Глава XX. Тень материнской злобы

Иногда дом становится полем битвы, где самые близкие становятся заклятыми врагами.

Открываю душ. Вода ровно струится по моим волосам, стекает на плечи, а затем длинными дорожками по спине, оставляя след мурашек на коже. Я стою неподвижно, даю прохладным каплям растворять всё лишнее. Капля за каплей вода окрашивается, и мутный розовый поток уходит в слив. Руки дрожат всё сильнее. Я закрываю глаза – так легче не видеть, как алые струи бегут по коже. Всхлипываю, укрыв лицо ладонями, прижимаюсь лбом к прохладной деревянной стене. Слезы капают на подбородок, а затем исчезают в потоках воды. Я не кричу, не бьюсь в истерике, просто вдруг становится невозможно держать внутри, все так навалилось.

Намыливаю тряпку и тру, яростно, до жжения. Везде, где касался тритон. Перед глазами опять мелькают воспоминания... Вода проходит вдоль ключиц, по изгибу груди, скользит по животу и бедрам. Остаются только звуки воды, тёплый пар, красная кожа и усталое, запыхавшееся дыхание.

Нужно взять себя в руки, но как?

Я устала. Последние дни были самыми насыщенными с момента рождения. Сколько раз руки Госпожи Смерти уже сжимались на моей шее? Сколько раз нарушила правила матери, общества? Может это моя расплата? Выключаю душ, вытираюсь, натягиваю чистую одежду и расчесываю мокрые спутавшиеся волосы. Всё по привычной последовательности, чтобы не мешать, крушащим рассудок, мыслям. Сажусь на койку возле иллюминатора, на нем все еще остались брызги крови. За стеклом – ровная, тёмно-синяя гладь моря, в небе ночные звезды. Если они – это души умерших, то сегодня зажгутся новые, яркие, вечные...

Мы наконец прибываем – судно медленно пристаёт к причалу. Корабль здоровается с портом скрипом канатов и тихим звоном металла. Моряки молчат. Сквозь темноту просвечивает ночной Краймден – редкие фонари, влажные камни мостовой, огоньки поздних таверн, растворяющиеся в дымке. Я замечаю знакомую фигуру на причале. Отец. Сутулая спина, рука в кармане, глаза красные от усталости. Спускаюсь по трапу.

– Фелиция, – кричит отец, замечая меня, с распростертыми объятиями, – Дочь моя, наконец-то ты вернулась.

– Ты что здесь ночью делаешь? – спрашиваю, стискивая край ткани, когда мужской одеколон захватывает воздух. – Я же просила не встречать.

От чего-то внутри все сжалось. Отец улыбается устало, будто оправдываясь перед самим собой:

– Я с самого утра здесь. Дела были.

– Сейчас же ночь, – шепчу я. Он только отмахивается.

Сзади гулко застучали шаги Лилы. Она спускается по трапу, наклонившись вбок от тяжести сумки. Отец смотрит на неё удивлённо.

– Бритлингенцы же сильные! – Удивляется он, почти улыбаясь. – Неужели тебе тяжело, Лилу?

Лилу пожимает плечами и идет в нашу сторону.

– Как прошла поездка, Фелиция? – спрашивает, повернувшийся ко мне отец.

Мы с подошедшей воительницей переглядываемся.

– Нормально, – отвечаем в один голос.

Всю дорогу до дома едем в повозке в тишине. Каждый погружен в свои мысли. Отец и вовсе спит, сжимая мою ладонь. Пусть мы так мало знакомы или это его игры, но мне нравится это тепло. Оно мне нужно. Смотрю в окно, мимо проплывают темные силуэты домов. Скорее бы к себе в покои, уже не терпится разложить все свое барахло. Повозка, качнувшись, останавливается у ворот. Я бужу отца, он вздрагивает и сонно смотрит на меня.

– Мы приехали, – тихо говорю, стараясь его не сильно напугать.

Он кивает и, выбравшись из повозки в полудреме, подаёт мне руку. Вместе мы тихо поднимаемся в мои покои. Все уже спят. Дежурная служанка сопровождает нас, подсвечивая путь световыми сферами.

