Глава 2. Присутсвие

Озеро лежало перед ней, черное и недвижное, вбирая в себя последние отблески алого заката. Старые доски рыбацкой пристани, пропитанные вековой сыростью, предательски скрипели и прогибались под легкими шагами. Каждый такой скрип, каждый прогиб был знакомым рефреном ее вечерних бегств. От тепла семейного дома, от собственных мыслей, что вились, как шелковые нити паутины, — холодные и липкие.

Валери шла, ведомая глухим внутренним импульсом. Она намеренно обошла стороной людный пляж, где смех и крики детей казались призрачными звуками из другого, чуждого ей мира. На мгновение мелькнуло воспоминание — улыбка матери, крепкое объятие отца, — но она резко, почти физически, оттолкнула его, заставив похоронить под слоем апатии. Ноги несли ее дальше, к забытому людьми месту со скелетами рыбацких лодок и покосившимися домиками.

Наконец, она остановилась, стоя на краю прогнившего помоста; издалека ее можно было бы принять за призрачную нимфу или неупокоенный дух в белом платье. Черная вода под ногами казалась бездной, манящей своей неподвижной глубиной. По ее легкому платью гулял ветер, но она не чувствовала его. Холод внутри был сильнее. С тех пор как она уехала от родителей и перестала глотать таблетки, она и правда чувствовала себя призраком — прозрачным, невесомым, не принадлежащим ни миру, ни самой себе.

Рыжие пряди, вырвавшись из-под шпильки, метались у лица живыми языками пламени на фоне гаснущего мира. Она вглядывалась не в воду, а в темную стену леса на противоположном берегу, ища в его непроглядной глубине ответы на вопрос, который не могла сформулировать.

***

Путь в особняк проходил через старый мост над озером. Он не искал ее; мысль о рыжеволосой девушке из леса затаилась в глубине сознания, как навязчивая мелодия, но он не позволял ей звучать в полную силу. И все же, его взгляд, всегда сканирующий окружение с хирургической точностью, выхватил знакомый силуэт на фоне алого заката. Не мираж, не игра света. Физическое тело.

Она стояла на самом краю, легкая, почти невесомая, словно ведение, игра света на закате, готовое угаснуть в надвигающейся ночи. Белое платье трепетало на ветру и в этой хрупкости была смертельно опасная, магнетическая красота. Мотор автомобиля заглох.

Именно тогда она ощутила это. Не звук, не движение. Давление пристального, невидимого взгляда. Холод, пробежавший по позвоночнику, на мгновение вытеснил привычную апатию острым, необъяснимым страхом.

Он стоял в нескольких метрах, его темная фигура была резким контрастом угасающему пейзажу. Ветер с озера трепал пряди черных волос. В его глазах мерцали последние отблески заката, но за этим светом читалось нечто иное — острый интерес и что-то дикое, едва сдерживаемое под тонким слоем безразличия.

Испуганно отпрянув, она почувствовала, как под каблуком зыбко поддается гнилая доска, но удержала равновесие. Ее испуг заставил его остановиться. Взгляд медленно, с холодным любопытством коллекционера, скользнул по ней: от ветра, трепавшего пряди рыжих волос, до босых ног в промокших атласных туфлях.

— Ты сознательно ищешь неприятностей? — Его голос прозвучал резко, лишенный той бархатистой глубины, что она смутно помнила. В нем слышалось нечто новое — сдавленное раздражение.

Валери сглотнула. Страх смешивался с внезапным, едким раздражением от его тона.— Это просто... прогулка, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я люблю тишину.

— Тишину? — Уголки его губ дрогнули в усмешке, лишенной веселья. — Или близость к тем местам, где тишина может стать окончательной?

Он сделал маленький, но весомый шаг, не сокращая дистанцию, но усиливая свое присутствие.— Ты слишком часто гуляешь одна в неположенных местах.

