась лбом к ледяному, запотевшему стеклу. Ладонь, стирая конденсат, оставила мутный, зыбкий след, ненадолго открыв вид: сплошная черная стена промокших, согнувшихся под напором ветра деревьев, мелькавших как призраки в свете фар; бесконечные, стекающие вниз потоки, превращавшие дорогу в бурлящий, грязный поток, уносящий с собой осколки привычного мира. Но даже этот хаос не мог вытеснить из ее сознания другое видение. Перед глазами, стирая мрак и дождь, вставал образ Каина у рояля и та едва уловимая, загадочная полуулыбка, тронувшая его губы, словно мимолетная тень. Воспоминание несло странное тепло, противостоящее холоду промокшей одежды и леденящей атмосфере салона.

Погруженная в этот внутренний водоворот, в странное оживление, борющееся со страхом, Валери не заметила, как черные, бездонные глаза в зеркале снова зафиксировались на ее лице. На ее рассеянном, почти мечтательном выражении, на легкой улыбке, тронувшей губы — улыбке, рожденной не здесь и не сейчас. И в этот миг, когда ее защита была снята, руль резко дернулся в его руках. Машину швырнуло в сторону. Заглушенный визг тормозов слился с отчаянным ревом шин, безнадежно буксующих в чем-то вязком и хлюпающем. Валери с силой ударилась грудью о спинку переднего сиденья, воздух вырвался из легких с хриплым, болезненным стоном. Седан замер, накренившись на бок, будто огромный черный жук, всасываемый черной, зловонной трясиной. Грязь с противным хлюпающим звуком шлепнулась на колесные арки. Она в ужасе вцепилась в подлокотник, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Мир сузился до кабины, до скрежета, до липкого страха.

— Прошу прощения, девушка, — голос водителя донесся спереди. Лишенный интонаций, как голос из старой записи, испорченной временем. Его темные глаза в зеркале замерли на ее лице, на котором теперь читался только чистый испуг. — Колеса увязли в этой... субстанции.Он дернул рычаг коробки передач. Машина с надрывным, металлическим рычанием вырвалась из грязевого плена. Брызги черной, маслянистой жижи хлестнули по лобовому стеклу, окончательно залив обзор мутной, непроницаемой пеленой. Взгляд в зеркале медленно, с тягучей, нездоровой интенцией сполз вниз. К ее промокшим коленям. К обнаженной коже бедер, просвечивающей сквозь мокрое, липнущее платье. Задержался. Слишком долго. Намеренно, словно изучая.— Вам не холодно, — произнес водитель, скорее констатируя факт, чем спрашивая, — в таком... легком виде?Слово «легком» он выговорил с особой, липкой интонацией, насыщенной грязным подтекстом. На мгновение мелькнул его бледный, нездоровый язык, скользнувший по бесцветным губам.— Или он предпочел, чтобы вы выглядели именно так... для его удобства?Ядовитая фраза, нагруженная всей мерзостью низменного ума, повисла в салоне. Валери вжалась в сиденье, стараясь стать меньше, невидимой, чувствуя, как волна тошноты подкатывает к горлу. Грязь его слов казалась осквернением.

«Его удобства?!» — мысль пронеслась с внезапным жаром стыда и яростного возмущения. Каин... Да, он был странным, не от мира сего, пугающе холодным. Но это? Эта грубая, вульгарная похотливость, сквозившая в словах водителя? Нет. Каин казался человеком иного порядка. Его холодность, его отстраненность — это была не маска подлеца, скрывающая похоть. Такие, как он, если бы захотели... они не нуждались бы в таких дешевых, примитивных уловках, как промокшее платье. Они брали бы то, что хотят, с неоспоримой силой. Или... не брали вовсе, как он сегодня, отпустив ее под ливень. Мысль о том, что Каин мог бы использовать ее «вид», показалась Валери вдруг нелепой и глубоко оскорбительной — по отношению к нему самому. Она не понимала его мотивов, его природы, но ее интуиция, обострившаяся за этот вечер, кричала: он не такой. Он был сложнее, глубже, опаснее в своей инаковости.

