Глава 3. Дом, который построил Джек

Полуденное солнце висело на осеннем небе, холодное и хирургически резкое. Его свет превращал особняк в ослепительную гробницу из белого камня. Каждая линия фасада, каждый безупречный карниз, каждое окно, вымытое до стерильного блеска, казались вырезанными изо льда. Контраст был пугающим: белоснежный постамент и дверь — массивная, из черного дуба, темная, как провал в иной мир.

Валери стояла у подножия широких каменных ступеней, сжимая в руках небольшую коробку с пирожными. Сладостный аромат ванили едва пробивался сквозь запах осенней сырости и чего-то старого, впитавшегося в камень за века. «Нашла». Мысль билась в такт ее учащенному сердцебиению. Старые карты, пыльные архивы, упоминания об усадьбе «Белая Роза». Предчувствие толкало ее на этот шаг и впервые за долгие годы в ней зародился интерес, которому она сейчас всецело потакала. Но предчувствие — это одно. А подняться по этим ступеням, позвонить в эту дверь — совсем другое.

Она сделала глубокий вдох, втягивая холодный воздух. «Что если он и правда здесь?» — Надежда, смешанная со страхом, подтолкнула ее вверх. Каждая ступенька гулко отдавалась в тишине. Она подняла бронзовый молоток — холодный, тяжелый — и трижды ударила. Звук поглотила гулкая пустота за дверью. Затем — бесшумное движение тяжелых петель, плавное, как дыхание спящего зверя. Дверь распахнулась, впуская свет в черноту холла, и в этом проеме возник он.

Каин застыл на пороге, заслоняя собой мрак. Белая льняная рубашка мягко облегала статную фигуру, подчеркивая широкие плечи. Одна рука опиралась о дубовый косяк; длинные, изящные пальцы таили в себе силу, способную дробить камень. Его взгляд — сначала острый, пронизывающий, как ледяная игла, сканирующий угрозу, — упал на Валери. И замер. На мгновение, едва уловимое, лед голубых глаз дрогнул, сменяясь чистым, немым удивлением. Его губы сомкнулись в тонкую линию, прежде чем прозвучал голос — низкий бархат, в котором обернуто лезвие:— Ты следишь за мной?

Его взгляд вновь застыл на ней: от рыжих волос, собранных в небрежный узел, по открытым плечам, по линии кружева и — задержался на запястье. Там, под тонкой кожей, четко видна голубая дорожка вены, пульсирующая ритмом жизни. Он сделал шаг вперед, заполняя собой все пространство крыльца. «Она здесь. На пороге. Добровольно». После леса, после пристани, после всех его предостережений. В этом белом платье, надетом вновь не по погоде, словно вызов, с коробкой, от которой слабо веяло теплом выпечки. Она выглядела как ангел, по ошибке ступивший на порог чистилища. Солнечный луч скользил по линии ее шеи, и он видел пульсацию под тонкой кожей, слышал ее магнетический ритм даже отсюда.

Валери выпрямила спину, стараясь скрыть дрожь в коленях. Его прямой вопрос попал прямо в цель. Но она не опустила глаз.— Нет, вовсе нет, — ее голос звучал чуть выше обычного, но твердо. — Я не слежу. Но мне хотелось узнать, кто живет в этом особняке. Мой дедушка, врач, страстно любил архитектуру. В его архивах я нашла чертежи, заметки об этом доме... Это подлинный памятник. — Она приподняла коробку, словно щит мирных намерений. И добавила, глядя ему прямо в глаза, с тенью вызова: — Хотя... кто же мог знать, что именно здесь я вновь встречу вас? Жизнь, видимо, любит ироничные повороты.

Ее слова — смесь искренности и дерзости — зацепили его. «Слишком умна. Слишком легко нашла мой дом». Записи покойного врача? Правдоподобно.— Неудачное время, — ложь лилась гладко, автоматически. Он оторвал взгляд от ее лица, чувствуя, как челюсть сжимается. — Я погряз в делах. — взгляд скользнул по коробке, впитывая сладкий аромат сквозь картон, а затем медленно вернулся к ее лицу. Пальцы впились в дубовый косяк. «Если я дотронусь до нее сейчас...» С усилием он отвел взгляд. — Гостеприимство сегодня затруднительно.