Его прямота, это безжалостное напоминание об их прошлой встрече, поразили ее, выбив из состояния оцепенения.— Вы... тоже, — выпалила она, не думая, бросая вызов его ледяной уверенности. — Вы тоже здесь. Один.

Он изучающе посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталого понимания. Человек, в слепом неведении, не знающий об истинном масштабе опасности. Эта мысль развеселила его с горьковатым привкусом. Он убрал прядь непослушных волос с лица, и на миг его черты смягчились почти неуловимой улыбкой.— Наши комплекция и пол, как ты, наверное, заметила, весьма различаются, — его голос стал тише, но от этого еще более пронзительным. — Ты — девушка, которую легко затащить в ближайшие кусты. Он намеренно сделал паузу. — И вокруг, поверь, полно тех, для кого ты — желанная мишень. Бродяг. Пьяниц.

Голубые глаза, прикованные к ней, на миг вспыхнули крошечным алым огоньком, как искра в глубине векового ледника — мгновенной, неконтролируемой реакцией на ее запах, страх, близость. Он тут же погасил его, окутав взгляд непроницаемой завесой.

— Я знаю эти места с детства, — парировала она, чувствуя, как слабеет под его взглядом. — Это тихий пригород.

— Значит ты никогда не читала полицейских сводок, — отрезал он, и в его словах прозвучала неоспоримая осведомленность. — Возвращайся домой. В городе достаточно мест для людных, безопасных прогулок.

— Это не вам решать, где мне гулять, — прошептала она, но в ее голосе уже не было прежней дерзости.

Он не ответил, сделав вместо этого еще один шаг. Небольшой, но окончательно стирающий иллюзию безопасной дистанции. Он не сказал больше ни слова. Просто стоял, блокируя путь вперед по причалу; его молчание было тяжелее свинца и красноречивее любых просьб.

Она обошла его широким полукругом, спиной к черной воде, чувствуя на себе его взгляд, как физическое прикосновение. Затем, не оглядываясь, зашагала прочь, по скрипящим доскам, в сторону смутного силуэта пригорода.

Ее отражение было едва различимо в черной, маслянистой глади. Лунная дорожка, внезапно пробившаяся сквозь облака, рябила под ветром, разрывая мрак. Валери свернула с причала на тропинку вдоль берега. Шаги по влажной траве — единственный звук, кроме бешеного стука ее собственного сердца. Он вновь появился. И вновь вытолкнул ее обратно — в жизнь, которая ей так опостылела. Но сейчас, сквозь необъяснимую тревогу, пробивалась тонкая, дрожащая нить чего-то иного. Ожидания.

Подойдя к дому, она остановилась. Взгляд ее уперся в темную стену леса, туда, где он однажды вышел из теней и вывел ее к свету. Смахнув с себя тень воспоминаний, она исчезла внутри дома, встретившего ее теплом, но и это тепло не смогло прогнать холод, въевшийся в кости. Образ его глаз, звук его голоса не отпускал.

***

Ужин затягивался, превращаясь в тихую пытку. Тарелка оставалась почти нетронутой; кусок вишневого пирога, раздавленный вилкой, превратился в багровую массу. Словно отражение ее мыслей — ярких, но беспорядочных и сокрушительных.

Руки бабушки, покрытые тонкой паутиной прожилок, сложились на краю скатерти — простой, но безупречно чистой. Усталые глаза изучали внучку. В них не было осуждения, только глубокая тревога. Она видела, как расцветала Валери, как ее красота стала опасной, приттягательной женственностью. И видела тени под ее глазами, эту новую, странную отрешенность.

— Детка, — голос был тихим, но в тишине кухни он прозвучал громко. — Вечерняя прогулка не порадовала тебя?

Она не любила поздние блуждания Валери. Даже их тихий пригород, мог таить опасность. Но вид застывшей печали на лице внучки, этой внезапной взрослой тоски, заставлял молчать. Иногда тьма в душе страшнее тьмы в лесу. И с ней нужно справиться самой.