Дворники включились внезапно, с резким, скрежещущим визгом, словно протестуя. Резиновые лопасти безнадежно бились по стеклу, не столько очищая, сколько размазывая черную жижу, превращая мир за окном в сюрреалистичный, мутный кошмар из размытых огней и неясных силуэтов. Скрип резины добавил новый, нервный диссонанс к симфонии ливня, мотора и щелчков реле. И вдруг — как по волшебству, сквозь мутную пелену пробился свет. Резкий поворот, и машина остановилась у знакомой калитки бабушкиного дома. Огни на крыльце — не яркие, но теплые, желтые, как растопленное сливочное масло, пробивающее осеннюю тьму. Они создавали крошечный, но невероятно ценный островок спасения в океане мрака. И фигура в распахнутых дверях. Окутанная этим золотым, домашним сиянием — бабушка.

— Валери, детка моя! — Голос, звонкий от неподдельной тревоги и щемящего облегчения, перекрыл грохот стихии. Она выскочила на крыльцо, не обращая внимания на хлещущий дождь; огромный, потертый зонт колыхался в ее руке, как защитное знамя. — Как я рада, что ты добралась! Такой потоп! Где ты была?! Неужели одна в лесу, в такую погоду?Бабушка накрыла ее зонтом, создавая шаткий купол защиты от неистовства стихии, и тут же схватила ее за ледяные руки, пытаясь согреть своим теплым дыханием.

Но тут же, в свете старого фонаря, висевшего над крыльцом, она пригляделась к Валери. К ее лицу, на котором, сквозь бледность и следы усталости, еще не до конца стерлось странное возбуждение, смешанное с глубоким, затаенным интересом. К ее глазам, горевшим необычным, почти лихорадочным блеском. И к тому самому платью — легкому, летнему, промокшему насквозь, прилипшему к телу, явно не предназначенному для прогулки под осенним ливнем. Бабушка слегка отстранилась, вглядываясь пристальнее. Ее острый, проживший жизнь взгляд скользнул к темным окнам машины, уже медленно растворяющейся в серой мгле. Строгие складки у рта, готовые вот-вот сложиться в укор, вдруг смягчились. Тревога в глазах уступила место теплой, почти лукавой догадке.— Ах, так-то... — пробормотала она про себя, едва слышно, и выражение лица стало понимающим, даже одобрительным. — Ну ладно, ладно. Проходи скорее, замерзла же совсем!

Бабушка решительно потянула ее к дому, уже не ругая, а торопясь обогреть и накормить. В ее сознании родилась складная картина: Валери была не одна и не в лесу. Это объясняло и неподходящее платье, и это странное, ожившее, почти сияющее состояние внучки после всех мрачных месяцев.

Дверь распахнулась, и на Валери обрушился мир. Не мир Каина с его ледяной, стерильной роскошью, сложными книгами и музыкой. Мир жизни. Настоящей, теплой, дышащей. Запах — густой, теплый, невероятно уютный: тушеная капуста с тмином, от которой щипало в носу; чистое белье, стиранное с душистым детским мылом и высушенное на воздухе; сушеный зверобой и мята на подоконнике — бабушкины лекарства от всех бед. Мягкий, рассеянный абажурами свет, рисующий теплые, дрожащие круги на выщербленном, но добротно вымытом полу. И бабушкины объятия. Крепкие, наполненные непритворным, человеческим теплом и безусловной любовью. Эта простая, земная забота обожгла Валери сильнее, чем ледяной взгляд Каина, сильнее любых намеков в мертвых глазах водителя. Она сделала шаг через порог. Из ледяной, чужой, полной неразгаданных опасностей и странного влечения тьмы — в хрупкий, но невероятно прочный, настоящий очаг человеческого тепла. Дверь дома захлопнулась за ней, отсекая рев ливня, скрежет дворников, запах кожи и опасности салона. Отсекая особняк с его белыми стенами. На мгновение, короткое и драгоценное, она была просто Валери, закутанной в кокон света, тепла и любви — кокон, столь хрупкий перед вечным, холодным мраком, что терпеливо ждал за порогом, в шелесте промокших кленов и в глубине ее собственного, пробудившегося сердца.