Он не приглашал войти. Не отступал. Стоял в полумраке крыльца, его тело было живым барьером между ослепляющим солнцем и внутренней тьмой дома. Из глубины тянуло запахом старой, сухой древесины и холодом.

— Я лишь пытаюсь найти того, с кем можно говорить... в этом городе, — продолжила Валери, почти доверительным голосом. — Я приехала в последних числах августа. Меня зовут Валери.

Ее имя коснулось его слуха. Валери. Не просто пьянящий, уникальный аромат крови. Теперь — имя. Голос, придающий плоть призраку из леса. Лицо, обретающее историю. Он замер, статуя из бледного мрамора с глазами, внезапно ставшими слишком яркими, слишком живыми. Его разум кричал: «Вытолкни ее! Сейчас же! Обратно на солнце!» — Но древняя сущность, та, что старше этих стен, глубже усталости, потянулась к этому теплу, к этому безумию. «Этот "мотылек" сам рвется в паутину. И, черт возьми, я так устал от вечной бдительности. Всего на чашку чая. Я позволю себе эту маленькую слабость».

Дверь распахнулась шире. Он протянул руку — движением хищной грации — и взял коробку. Его пальцы не коснулись ее кожи, лишь холодный воздух прошелся между ними. Он развернулся и растворился в полутьме холла, бросив через плечо одно слово, повисшее в воздухе командой:— Входи.

Они шли вглубь по темному коридору, и она чувствовала его изучающий взгляд на спине, как прикосновение холодного шелка, скользящего по обнаженным плечам.

Гостиная встретила их диссонансом эпох. Величественный черный рояль «Бехштейн», монументальный и печальный, соседствовал с ультратонким ноутбуком на дубовом столе-монолите. Стены, обитые серо-голубым шелком, были выцветшими от времени, но безупречно чистыми. Паркет цвета воронова крыла поглощал свет, отражая лишь скупые блики от высоких окон. Бесконечные полки — лабиринты из книг в потертых кожаных переплетах, пахнущих временем и тайной. Чистота была стерильной, музейной. Ни пылинки. Ни единой личной безделушки. Ни запаха жизни — только бумага, воск для паркета и все тот же пронизывающий холод.

Он поставил коробку с пирожными на черный лакированный стол рядом с ноутбуком, не открывая ее, и отошел к высокому окну, затянутому тяжелой портьерой, превратившись в резкий контур в полумраке.

— Значит ты хочешь говорить — его голос донесся из тени, окрашенный горькой иронией. — Мы, кажется, лишь нарушаем вековую тишину этого дома. Но попробуем. О чем поговорим, Валери? О пропорциях окон или толщине стен? — Он повернул голову, профиль вырисовывался на фоне узкой щели света. — Архитектура, ведь, была твоей формальной причиной визита.

— Прежде чем мы углубимся в архитектуру, — ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала, — ситуация кажется неравноценной.Вы знаете мое имя, я — нет.Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в портьере, выхватил пылинки, танцующие в воздухе между ними.

— Имя? — Тень его плеч едва заметно напряглась. — Каин. И раз я говорю с тобой на «ты», давай отбросим формальности. Они здесь не нужны.

— Каин... — Валери повторила имя, и в ее глазах мелькнуло узнавание, смешанное с трепетом. — Библейское имя, как необычно. «Приобрела я человека от Господа». Или... тот, кто поднял руку на брата.

В уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но в глазах не было ни тепла, ни веселья — лишь ледяная глубина.— Цитируешь библию... — произнес он мягко. — И находишь библейские аллюзии в имени незнакомца. Особенно, учитывая контекст нашей первой встречи в лесу. — Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть глубже. — Да, имя может обязывать. Но не всегда к тому, о чем ты думаешь.

— Чай? — Каин сменил тему, легким движением головы указав на фарфоровый сервиз. — Гостеприимство — не моя сильная сторона. Как, впрочем, и поддержание комфортной температуры.