Валери вздрогнула, словно разбуженная. Вилка звякнула о тарелку. Она подняла глаза, наполненные странным, почти виноватым смятением.— Я... просто задумалась, — начала она неуверенно, отодвигая тарелку. — Ты не знаешь никого на черном, дорогом автомобиле? — Она сделала паузу, собираясь с духом. Слова вырывались тихо, но четко: — Молодой, высокий мужчина. Темные волосы.

Бабушка нахмурилась. Морщины у глаз сомкнулись в глубокие складки. Взгляд, устремившись куда-то в прошлое, перебирал лица, имена, слухи. Минута тянулась мучительно долго. Валери слышала, как стучит собственное сердце.

— Нет, милая, — наконец прозвучал тихий, но твердый ответ. Бабушка покачала седой головой. — Таких соседей я не припоминаю. И мужчин тоже... — Она махнула рукой; жест был резким, отсекающим. — Времена изменились, много незнакомцев вокруг... — Она тут же замолчала, словно спохватившись. В ее глазах мелькнула не просто забота — тень опасения за внучку, чьи одинокие блуждания могли быть небезопасными.

Позже, лежа в постели, Валери перебирала в голове их встречу. В его уверенности, в том, как он вел ее по тропе, сквозила принадлежность к этим местам. Если он появился здесь дважды — значит, он мог здесь жить. Мысль обретала форму. Дом должен быть рядом с лесом, но в уединении. За озером, через мост — старые участки, скрытые деревьями. Найти его — это казалось одновременно безумием и единственно возможным следующим шагом.

Искать ответы у того, кто больше не слышал, но всегда знал, что говорить — верное решение, даже после его смерти. Она поднялась и на цыпочках вышла в кабинет покойного дедушки — искусного врача, чьей настоящей страстью была история и архитектура. Он видел мир как сложный, многослойный механизм, где каждый процесс требовал своего изучения. «Детали, Валери, основа всего — часто говорил он ей. — Мир говорит с нами на языке молчаливых фактов». Здесь, его отсутствие ощущалось острее, время не притупляло боль, приумножая интеллектуальную пустоту, которую он заполнял своим спокойным, всепонимающим взглядом. Ей не хватало его совета, его способности видеть суть за внешней оболочкой.

Открыв нижний ящик его массивного стола, с почти благоговейным трепетом, она развернула пожелтевшую карту окрестностей. Ее палец скользнул по знакомым линиям — лес, озеро, мост... и он, участок на другой стороне, отмеченный тонким крестиком и едва читаемой подписью. Рядом, в папке с пометкой «Усадьбы», она нашла фотографию.

Старую, сепийную, с волнистыми краями. На ней — белый особняк, выглядящий словно видение. Гордый, строгий, с колоннами, устремленными в хмурое небо, высокими большими окнами, похожими на окна старинного собора. Он стоял на окраине леса, окруженный мрачными, высокими соснами. Странное, смутное предчувствие, говорящее ей о том, что она на правильном пути. Библиотека была следующим шагом в этом безумной желании найти его.

Казалось, прошли часы, прежде чем она покинула кабинет. Усталость, копившаяся часами — долгая прогулка, пронизывающий холод пристани, напряжение встречи — стало внезапной, тяжелой волной. Веки слипались, и даже ледяной восторг от находки не мог бороться с физическим истощением.

Она пришла в свою комнату: маленькую, залитую сейчас лунным светом. Он серебрил края простой мебели, выхватывал из темноты обложки книг на полке. Валери машинально подошла к окну, взглянув на сад. В нем царила неподвижная тишина. С облегчением, смешанным со странным разочарованием, она щелкнула выключателем. Желтый квадрат света упал с крыльца вниз; на мгновение мир показался знакомым и безопасным.

Щелчок. Свет погас. Комната погрузилась в серую мглу, прорезаемую лишь слабым лунным светом. Она отвернулась, потянувшись к застежке на блузке.