Тяжелый запах комнаты ударяет в нос. Лила ставит тяжёлую сумку на пол, бросает на меня короткий взгляд и, кивнув, кланяется и входит в зеркало, растворяясь в его мерцающей глубине. Интересно, как там, в зазеркалье? Начинаю разбирать вещи, открывав сумку. Гриммуары понемногу заполняют пустые книжные полки, травы и склянки отправляются в небольших сундучках в комод. Рисунки и холсты аккуратно складываю за шкаф, обещая себе, что скоро вернусь к ним. Настраиваю и устанавливаю мольберт, на него ставлю свеженький холст. Подвинув туалетный столик, раскидываю краски и кисти. С каждым новым предметом, занимающим своё место, ощущение скованности постепенно рассеивается. Комната оживает, наполняется моей жизнью.

Отец сидит в кресле, полудремая наблюдает за мной.

– Отец, я тут надолго. Может вы отправитесь спать? – говорю, доставая горшки с цветами.

– Да, доченька, – говорит он, поднимаясь с кресла. – Пожалуй, пойду спать. Ты сильно не засиживайся и постарайся отдохнуть.

Он подходит ко мне, крепко обнимает. Целует в макушку, желает сладких снов и уходит, оставляя меня одну в моей комнате. Это был его первый поцелуй. Я всю ночь наводила порядок, отказываясь от помощи слуг. В этой комнате тяжело дышать. Нет, дело не в отсутствии воздуха. Его здесь достаточно, даже слишком. Просто сама атмосфера словно продолжает давить даже с моими вещами, сжимает легкие. Кажется, что эта огромная кровать с балдахином занимает почти все пространство. Наверное, эта комната должна казаться роскошной, величественной. Шелк, бархат, резное дерево... Но для меня здесь слишком темно, слишком душно, слишком много всего. Нужно тут поменять. Хотя бы пока.

Достаю одну из припрятанных склянок, с зеленой, переливающейся светом, жидкостью. Оглушаю до дна, слегка поморщив нос. Горечь ударяет по деснам и вкусовым сосочкам. По телу пробежала легкая дрожь, а за ней прилив сил. Краешком лезвия надавливаю, впивая в кожу, вырезаю руну.

Это уже которая за сегодня? Что-то я разошлась... Но это в последний раз. Завтра обязательно отдохну и съем пару жирных, сочных, поджаренных стейков и восстановлю все-все силы. В животе протяжно завыло. Еще не время обеда, кто не работает – тот не ест. А работы у меня много.

– К свету магии взываю, стены от мрака очищаю, – произношу заклинание, направляя ладонь, мягкое сияние касается стен и постепенно окрашивает в светлый цвет. – Свет и тепло, отзовитесь, растения в комнате прорастите.

Сначала появляются едва заметные трещинки на стенах, а затем рывок! Сквозь штукатурку начинают пробиваться тонкие изумрудные побеги. Они тянутся вверх, к свету сияющему из моей ладони. По пути распускаются листья, нежные и бархатистые на ощупь, вспыхивают яркими пятнами среди зелени. Комната преображается, да, это не совсем похоже на покои знати, но и я ею не являюсь по своей сути.

Где-то в сумке должен лежать паучий шелк, мне его учитель дарил еще очень-очень давно. Вот он! Я уже знаю, что с ним сделаю. Тихонько выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Внизу, за небольшим столом, сидит Аделя, служанка. Рядом с ней на столе стоит этажерка наполненная фруктами. Какое румяное яблочко... ммм. Хватаю его на ходу.

– Простите, что беспокою так поздно, – говорю я, чувствуя себя виноватой. – Можете помочь мне в комнате? Нужно снять портье и постельное бельё.

Аделя поднимает на меня усталые, но добрые глаза.

– Конечно, госпожа, возвращайтесь к себе в покои. Я скоро приду.

Наконец откусываю яблоко. Сок взрывается во рту, сладкий и освежающий. Вернувшись, Аделя уже ждала меня с подносом, полным угощений. Фрукты, булочки, чай. Живот завыл еще сильнее. Пока я наливаю себе чай, девушка начинает быстро снимать тряпки, складывая их в большую кучу. Время от времени она с тревогой поглядывает на меня.

Жуя эту мягкую, сладкую булочку, понимаю, что так давно не ела выпечки, так за ней соскучилась. Так, что же нужно исправить? Портье, балдахин и постельное бельё. Лёгкие, воздушные, мягкие, как эта булочка. Запихиваю в рот последний кусок, вытираю руки о себя, совершенно не заботясь о манерах, и начинаю плести кружева из магии. Пальцы двигаются сами по себе, создавая сложное заклинание. Переливающиеся золотом нити, сверкают, наполняя комнату невидимой энергией. Аделя смотрит с изумленным взглядом. Наверное ее хозяйки подобного никогда не делали.