Она кивнула, и он направился в соседнюю комнату, служащей кухней. Валери позволила взгляду скользнуть по экрану ноутбука — на нем застыли сводки данных, рядом лежала стопка документов с грифом«Конфиденциально». Кем он был?Финансовый директор? Тень, стоящая за проектами? Его аскеза не давала ответов.

Он вернулся с небольшим электрическим чайником, налил кипяток в две фарфоровые чашки — тончайшие, почти прозрачные, с выцветшим синим узором. Поставил одну перед ней. Случайное движение — ее палец задел край его чашки — звонкий, высокий звук разорвал тишину. Валери вздрогнула.

— Дом... — начала она, стараясь отвлечься от этого звука и его близости. — Снаружи сияет белизной. А внутри... — Ее взгляд скользнул по серо-голубым стенам, по мрачному паркету, по стерильной чистоте. — Он кажется иным. Более тяжелым. Нынешние владельцы предпочли такой стиль?

Каин резко поднял голову, пар клубился вокруг его лица, но кожа оставалась бледной. Мысль, что она знает — или догадывается —что дом ему не принадлежит, вызвала в нем интерес, заставив отметить про себя ее острый ум.

— Фасад обязан оставаться белым. Завещание архитектора, построившего его для одной знатной семьи, во времена, когда белый камень считался символом чистоты намерений. — Горькая насмешка прозвучала в каждом его слове. — Истинные же намерения тех, кто обладает властью — редко бывают безупречными, Валери. Чаще всего они просто хорошо спрятаны. Как пыль за этими книгами.

Каин протянул серебряную сахарницу с щипцами в виде изящного аиста. Валери невольно опустила взгляд на его руку — под фарфоровой кожей четко проступали голубоватые прожилки вен, красивые длинные пальцы, казалось, держали тяжесть без труда. Слишком идеальные. Слишком привлекающие внимание для его общей ледяной отстраненности.

— Сахар? — голос внезапно стал интимнее. — Или предпочтешь горечь чая в чистом виде? — Вопрос повис в воздухе явной метафорой. Его глаза, неотрывные от ее лица, ловили малейшую тень смущения, страха, интереса.

— Я откажусь от сахара, спасибо, — голос чуть дрожал. Она сделала глоток обжигающе горячего чая, но это тепло было желанным. — Каин, — решилась она, — откуда ты?

Он поставил свою чашку на мрамор столика с глухим стуком фарфора. Ни малейшей дрожи на поверхности чая. Солнечный луч, упавший на серебряный поднос, заставил его сверкнуть. Ее отражение в полированном серебре подноса — живое, смущенное. Его — четкое, безупречное, абсолютно неподвижное.

— Корни? В разных частях Европы. — Он сделал паузу, взгляд утонул в паре, поднимающемся из его нетронутой чашки. — Семейный бизнес.

Первые капли дождя упали на стекло. Внезапный шум заставил Валери вздрогнуть. Каин поднял глаза к окну, словно лишь сейчас заметил непогоду.— Ливень вступил с тобой в сговор, делая нас пленниками дома. — Произнес он и бледные веки полуприкрыли голубизну глаз. Казалось, его поглотила меланхолия, вызванная дождем.

— Валери... — он произнес ее имя, словно пробуя на вкус редкое вино, и поднял взгляд: белое платье, рыжие волосы на фоне серых стен. — Твои родители не тревожатся, зная, что их дочь ходит по лесам, пристаням и домам незнакомцев? — В его голосе звучал вызов, смешанный с почти научным интересом.

Валери встретила его взгляд. Страх отступил перед внезапной дерзостью, рожденной его вопросами.— Мои родители погружены в свои миры, — ответила она ровно. — Они верят в мою рассудительность. — Она слегка наклонила голову. — Страх был в лесу. На пристани. Но сейчас... — Валери позволила себе легкую, почти кокетливую улыбку. — Ты не утащил меня в кусты. И теперь я знаю твое имя, Каин.

Ее слова повисли в воздухе, смешавшись с яростным ревом ливня. Его голубые глаза, казалось, потемнели, вобрав в себя всю тьму комнаты. Он отодвинул сахарницу. Серебряный аист лежал на столе — хрупкий символ нейтралитета, готовый рухнуть в любой миг.