***

Библиотека перед закрытием тонула в полумраке, разбитом лишь редкими островками света от неоновых ламп. Шаги Валери гулко отдавались в мертвой тишине, каждый звук — кощунственное нарушение покоя. Она шла по пустым проходам, чувствуя на себе тяжесть незримых взглядов — наблюдателей, растворяющихся в холодном свете.

За стойкой маячила библиотекарша. Тучная женщина, похожая на болотное божество, с седыми пучками волос, торчащими, как гнезда. Ее маленькие глаза неотрывно следили за Валери. В них не было профессионального интереса, лишь голодное любопытство к молодой девушке. Валери лихорадочно листала краеведческие справочники, подшивки пожелтевших дореволюционных газет. Сухие строчки о земельных наделах, светские сплетни столетней давности и ни слова об особняке. Но уверенность росла с каждой бесплодной страницей: «Он должен быть там».

Подойдя к стойке и стараясь звучать нейтрально, она спросила:— Простите, может быть, есть отдельные архивы? По старым усадьбам и особнякам на другой стороне озера?Библиотекарша медленно подняла на нее взгляд. Ее рот растянулся в подобии улыбки, обнажив ряд желтых зубов.— Архивы по таким местам... — Она многозначительно потерла пухлые пальцы. — Сгорели. Или потерялись. В смутные времена. — Ее глаза скользнули по Валери с головы до ног, оценивающе, почти осязаемо.

— Этот дом, — Валери развернула распечатанную карту и указала на участок за озером, — большой белый особняк. Он заброшен?

Библиотекарша скривила губы, ее взгляд стал слишком заинтересованным.— «Белая Роза»? Нет, не заброшен. Сдается время от времени. Хозяева живут далеко в Европе... А сейчас, да, кто-то в нем живет. Вам-то зачем?

Валери не ответила и пробормотав что-то невнятно-благодарственное, покинула библиотеку.

***

В окнах домов теплился сонный, желтый свет, едва отвоевывая у осенней ночи узкие пространства подоконников. Улицы были пустынны; жизнь затаилась за стенами, растворяясь в тихом гуле телевизоров и мерном дыхании семейных ужинов. Валери шла одна, кутаясь в шарф, и ощущая себя последним человеком на земле, затерянным в этом царстве теней и тишины. Холод исходил не только от воздуха — он сочился из стен, из глухих подворотен, окутывая мир сырым саваном.

Ее путь лежал через старый парк. Он ждал ее впереди, черным провалом в и без того ночном мире. Аллеи вековых лип сомкнулись над головой, сплетая из голых ветвей черный свод. Сквозь него пробивался грязно-багровый отсвет городского неба. В этой давящей тесноте стволов каждый ее шаг отдавался гулким, одиноким эхом, будто парк прислушивался к ее присутствию и тихо, настойчиво, ему вторил.

Внезапно, в такт ее собственным шагам, раздался еще один, чуть более мягкий, едва уловимый шорох. Она резко обернулась. Туннель аллеи был пуст. «Показалось», — попытка убедить себя. Но чувство невидимого взгляда не отпускало ее. Она вспомнила слова незнакомца, сказанные с такой ледяной серьезностью: «Заметная мишень». И сейчас, в этом безлюдном парке, она чувствовала себя именно ею — мишенью. Рука непроизвольно сжала ремешок сумки. Мысль, отдающая абсурдом и истерикой, пронеслась в голове: «умереть вот так, в маленьком пригороде, из-за случайного маньяка. Это было бы трагически нелепо». И в этот миг паники ей до щемящей ясности захотелось, чтобы он оказался рядом. Эта нелепая, пугающая мысль сама удивила ее.