– Звук ткацких швов, вуаль витая, плету я сети и узлы, к священной магии взываю, чтоб чертежи свои оживить, – шепчу, перенося сплетенную сеть на лежащую на полу ткань.

Служанка отвлекается от постельного и смотрит на разложенный на полу шелк. Подергивание. Едва заметное.

Неужели не сработает? – пробегает мысль, машинально закусываю губу.

Ткань начинает извиваться как в руках талантливой швеи. Адель. застыла, удивленно наблюдая за происходящим. Ее глаза расширены, рот приоткрыт в немом изумлении.

Постепенно из бесформенной материи начинают вырисовываться очертания будущих портьер. Ткань складывается, драпируется, формируя изящные складки. За портьерами принимается балдахин, наволочка, простыня и как только работа закончена, вещь падает на пол мягкой, шелестящей грудой.

Элиза подхватывает соштопанную наволочку и восхищено восклицает:

– Госпожа! Это... Это невероятно! – выдыхает она, не отрывая глаз от тончайшего кружева. – Я никогда не видела ничего подобного. Разве такое возможно, чтобы простыня сама собой сделалась?

Она нежно проводит пальцами по вышивке. А я опрокидываю в себя очередной пузырёк с бодрящим зельем. Вкус горечи обжигает горло, но в этот раз зашло лучше. Хватаю нож и под острым краем лезвия на ляжке проступает сквозь кровь новая руна.

– Точно последняя, – шепчу, глядя на уже окровавленную ногу

Я тянусь к блюду с фруктами и выбираю гранат. Но тут Адель перехватывает мою руку.

– Позвольте мне почистить его, – краснеет она. – Вам нужно отдохнуть.

Она забирает гранат и отводит взгляд. Немного помолчав, служанка снова поворачивается ко мне и спрашивает, высыпая в пиалу очищенные дольки:

– Госпожа, а откуда у вас такая магия?

Я улыбаюсь, глядя на ее взволнованное лицо.

– Знаешь, – В Дэмдсвэмпе огромная библиотека с гримуарами. Каждый, у кого есть желание, может научиться плести свою магию.

– А где этот город, сильно далеко от Краймдена?

– Вообще не очень, но путь туда через... – вспомнился тритон, по коже пробегают неприятные мурашки. – Морских тварей. Ладно. Хватит болтать, продолжим.

Закинув горсть очищенного граната, начинаю подкладывать под мебель ткань и двигать ее в разные стороны. Первым делом хватаюсь за массивное кресло с вычурной резьбой и мягкой обивкой, украшенной кружевом. С кряхтением тащу его в дальний угол. Затем принимаюсь за позолоченные зеркала, они тяжёлые, но, к счастью, не такие громоздкие. Перетаскиваю и их, ставя рядом с креслом.

Пышный диванчик с кружевной накидкой и подушками, усыпанными оборками, отправляется туда же. Даже шкафчик, заставленный фарфоровыми статуэтками и украшенный гирляндами из искусственных цветов, не избегает моей участи. Я собираю платья, висящие на плечиках под шкафом, и переношу их к остальной мебели. Освобождаю пространство возле окна, создавая небольшой уголок для нарядов.

Адель стоит, наблюдая за моими действиями с легкой усмешкой.

– Ваш отец готовился к вашему приезду, госпожа, – говорит она, поправляя фартук. – По его приказу мы подготовили для вас комнату с отдельной большой гардеробной и уборной. Зачем вам это?

Я вздыхаю. Да, отец был щедр. Но его представления о комфорте немного расходятся с моими.

– Зато считай, что это родовые покои! – усмехаюсь я и подмигиваю служанке.

– Действительно, ведь тут жила госпожа... – недоговорив, служанка на отчего-то наклонила голову и замолчала.

Аделя развесила шторы, поменяла постельное, но комната осталась по-прежнему чужой и тяжелой, будто я живу в чьей-то памяти. Я стою посреди комнаты, вдыхая новый аромат тканей. Больше никаких тусклых тонов, никаких чужих запахов. Пожалуй, можно начинать перестановку.