Безумие. Абсолютное безумие. Ее аромат, смешанный с запахом дождя, сводил с ума. Он начал эту игру от скуки, от желания развлечь себя в этой глуши, а теперь сам попал в силки. Взгляд прилип к изгибу ее шеи, воображая, как тонкая кожа поддается острию клыков. Ему нужно было занять руки, пока они не потянулись к этому теплу по своей воле.

Он резко поднялся. Тень скользнула по темному паркету, неестественно длинная и неподвижная. Подошел к роялю — черный лак блестел, как крыло гигантской птицы. Пальцы замерли над клавишами цвета слоновой кости. Дождь за окном превращался в сплошной шумящий занавес, погружая комнату в водянистые сумерки.

— Этому хаосу не хватает лишь звукового сопровождения. Пусть будет Шопен, Ноктюрн до-диез минор.

Первые ноты упали в гулкую тишину комнаты, звук был пронзительно-печальным. Слишком живым, слишком пробуждающим для этой застывшей гробницы. Музыка сплетала паутину из минорных пассажей — они вздымались и опадали волнами невысказанной тоски. Он не смотрел на ноты. Играл по памяти, погруженный в бездну, которую музыка лишь приоткрывала. Веки полуопущены, губы сжаты в напряженную нить.

Валери опустилась на край строгого дивана, забыв о чашке в руках. Она смотрела на профиль Каина — отрешенный, прекрасный и пугающий в своем совершенстве. На игру его сильных и невероятно точных рук. Музыка впивалась в душу, переплетаясь с воем стихии и гулом крови в ее собственных ушах. Долгие годы она не чувствовала ничего подобного. Апатия, этот свинцовый саван, внезапно рассеялась, уступив место чему-то острому, почти болезненному. Внутри все трепетало, отзываясь на музыку, на его присутствие. Это было щемящее, невыносимое чувство бытия, которого она была лишена.

— Ты играешь... божественно, — ее голос прозвучал тихо и прерывисто, когда последний аккорд растворился в шуме ливня.

Каин убрал руки с клавиш. Его взгляд скользнул по ней, по легкому платью, по тонкой дрожи, которую он уловил мгновенно. Она упрямо продолжала сидеть, не прося у него даже плед. Он чувствовал, как просыпается Голод — древняя, хищная сущность, сотканная из тьмы. «Следовало выпроводить ее сразу после чая. Непростительная глупость. Теперь ливень — дьвольская усмешка — держит ее здесь, а я борюсь с чудовищем внутри».

— Тебе пора, — его голос прозвучал резко, как выстрел. Он встал. — Я вызову машину. Тебя отвезут.— Такси? — Валери с недоверием посмотрела на водяную стену за окном. — В такой ливень? Разве...— Через двадцать минут, — отрезал Каин, не слушая. Он подошел к телефону, набрав номер одним быстрым движением. — Особняк на озере, — голос в трубке был повелительным. Ливень хлестал по стеклам с бешеной яростью.— Подожди машину в холле, — сказал он, проходя мимо нее к двери.— Ты уверен, что тебе не холодно? — спросила она, глядя на его тонкую рубашку и в ее голосе прозвучала искренняя забота.

Он остановился в нескольких шагах, темным силуэтом на фоне бушующего за окном шторма. Расстояние, которого было достаточно для мнимой безопасности, но недостаточно, чтобы заглушить ее аромат.

— Как долго ты собираешься ходить по осенним лесам в этом летнем платье? — в его вопросе слышалось легкое раздражение.— Пока они мне нравятся, — парировала она, и в ее тоне вновь зазвучал вызов.Каин снял с вешалки у двери свое темное, безупречно скроенное пальто. — Надень.— Нет, спасибо, — она покачала головой. — Я не замерзла. Он не настаивал, зная, что она лжет.— В следующий раз бери хотя бы зонт. Погода осенью — смертельно непредсказуема.

Автомобиль подъехал ровно через двадцать минут, рассекая водяные потоки. Валери направилась к нему, пытаясь укрыться от ливня, хлеставшего с неба. Каин стоял в дверях, наблюдая, как она садится в машину, ее силуэт таял за мокрым стеклом. Дверь автомобиля захлопнулась, и он скрылся в серой пелене ливня.