Вырвавшись из черных объятий парка, как утопающий на берег, она еще раз оглянулась. Ряды старых домов стояли по сторонам, немые и слепые стражи. Единственный маяк во тьме — старый фонарь у калитки дома. Его тусклое сияние окутывало небольшой, дрожащий круг света на тротуаре. Пальцы, дрожа от нетерпения и остатков страха, нащупали холодный металл калитки.

И тогда фонарь замигал. Лампа внутри вспыхнула с ослепительной, неественной яркостью. Словно вспышка молнии. На страшную долю секунды ночь превратилась в день. Мир проявился с жуткой, хирургической четкостью: каждая трещина на потрескавшемся асфальте, каждая морщина коры на старом дереве, ее собственное лицо — бледное, с расширенными от страха глазами. И в этом слепящем, призрачном свете, в глубокой тени соседнего дома, ей почудилось движение. Быстрое. Бесформенное, но намеренное. Слишком большое для кошки. Слишком быстрое для человека. Пятно тьмы, стремящееся к ней.

Затем — тьма. Физически ощутимая, словно черный мешок, наброшенный на голову. Воздух вырвался из легких коротким, перехваченным вскриком. Сердце замерло, пропустив несколько ударов, а после рванулось с бешеной силой. Она замерла на месте, ослепленная, оглушенная внезапной вспышкой. Руки, дрожащие, как в лихорадке, слепо касались холодного металла, скользя по знакомым граням замка. Щелчок. Она ворвалась в сад, инстинктивно захлопнув калитку, прислоняясь к ней, как к щиту. В ушах звучал гулкий стук собственного сердца и далекий, тоскливый вой ветра в кронах — словно плач потерянной души или зов неведомой твари.

Валери прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь, слушая бешеный ритм своего сердца — барабанную дробь, отбивающую такт в гробовой тишине пристанища, которое внезапно перестало им быть.

***

Сон накрыл ее, едва голова коснулась прохладного хлопка подушки. Не отдых. Падение в бездну — и мир, рухнувший в иную топографию кошмара.

Ей снилось, что тьма ожила. Плотная субстанция, обволакивающая ее, проникала в легкие, затягивая в холодную могилу. Она лежала в узком ящике и сырая земля, сбрасываемая кем-то неведомым сверху, заполняла ее рот, не давая издать ни звука.Глухой, утробный грохот земли о крышку гроба заглушал все. Тьма утаскивала ее в ледяную могилу, где не будет ни звука, ни света, ни конца.

Сухой, надрывный вдох ворвался в легкие, обжигая пересохшее горло. Она сидела на кровати, пальцы впились в простыню; грудная клетка пылала адским огнем; сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь бешеным набатом в висках.

За окном — ни щели лунного света, ни мерцания звезд. Только черный, бархатный мрак, натянутый над миром плотной пеленой, как час назад, когда фонарь погас, поглотив последний островок света. Тьма ощущалась живой. Она просачивалась сквозь щели окон, заполняла легкие холодным воздухом. Тени в углах шевелились, сливаясь в знакомые, ненавистные очертания. Стук собственного сердца — единственное доказательство того, что она еще здесь и она жива.

С трудом поднявшись, она подошла к окну и опустилась в кресло, включив на телефоне слабый свет. Дорожащими пальцами вбила в поиск название своих старых таблеток и слово «отмена». Список побочных эффектов плыл перед глазами: «тревожность, панические атаки, кошмары, тактильные и визуальные галлюцинации...» Она закрыла глаза, пытаясь вдохнуть глубже. «Это просто химия, — убеждала она себя. — Ничего больше». Ее рассудок был не в порядке. Значит, и доверять ему не стоит. Она просидела так до рассвета, наблюдая, как черный бархат за окном медленно сменяется грязно-серым, а затем и блекло-розовым светом. Глаза слипались, веки наливались свинцовой усталостью. И когда первые, робкие лучи солнца наконец коснулись подоконника, окрасив его в бледное золото, силы окончательно оставили ее. Она рухнула в короткий, беспокойный сон, полный остаточных видений.