Подкладываю под ножки тяжелого дивана лоскуты, оставшиеся от пошива нового балдахина, и, прикусив губу, толкаю. Мебель тяжело скрипит, но я стараюсь двигаться как можно тише, чтобы никого не разбудить. Забрасываю в рот сочную гранатовую косточку, продолжая работу. Понемногу все меняется. На полках размещаются мои гримуары, толстые книги в кожаных переплетах.

К ним придвигаю диван, а над небольшим столиком, который идеально вписался в угол, вешаю пейзаж. Чуть поодаль устанавливаю мольберт, прислоняю к нему недописанную картину. Рядом – столик с красками и кистями.

Стягиваю ковер с места, он тяжело шуршит по каменному полу. Под ним обнаруживается слой пыли, которую приходится вытирать влажной тряпкой. На освобожденное место перемещаю кровать. Тяжелая зараза! Пот стекает по вискам, но я не останавливаюсь. Над кроватью закрепляю новый балдахин из легкой, струящейся ткани. Комната наполняется нежным шелестом. Поддвигаю прикроватные тумбочки. Свечи гаснут то и дело, но я снова и снова зажигаю их от уголька в камине.

Наконец, очередь доходит до будуара, зеркальная поверхность отражает пляшущие язычки пламени. Рядом пристраиваю небольшой шкаф с моими платьями, а под ним – сундук, полный неразобранной мелочи из дома.

Отхожу к двери и оглядываю свою работу. В груди разливается теплое чувство удовлетворения. Это уже не чужая комната, тут поселилась душа, моя душа. Улыбаюсь своим мыслям и подхожу к мольберту. Я заслужила немножечко потворить. Открыв краски, улыбка медленно сползает.

Внутри плещется нечто расслоившееся – густая маслянистая жижа, отделившаяся от комковатого пигмента. Беру деревянную палочку, пытаюсь перемешать. Бесполезно. Масло предательски оседает на дно, оставляя сверху сухую, крошащуюся массу. Разочарованно вздыхаю и достаю кисть из единорожьего ворса. Окунаю ее в эту странную смесь, может хоть что-то этим выйдет нарисовать? Ворс начинает осыпаться, тонкие волоски падают на пол, в краску, мне на руку.

Что-то здесь не так. Они же новые.

В очередной раз черчу руну на предплечье и хриплым голосом бормочу:

– Пусть пигмент и основа, по зову стихий, разойдется в сосуде по воле моей!

Слова плетутся в воздухе, и вот уже краска в банке мутнеет, разделяясь на составляющие. И то, что я вижу, заставляет похолодеть. В самом низу, среди отделившегося масла, тонкой струйкой мерцает яд. Теперь понятно, почему ворс осыпался. В груди протяжно заныло. Родственники Целестина или его невеста? Нет, вряд ли они имели отношение к этим краскам. Это чья-то очень изощренная игра, и я в ней, похоже, пешка.

Ноги заплетаются, тело шатается. Усталость тянет вниз, словно к земле привязали груз. Кровь, потерянная за последние дни, дает о себе знать слабостью и головокружением. Еще не время сдаваться. Нужно узнать правду, докопаться до сути, и это желание пылает внутри ярче, чем слабость. Я должна выяснить, кто отравил мои краски. Кто пытался меня убить.

Достаю старинные часы, висящие на кожаном жгуте из сундука. Их серебряный корпус холодит кожу. На стекле вырисовую руну собственной кровью, шепчу заклинание:

– В роще зачата, в склепе сокрыта, ныне открыта, судьбой обвита – тайну краски, что убита, яви мне, нить времён сплетя, поведай путь её бытия!

Слова скользят по губам, и время вокруг меня сжимается, превращаясь в ленту. Сквозь пелену слабости вижу весь процесс создания красок. Вот мой учитель, склоняется над котлом. Его усталые морщинистые руки растирают пигменты, добавляют смолы и травы, вкладывая в каждый мазок частицу своей души. Вспоминаю, как впервые этими красками я нарисовала око дракона... И вот видение меняется. Краски открывает... моя мать. Ее лицо искажено ненавистью, в глазах плещется злоба. Она плюет в банку, добавляет какой-то порошок. Яд. Мои губы немеют от ужаса. Сквозь тишину видения прорывается ее голос, словно змеиное шипение:

–Ты все у меня отняла, дрянная девка! Все! Сдохни!

Зрение меркнет, земля уходит из-под ног. Я падаю на пол, не в силах удержаться. Слезы застилают глаза, перед ними все плывет. Тело вновь извивается в судорогах. Горло заполняет пена, не давая дышать. Мать... это она...